«…Явись, осуществись, Россия!» Андрей Белый в поисках будущего

Жители Лихова – темненькие фигурки, словно «какой-то шутник вычернил набеленные стены тенями» (397, СГ). И в Петербурге обитает особый род существ: не люди, не тени; производя поначалу впечатление трехмерных, они в конце концов превращаются в «черный контур», «листик темной, черной бумаги, неподвижно наклеенный на раме окна», или просто «слой копоти на луной освещенном стекле» (301), и наоборот: «Петербургские улицы обладают несомненнейшим свойством: превращают в тени прохожих; тени же петербургские улицы превращают в людей».

Характерный признак Лихова – огромное количество пыли в нем. В Петербурге, городе сыром, слякотном, пыль водится тоже, причём чаще всего оседает «на страницах кантовских комментарий» (145), на томах в кабинете сенатора, что указывает на подверженность нечистой силе прежде всего мышления.

В этом и заключается, по Белому, единственное существенное отличие новой, обращенной к Западу России от старой, допетровской – в той роли в жизни людей и в той власти над ними, какую приобрели после петровских реформ идеи: научные, философские, политические. Иначе и быть не могло, ведь сам Петербург – воплощенная идея Петра Первого. Отсюда и одна из главных задач, поставленных Белым перед собою, – показать те опасности, которые грозят людям, живущим под властью идей.

Образ основателя города

Создатель города появляется на страницах «Петербурга» в 2-х образах: один из них – Медный Всадник, другой – гигантского роста моряк, голландец. Уже поэтому можно сказать, что в образе основателя новой столицы Белый прежде всего подчеркивает двойственность, двусмысленность.

Двоится и образ Медного Всадника. Образ этот, как из двух половинок, складывается из характерных черт Кудеярова и Сухорукова.

Ср. две половины лица столяра: «одна сторона тебе хитро подмигивает, другая же всё что-то высматривает» – и «металл лица двоился двусмысленным выражением». Столяр в обычные дни бывал зеленый да хворый (322, СГ) – и зеленый цвет статуи; глаза столяра – «зеленые уголья» (314, СГ), а в глазах Медного Всадника «зеленоватая глубина» (306).

Ср. профессию Сухорукова – медник. Гостем названы оба (354, 356, СГ и главка «Гость» в «Петербурге»). Простертая рука Всадника (97–98) напоминает о многочисленных, запечатленных в «Серебряном голубе» жестах медника и столяра.

Занявшись изучением антропософии, А. Белый отметил: «Из столяра Кудеярова глядит… Люцифер…»[75]. Сухоруков же, утверждающий, что «греха нет: ничаво нет – ни церквы, ни судящего на небеси» (370, СГ), в антропософских терминах, одержим Ариманом. Согласно учению Р. Штайнера, влияние люциферических существ должно уравновешиваться действием ариманических, и достижение этого равновесия – первая цель, к которой следует стремиться вставшему на путь духовного ученичества. Однако в существе Медного Всадника эти два влияния не уравновешены, являются попеременно, и это придает его лицу «двусмысленное выражение»[76] (98). Поскольку, как уже упоминалось, одно из определений зла, по А. Белому, «двусмысленность»,[77] можно считать, что Медный Всадник в романе – олицетворение зла, попеременное явление Люцифера и Аримана.

Двойственность основателя Петербурга привела к раздвоению жителей города, причём раздвоение стало следствием влияния принесенных с Запада идей, в частности идеи общественного служения. Обе основные интерпретации этой идеи (революционные преобразования и охрана существующих порядков), по Белому, связаны с деятельностью Петра Первого. «С той чреватой поры, как примчался к невскому берегу металлический Всадник», всякий «житель империи» вольно или невольно стал приверженцем одного из двух общественных лагерей. С точки зрения автора «Петербурга», это привело к потере целостности личности, поскольку каждая из сторон (революционная или консервативная) требует от человека полного себе подчинения, в то время как личность не вмещается в узкие рамки ни государственной, ни антигосударственной идеологии.

Идея служения обществу как разрушение существующих форм

Свое отношение к революционно-террористическим идеям и организациям А. Белый выразил прежде всего через образ и судьбу Александра Ивановича Дудкина. Деятели, подобные Дудкину, говорят о своем стремлении принести пользу обществу, однако презирают людей, из которых общество состоит. Народ они пренебрежительно именуют «массой», отводя ему лишь роль инструмента: «…для нас… масса… превращается в исполнительный аппарат… где люди… – клавиатура, на которой пальцы пьяниста… летают свободно…» (84). А. Белому очевидно, что революционные движения раскалывают общество на части в соответствии с социальным положением и политическими взглядами людей. В результате люди начинают ненавидеть друг друга лишь потому, что принадлежат к разным общественным слоям. При таком подходе личность теряет свое значение и превращается составную часть одной из общественных групп.

В романе писатель разоблачает неистинность такого отношения к человеку, дважды сталкивая героев-антагонистов Дудкина и Аблеухова-старшего – сначала как революционера и сенатора (эта встреча вызывает в обоих смесь ненависти и ужаса), затем – как частных лиц в кабинете Николая Аполлоновича:

«Аполлон Аполлонович подал два своих пальца: те глаза не глядели ужасно; подлинно – то ли лицо на него поглядело на улице: Аполлон Аполлонович увидал перед собой только робкого человека, очевидно пришибленного нуждой.

Александр Иванович с жаром ухватился за пальцы сенатора; то, роковое, отлетело куда-то: Александр Иванович пред собой увидал только жалкого старика» (92, 93).

Таким образом, проблему взаимоотношений личности и общества Белый понимает по-пушкински,[78] но, в силу того что писателей разделяет почти столетие, автор «Петербурга» идет дальше создателя «Капитанской дочки». Общественные движения в изображении А. Белого «стеснительны» не только для их «противников и недостаточных доброжелателей», но и для самих участников движений, поскольку и внутри партии сохраняется функциональный подход к человеку.

Дудкин хвастает своей свободой: «…Я действую по своему усмотрению…» (82), – но признается, что одинок: «…круг лиц, стоящих со мною в человеческих отношениях, равен нулю…» (83), – и виновато в этом «общее дело»: «общее дело… давным-давно для меня превратилось в личное дело, не позволяющее мне видаться с другими: общее дело-то ведь и выключило меня из списка живых» (81).

Исполняя партийные поручения, Дудкин попал в ссылку; партия восхищалась им, его партийная кличка стала широко известна. Но о том, что сам он в это время в ссылке голодал, холодал и страдал от одиночества, партия «позабыла». Так Дудкин раздвоился[79]: «Александр Иванович Дудкин… отличался чрезмерной чувствительностью; Неуловимый же был холоден и жесток. Александр Иванович Дудкин отличался от природы ярко выраженной общительностью и был не прочь пожить в свое полное удовольствие. Неуловимый же должен быть аскетически молчаливым» (91). Чувствующая часть его существа с этого времени пребывала в застывшем состоянии («льды Якутской губернии… я… ношу в своем сердце…»; 85). Раздвоенный Дудкин, человек с замерзшей душой, создал теорию «здорового варварства», от которой один шаг до поклонения сатане.

Дудкин возненавидел «общее дело», потому что, работая для него, потерял самого себя: «Я – я: а мне говорят, будто я – не я, а какие-то мы»; «…Хочется, чтобы я – стало я… А тут мы…» (81, 88).

Та же «легкомысленная» партия поставила перед нечеловеческим выбором Николая Аполлоновича: отцеубийство или самоубийство. Отношение А. Белого к отцеубийству однозначно: взгляды всех основных героев романа на возникшую ситуацию совпадают. «Нет, нет, нет! Таких ужасов не бывает на свете; и зверей таких нет, кто бы мог заставить безумного сына на отца поднять руку», – думает Софья Петровна (172). «Подлость», – говорит Дудкин (255). А Сергей Сергеич Лихутин, сам находящийся в ссоре с отцом уже больше двух лет, поверив в способность Аблеухова сделать «это», смотрит на него как «на небывалое заморское диво, которому место в кунсткамере» (361).

У активистов движения, однако, данное Николаю Аполлоновичу поручение не вызывает отвращения, они приветствуют его: Варвара Соловьева Аблеухову «собирается предложить гражданский брак по свершении им ему предназначенной миссии» (115), – либо говорят о нём как об обычном партийном задании (Морковин) и потому в глазах автора романа становятся небывалыми существами, для наименования которых даже слово «звери» – слишком мягкое.

Таким образом, Белый показывает, что революционные идеи внутри партии имеют религиозный статус: соответствовать им члены партии и просто сочувствующие должны любой ценой, в том числе ценой разрыва человеческих, даже внутрисемейных связей и отказа от собственной личности. При этом верхушка партии давно осознала несостоятельность претензий партийных идей стать новым катехизисом: Дудкин во всем разуверился, «особа хохочет над общим их делом» (280), в него не верят «почти все идейные сотрудники партии»: «… всюду, всюду… одно сплошное мозговое расстройство, одна общая, тайная, неуловимо развитая провокация, вот такой вот под общим делом смешочек…» (89, 90). Религиозное принятие революционных идей вызывает у «деятелей небезызвестных движений» «мозговые расстройства», превращает их в душевнобольных.

Идея служения обществу как охрана существующего порядка

Однако влияние государственного аппарата на Аполлона Аполлоновича Аблеухова аналогично воздействию на Дудкина революционной партии.

Аблеухов-старший – прежде всего глава Учреждения. Как чиновник, он мыслит с предельной обобщенностью, а значит и отвлеченностью: «Общим признаком… сенатор привык наделять все предметы» (31). Окружающие, в его представлении, делятся на две группы: одна из них – «государственный человек», другая – «обыватель»: «… он вспомнил, что обыватель его собирается казнить позорною смертью…»; «всякий государственный человек есть герой…» (201). Отношение к людям государственных чиновников и революционеров одинаково по сути: люди для Аблеухова «толпа» (20), «точки на небосводе» (21), «что-то мелкое» (201). Сенатор либо вовсе не придает им значения, либо оценивает с точки зрения их общественных функций.

Но и общество относится к Аблеухову лишь как к чиновнику: все называют его «сенатором», соратников и недругов он имеет только как государственный человек, иных связей и отношений у него нет. Аполлон Аполлонович считает такое положение дел нормой и сам воспринимает себя прежде всего как чиновника высокого ранга: «Аполлон Аполлонович просто подумал, что какой-то бестактный шутник терроризирует его, царедворца, символическим цветом яркого своего плаща» (161). В дневниковых записях, а часто и в мыслях он называет себя «государственным человеком» (232).

Но слово «человек» здесь явно лишнее. Государству, показывает А. Белый, Аполлон Аполлонович-человек не нужен, нужна лишь его умственная деятельность. Душа, чувства для чиновника – атавизм, и вращатель государственного колеса Аблеухов всеми силами стремится скрыть, что у него есть сердце: «Аполлон Аполлонович… старался так пройти от гардин, чтобы его появленье в гостиной не выдало б странного поведения государственного человека. Аполлон Аполлонович от всех скрывал приступы сердечной болезни…» (165).

А оставляя общество, «Аполлон Аполлонович становился вдруг обывателем» (47). Аблеухов-обыватель – просто жалкий старик с глазами затравленной лани. Как обыватель «вспоминал он частенько…Анну Петровну» (86), как обыватель наводил свои справочки о сыне «окольным путем», как обыватель вел себя в комнате сына, где встретил Дудкина. Именно превращением в обывателя объясняется так поразившая Александра Ивановича перемена: «Пред собой видел он только добреющие морщинки; из добреющих тех морщинок поглядывали глаза: глаза затравленного: а рокочущий голос с надрывом что-то такое выкрикивал…» (93).

Снова А. Белый использует пушкинскую мысль и снова развивает её, в соответствии с современностью. В «Капитанской дочке» А.С. Пушкина спасение героев становится возможным благодаря тому, что Пугачев и Екатерина не только главы враждующих сторон, но и люди. С точки зрения Белого, сосуществование двух лиц в одном человеке есть двойничество, и ни один из двойников не может быть носителем истинно человеческого начала. Последним обладает только цельная личность. В самом деле, второе лицо сенатора (обыватель) так же малопривлекательно, как и первое (государственный человек). Именно в раздвоенности Аблеухова заключаются причины его разрыва с женой, непонимания с сыном и даже произошедшего в раннем детстве раздвоения Николая Аполлоновича (337).

Итак, служба государству разрушила личность сенатора Аблеухова и его семейную жизнь. А. Белый убежден, что подобным образом общество влияет не только на тех, кто принадлежит к числу вершителей судеб Империи, но и на занимающих совсем небольшой пост. Сергей Сергеевич Лихутин, подпоручик Гр-горийского полка, тоже раздвоен: он кроткий муж Софьи Петровны и бездумно исполняющий приказы «офицер-бурбон» (62), превыше всего ценящий свою честь офицера: «Скажет только: “Даю честное офицерское слово – быть тому-то, а тому – не бывать”. И – ни с места: непреклонность, жестокость какая-то» (68). Речь идет не о самоуважении и способности держать данное слово, а о норме поведения человека с определенным общественным положением.

Сергей Сергеевич – единственный из героев «Петербурга», которого мы видим за молитвой, но религия не спасает его от раздвоения, более того, она в какой-то мере является причиной превращения Лихутина в «двоицу». Одна из главных православных добродетелей – смирение и послушание, покорность воле Бога и тем, кто Его волю проводит на земле. Сергей Сергеевич Лихутин нарушил эту заповедь: два с половиной года назад, вопреки воле родителей, он женился на Софье Петровне и был за это проклят отцом. Для Белого связь родителей и детей очень важна, и, называя Лихутина именем его отца, писатель подчеркивает, что и для героя род, семья много значат. Вынужденный отказ от семьи и проклятие отцом «сродни отказу от ангела-хранителя, которого тотчас замещает искуситель-бес»[80]. С этих пор созерцание и воля героя вступают в противоречие, с этих пор начинается его раздвоение. Сергей Сергеевич, видя, к каким последствиям приводят его поступки, делается пассивен: предоставив жене полную свободу, сам поступает на службу, выбрав ту, на которой не требуется принимать самостоятельных решений[81], предпочитая плыть по течению.

Философские идеи

Николай Аблеухов, нигде не служащий, но посещающий собрания революционно настроенной молодежи, главный свой интерес полагает не в действительной жизни, а в сфере умственной, философской. Аблеухов-младший обожествляет мысль (238) и способность мыслить (41). Но увлечение неокантианством не только не способствует преодолению возникшей в детстве раздвоенности героя, но, напротив, приводит к окончательному распаду на «богоподобный лед» и «просто лягушечью слякоть».

Мышление приверженца Канта Аблеухова абстрактно, а «абстракция – злая мысль: её порожденье – злой мир… мир абстрактный есть призрак…Призрачность есть визитная карточка нам духа тьмы».[82] Неудивительно поэтому, что Аблеухов-сын от изучения абстракций переходит к пропаганде террора: Николай Аполлонович «у общих знакомых тогда читал рефератик, в котором ниспровергались все ценности», «густо сеял семя теорий о безумии всяческих жалостей».

Но в критический момент, получивший записку с приказанием убить отца, Николай Аполлонович обращается за помощью к философии, к своим теоретическим убеждениям и понимает их несостоятельность, неспособность помочь:

«На минуту Николай Аполлонович попытался вспомнить о трансцендентальных предметах, о том, что события этого бренного мира не посягают нисколько на бессмертие его центра и что даже мыслящий мозг лишь феномен сознания; что поскольку он, Николай Аполлонович, действует в этом мире, он – не он; и он – бренная оболочка; его подлинный дух-созерцатель всё так же способен осветить ему его путь: осветить ему его путь даже с этим; осветить даже… это… Но кругом встало это… И ничто не светило» (185).

Итак, Белый убежден, что раздвоение личности приобрело массовый характер вследствие поворота России в сторону Запада. Среди прочих средством показать это являются литературные и исторические ассоциации, вызываемые героями романа. Персонажи предшествующей литературы, созданные писателями-петербуржцами (Пушкиным, Гоголем, Достоевским) и действующие в Петербурге, тоже раздвоенные и/или раздавленные этим городом, оживают в героях Белого. Автор романа «Петербург», в отличие от русских классиков, оценивает двойничество однозначно отрицательно. Если Достоевский в одном из писем назвал двойственность «самой обыкновенной чертой у людей… не совсем, впрочем, обыкновенных», тем самым подчеркнув некую избранность тех, кому она свойственна, то, с точки зрения Белого, раздвоенностью отнюдь не стоит гордиться, от нее, напротив, всеми средствами надо стараться избавиться, поскольку она в состоянии погубить и отдельного человека, и всю страну.

Белый считает, что пришла пора решить проблемы, поставленные русской литературой и историей, или, напротив, перестать их решать, изменив положение дел так, чтобы вопросы эти перестали быть актуальными. На художественном уровне эта мысль выражена через мифологические параллели. Мифы, созданные в ту пору, когда человеку было свойственно слитное восприятие себя и мира, когда чувства и разум не были ещё разделены и тем более разведены, как теперь, в образной форме содержат глубокие, вечные истины, постижение которых и приведет к преображению мира и человека[83].

От литературы к мифу. Временное и вечное в героях «Петербурга»

Наибольшее количество связей с литературными персонажами XIX века и историческими лицами петровской России имеет Александр Иванович Дудкин. Начав свой путь сто лет назад на страницах пушкинской поэмы разночинцем Евгением, в безумии грозящим отомстить Медному Всаднику за свои несчастья, в последней фазе петербургской истории России он превращается в террориста, то есть переходит от угроз к действиям. Но борьба с Медным Всадником приводит героя к соединению с ним: в понимании Белого Всадник и Евгений – союзники «по своей губительной роли в судьбе России»[84]. Более того, в «Петербурге» эти герои не просто сообщники, их связывают родственные отношения,[85] т. к. деспотизм порождает терроризм.

Оба имени Дудкина: и настоящее, и поддельное – значимы в историческом контексте и ассоциируются с покушением на убийство: участие царевича Алексея в заговоре против Петра, причастность Александра Первого к убийству Павла. Убийцей становится и Дудкин. Белый предсказывает это в самом начале романа, описывая случайную уличную встречу сенатора Аблеухова с Дудкиным с опорой на эпизод из романа Достоевского «Идиот».

Ср. в «Петербурге»:

«…Аполлон Аполлонович…увидал с угла пару бешеных глаз… глаза узнали сенатора. И, узнавши, сбесились; может быть, глаза поджидали с угла. И, увидев, расширились, засветились, блеснули. Этот бешеный взгляд был сознательно брошенным взглядом…» (21) —

и в «Идиоте»:

Мышкину «вдруг померещился странный, горячий взгляд чьих-то двух глаз, в толпе». Он «случайно обернулся к нему (Рогожину. – М.С.) и остановился под впечатлением чрезвычайно странного и тяжелого его взгляда… Он некоторое время смотрел Рогожину прямо в глаза; они ещё как бы сильнее блеснули в первое мгновение». «Два давешних глаза, те самые, вдруг встретились с его взглядом. (…) Глаза Рогожина засверкали, и бешеная улыбка исказила его лицо».

Близкий Белому по мировосприятию А. Блок охарактеризовал внешность Рогожина как «самое страшное лицо, воплощение хаоса и небытия» («Безвременье»). Явно согласный с этим определением, Белый, однако, превращает хаос, взирающий из Дудкина на Аблеухова, в характерную черту самого Петербурга: «В ту же четверть секунды сенатор увидел в глазах незнакомца – ту самую бескрайность хаоса, из которой исконно сенаторский дом дозирает туманная, многотрубная даль…» (22).

Дудкин – идейный провокатор, как Николай Ставрогин[86].

Как у Раскольникова, у Дудкина доброе, в сущности, сердце, как Раскольников, он живет в нищете, одинок и находится в тупике вследствие увлечения ложной теорией. Но Белый усиливает склонность героя к мистике. Рассеянность Дудкина, его вникание в каждый случайно услышанный обрывок фразы могут быть объяснены через аналогию с героем Достоевского, который однажды в кабачке услышал в высшей степени важный для себя разговор. Так и Дудкин всё силится расслышать в окружающем шуме какую-то жизненно важную истину.

Дудкин, единственный из главных героев, «гибнет без возврата», поскольку порожден ныне завершающимся периодом русской истории. Единственный мифологический герой, с которым ассоциируется Дудкин, – Дионис, но и эта ассоциация неполная.

Параллель Дудкин – Дионис правомерна из-за неприятия героем «Петербурга» Аполлона Аблеухова, но прежде всего вследствие пристрастия Александра Ивановича к алкоголю, создания им теории о необходимости разрушить культуру и «открыто быть с хаосом», приступов помешательства, окончившихся полным безумием, и общей трагичности его судьбы. Однако увлечение революционной деятельностью лишает героя черт, которые составляют главное положительное содержание мифологемы Диониса: свободы и радости бытия. В этом причины безвозвратной гибели Дудкина.

Множество литературных и исторических ассоциаций вызывает также образ Аполлона Аблеухова. Это и гоголевские герои[87], и А.А. Каренин Льва Толстого,[88] и К.П. Победоносцев, и др.[89] Но к концу романа герой меняется, и практически все литературные и исторические параллели утрачиваются: обыватель в нём мирится с государственным человеком, Каренин – с вернувшейся женой, ледяная рука, сжимавшая сердце, тает, герой оставляет службу. Из мифологических же ассоциаций, которых образ тоже вызывает немало,[90] сохраняются те, которые несут положительный смысл.

В мифологеме Аполлона в начале романа на первый план выдвинуто значение «губитель». Именно так оценивает Белый деятельность Аблеухова-старшего по отношению к «обывателям», т. е. большей части населения России. С целью подчеркнуть это значение писатель помещает в доме на набережной статую Ниобеи – памятник одному из злых деяний бога Аполлона. То же назначение имеет и другое украшение дома – картина, изображающая Наполеона. Упомянутая уже на первых страницах романа «уменьшенная копия с картины Давида “Distribution des aigles par Napoleon premier”» (13) явно содержит намек на Аблеухова, государственного деятеля, как «уменьшенную копию» с Наполеона, тем более что, по одной из версий, «имя Наполеон – это Аполлон в корсиканском произношении: “O`N`Apolio”»[91]. В упоминании об одежде Наполеона – «Картина изображала великого Императора в венке и горностайной порфире» (13) – также можно видеть желание автора вызвать ассоциации с богом Аполлоном, так как именно с последним связан обычай венчать победителя лавровым венком.

Вместе с тем Наполеон на картине венком и позой: «…к пернатому собранию маршалов простирал свою руку Император…» (13) – напоминает и Медного Всадника. Намек на последнего скрыт также в статуе Ниобеи, поскольку именно Всаднику в романе приписывается возглас: «Я гублю без возврата». Но важно заметить, что ассоциации Аблеухов – Наполеон и Аблеухов – Медный Всадник в романе восходят к параллели Аблеухов – бог Аполлон, заданной именем героя, в котором содержится и намек на возможность преображения: Аполлон – бог Солнца, символ полноты бытия, личного творчества. Освободившись от исторического, герой «Петербурга» освобождается и от «отрицательного» Аполлона, Аполлона-губителя[92]. Так автор показывает, что божественная основа личности Аблеухова значительному искажению не подверглась и, значит, Аблеухов как тип не принадлежит исключительно петербургскому периоду истории России.

Настойчивая ассоциация Аблеухов-старший – Сатурн (старость, смерть, судьба, суд, цивилизация, черный цвет – понятия, относимые к архетипу Сатурна; Сатурн в мифологии символизирует также всякого рода ограничения, в том числе и ограниченность интересов исключительно земными делами)[93], позволяет, по нашему мнению, рассматривать взаимоотношения отца и сына Аблеуховых не столько как воспроизведение ситуаций российской истории (если бы один из Аблеуховых воплотил свои «отвлеченные кабинетные рассуждения», то Николай Аполлонович стал бы отцеубийцей, как Александр Первый, или Аполлон Аполлонович уподобился бы Петру Первому, который, согласно распространенному мнению, лично участвовал в пытках собственного сына), сколько повторением мифа о Сатурне-Кроносе, который пожирал своих детей (ср.117) и был, в свою очередь, свергнут собственным сыном (ср. 225).

Николай Аполлонович и вне отношений с отцом имеет приблизительно столько же литературных корней, сколько мифологических: этот герой «Петербурга» ассоциируется с Николаем Ставрогиным, с колдуном из «Страшной мести» Гоголя и Башмачкиным из его же «Шинели», а также с балаганным Петрушкой[94] (226, 319), Атлантом (242), Дионисом, Аполлоном. Поскольку в качестве колдуна (демона) и в качестве Ставрогина, с которым его роднят не только двойственность в лице, но и странные поступки, Николай Аполлонович выступает прежде всего в любовном сюжете, то, значит, от возможности или невозможности рассматривать его отношения с Софьей Петровной вне литературных и исторических аналогий зависит ответ на вопрос: кем считает Аблеухова-младшего сам Белый – продуктом петербургской эпохи или общечеловеческим типом, т. е. возможно ли возрождение героя?

Любовный треугольник «Лихутин – Лихутина – Аблеухов» соответствует нарисованному в «Бесах»: «Маврикий Николаевич – Лиза Тушина – Ставрогин»[95]. В связи с этим мысль Софьи Петровны о том, что «было что-то сходное с Лизой в этом её положении (что было сходного – этого точно она не могла бы сказать)…» (129), хотя Лихутина имеет в виду героиню «Пиковой дамы», может быть воспринята как намек писателя на Лизу Тушину, ситуативное сходство с которой очевидно.

Но чувства Аблеухова к Софье Петровне возникли лишь потому, что он лишился материнской любви. На это указывают в романе и временное совпадение: когда два с половиной года назад Анна Петровна уехала из Петербурга, Николай Аполлонович познакомился с Софьей Петровной, – и поразительное внешнее сходство героинь: можно сказать, что Анна Петровна – это Софья Петровна тридцать лет спустя.

Ср.:

у Софьи Петровны «глазищи темно-синего цвета… косили» (58) – у Анны Петровны «лазурью наполненные» глаза косят в минуты волнения (409);

«роскошные формы» Лихутиной обозначали «угрозу: преждевременную полноту» (59) – Аблеухова – «полная дама» (149);

«над губками Софьи Петровны обозначался пушок, угрожавший ей к старости настоящими усиками» (58) – «явственно отметились усики» (150) на лице Анны Петровны[96].

Следовательно, в Лихутиной Николай Аполлонович подсознательно ищет замену ушедшей матери, и романная ситуация превращается в вариацию на тему древнегреческой трагедии о царе Эдипе. Забвение Аблеуховым своих чувств к Софье Петровне с возвращением Анны Петровны подтверждает эту версию.

* * *

Итак, возможность интерпретировать взаимоотношения героев и их поступки с опорой на миф означает возможность восстановления внутренней целостности персонажей. Вообще миф – это иллюстрация духовных событий, и потому осмысление мифов – работа, ведущая к духовному совершенствованию человека. Возможно, поэтому в романе Белого миф не только одно из средств создания образов персонажей. Мифологическую основу имеют также некоторые пейзажные детали.

В мифологиях боги часто антропоморфны, а мир иногда изображается как божественный организм: небо – голова демиурга, облака – его мысли[97], моря и реки – кровь, земля – тело. В подобных представлениях воплощается мысль о сходстве между устройством и развитием мира и человека – мысль, которую, разумеется вне мифологической образной формы, высказывали, и не раз, философы позднейших эпох (отметим в частности важных для нашего исследования Вл. Соловьева и Р. Штайнера). Кроме того, природные стихии в мифологии соотносимы с человеческими свойствами. Например, небо, воздух – символ мысли, вода – чувств, эмоций, солнечный свет ассоциируется с разумным сознанием, лунный – с интуицией. Небо и вода, солнце и луна в мифах обычно противопоставлены друг другу, но мифы фиксируют и существующую между ними связь: например, верховный индуистский бог Варуна, обитающий на небе, проливает дожди, прокладывает русла рек. Луна и Солнце представляются глазами неба либо, в более позднюю эпоху, как боги-близнецы. Так мифы говорят о необходимости объединения человеческих способностей ради достижения гармонии[98].

От Луны к Солнцу. Некоторые особенности пейзажа

Поскольку облака – символ мысли, первое же упоминание о них в романе: «…Вставал Петербург в волне облаков» (20) – рисует столицу как город идей, причём идей западных («из свинцовых пространств балтийских и немецких морей»). Острова сановнику Аблеухову представляются «волной набегающих облаков», «угрожающих столице Империи»; жителям островов, в свою очередь, облака закрывают центр города, и «нетопыриным крылом облаков» разлетаются по России исходящие из центра циркуляры. Это говорит о том, что «идейные разногласия», лежащие в основе социальных противоречий, надуманны. Источник их – «мозговая игра»; эта существеннейшая особенность петербургской жизни чрезвычайно осложняет существование горожан и всей России.

Облака в Петербурге имеют причудливые, даже страшные очертания («клочковатые руки», «туманные пряди каких-то ведьмовских кос»), что, очевидно, говорит о подверженности мышления нечистой силе. Неслучайно облаком в романе названо не только природное явление – речь идет и об облаке недобрых мыслей («…если гнусны твои мысли… то “вдруг”… всюду тебе начинает предшествовать, вызывая у постороннего наблюдателя впечатление, будто ты занавешен от взора черным, взору невидимым облаком…»), и об облаке подозрений («Александр Иванович тут почувствовал за собой незнаемую вину; посмотрел, и будто бы облако понависло над ним, окуривая его из того направления, где сидела особа, и выкуриваясь из особы»), и об облаке пыли, с которым после бессонной ночи самозабвенно борется сенатор Аблеухов.

Облака в пейзаже часто соседствуют с луной. Прежде всего, поскольку свет луны в облаках – постоянная деталь пейзажа, видимого Дудкиным,[99] луна воспринимается как символ больного, слабого сознания:

«сознание угасало (точно свет луны в облаках)…»; «Он был в просвете, как месяц, светящий далеко, – спереди отбегающих туч; и как месяц, светило сознание, озаряя так душу, как озаряются месяцем лабиринты проспектов».

Вместе с тем лунный свет означает интуитивное озарение, прозрение будущего:

«Бирюзовый прорыв несся по небу; а навстречу ему полетело сквозь тучи пятно горящего фосфора, неожиданно превратившись там в сплошной яркоблистающий месяц; на мгновенье всё вспыхнуло:

Судьбы людские Александру Ивановичу на мгновение осветились отчетливо: можно было увидеть, что будет, можно было узнать, чему никогда не бывать: так всё стало ясно; казалося, прояснялась судьба; но в судьбу свою он взглянуть побоялся; стоял пред судьбой потрясенный, взволнованный, переживая тоску.

И – месяц врезался в облако…» (99).

Луна в «Петербурге» связана также с фосфоресцирующим Медным Всадником:

«Снова бешено понеслись облака клочковатые руки; понеслися туманные пряди все каких-то ведьмовских кос; и двусмысленно замаячило среди них пятно горящее фосфора…» (99).

Именно свет луны превращает Всадника в «громадное тело, горящее фосфором»: «Вдруг тучи разорвались, и зеленым дымком распаявшейся меди закурились под месяцем облака…»; «Металлический Гость, раскалившийся под луной тысячеградусным жаром, теперь сидел перед ним опаляющий, красно-багровый». Когда Всадник является на чердак к Дудкину, за ним открываются «купоросного цвета» «пространства луны»:

«Раскололась и хряснула дверь… меланхолически тусклости проливались оттуда дымными, раззелеными клубами; там пространства луны начинались – от раздробленной двери, с площадки, так что самая чердачная комната открывалась в неизъяснимости, посередине ж дверного порога, из разорванных стен, пропускающих купоросного цвета пространства, – наклонивши венчанную, позеленевшую голову, простирая тяжелую позеленевшую руку, стояло громадное тело, горящее фосфором» (310).

И так как Медный Всадник в романе символизирует зло, «пространства Луны» воспринимаются как обитель зла.

Когда же к облакам и луне добавляется упоминание о воде, такой пейзаж говорит об одержимости человека нечистой силой. В таком состоянии, по Белому, совершаются преступления: дворец, в котором в лунную ночь был убит император Павел, стоит на берегу канала (359, 360); из окон дачки, где в залитой лунным сиянием комнате (392) Дудкин убивает Липпанченко, видно море (273)[100].

Иногда из облаков проливается дождь – символ освобождения души от оков рассудка. Таков дождь, начавшийся после разговора Николая Аполлоновича с Морковиным, а на другой день – с Дудкиным (в это же время, пишет автор об Аблеухове, «сердце его… стало медленно плавиться…»; 321).

Позднее дождь переходит в «свистопляску», что говорит не только о сильнейшем эмоциональном потрясении, переживаемом Николаем Аблеуховым (в это время он встретился с Лихутиным), но и о проходящей в это время забастовке. Связать эти события можно на том основании, что, характеризуя толпу, Белый не раз использует водные метафоры и сравнения: «многотысячные рои котелков вставали как волны…» (258), «хлынула толпа» (332), «многоножка людская здесь текла» (332) и др.

После дождя появляется солнце («…из разорванных туч бледный солнечный диск пролился на мгновение палевым отсветом – на дома, на зеркальные стекла, на котелки, на околыши»), и это значит, что из соединения способности мыслить с эмоциональной составляющей вырастает сознание – высшая форма психической активности человека, включающая в себя не только осмысление объекта, но и его чувственное восприятие.

Параллель «солнце – сознание» проводится в самом начале романа: «…сознание Николая Аполлоновича, отделясь от тела…соединялося с электрической лампочкой… называемой “с о л н ц е м с о з н а н и я”» (42). Моменты эмоционального потрясения сопровождаются для героя ощущением угасания светила, наступления темноты: сознание «тщетно тщилось светить; оно не светило; как была ужасная темнота, так темнота и осталась…» (185).

Дудкин солнца не видит вовсе: даже то утро, которое описано в предыдущей и следующей главах как ясное, для Дудкина «тусклое петербургское утро» (246). Постоянное напоминание о сгущающейся темноте в главках, рассказывающих о посещении Александром Ивановичем Липпанченко (271, 273, 281, 288), указывает на постепенное замутнение сознания Дудкина: «Темнота напала… в темноте посиживал Александр Иванович – один-одинешенек; темнота вошла в его душу: он – плакал» (288).

Появление солнца, свет его сквозь облачка – знак того, что герою (героине) открывается истина:

«Там за окнами брызнули легчайшие пламена, и вдруг всё просветилось, как вошла в пламена розоватая рябь облачков, будто сеть перламутринок; и в разрывах той сети теперь голубело чуть-чуть: голубело такое всё нежное; всё наполнилось трепетной робостью; всё наполнилось удивленным вопросом: “Да как же? А как же? Разве я – не сияю?” Там на окнах, на шпицах намечался всё более трепет; там на шпицах высоких высоко рубинился блеск. Над душою её (Софьи Петровны. – М.С.) вдруг прошлись легчайшие голоса: и ей всё просветилось, как на серую петлю пал из окна бледно-розовый, бледно-ковровый косяк от луча встающего солнца. Её сердце наполнилось неожиданным трепетом и удивленным вопросом: “Да как же? А как же? Почему я забыла?”» (199).

По отношению героев к солнцу можно понять, в каком состоянии они находятся. Например, после ночи у Цукатовых Аполлон Аполлонович спокойно воспринимает солнечное утро: он «шел… по набережной, созерцая там, на Неве, пучину червонного золота…» (220), – потому что уже принял сознательное решение. Николая Аполлоновича в это же утро солнце прямо-таки угнетает («…Солнце ему показалось громаднейшим тысячелапым тарантулом… И невольно Николай Аполлонович зажмурил глаза…»; 230), потому что для него в это время осмысление происходящего невозможно: в этом случае он должен был бы признать себя негодяем.

Нежелание или неспособность Николая Аполлоновича увидеть солнце: несмотря на ясное утро, рассматривая бомбу, он зажигает свет (235), – может быть интерпретировано и как попытки героя, вопреки очевидности, логически убедить себя в том, что взорвать бомбу необходимо, и как свидетельство того, что Аблеухов, заводя часовой механизм бомбы, не отдавал себе отчета в том, что делает.

Наконец, солнце как символ сознания называется необходимым условием спасения России:

«Если, Солнце, ты не взойдешь, то, о, Солнце, под монгольской тяжелой пятой опустятся европейские берега, и над этими берегами закурчавится пена; земнородные существа вновь опустятся к дну океанов – в прародимые, в давно забытые хаосы…

Встань, о, Солнце!» (98)

В Эпилоге Аблеуховы, и отец, и сын, почти всё время проводят вне помещений, не чуждаясь солнца: лицо Николая Аполлоновича «покрылось загаром» (426), Аполлон Аполлонович сидит «в кресле, на самом припеке» (426), что явно говорит о сознательности жизни каждого из них. Кроме того, в Эпилоге упоминаются все те детали, на которых строился пейзаж основной части романа («Февральское солнце на склоне», «скоро уж из залива к берегу прилетят паруса», «лунный блеск косяков», «синева и барашки»), что также означает обретение героями внутренней цельности и гармонии.

Стиль романа

Отличительная особенность второго романа А. Белого состоит в том, что в «Петербурге» вся окружающая действительность описывается глазами действующего в той или иной ситуации героя[101]. Особенности мировоззрения героя и перемены, в нём происходящие, находят отражение в стиле повествования о нем.

Для фрагментов романа, посвященных Аблеухову-чиновнику, для которого не существует ни чувств, ни эмоций, типичны короткие фразы, деловая лексика и книжные обороты: «Аполлон Аполлонович только раз вошел в мелочи жизни: он однажды проделал ревизию своему инвентарю; инвентарь был регистрирован в порядке и установлена номенклатура всех полок и полочек; появились полочки под литерами: а, бе, це; а четыре стороны полочек приняли обозначение четырех сторон света» (11).

Методичное следование правилам, стремление Аблеухова-старшего к порядку выражает приём синтаксического параллелизма: «Раздевался Аполлон Аполлонович сам. Аккуратнейшим образом скидывал свой халат; аккуратнейшим образом его складывал, с ловкостью полагая халат на стул; аккуратнейшим образом скидывал пиджачок и свои миньятюрные брючки…» (137).

Все эти особенности говорят о том, что сенатор воспринимает не мир, а только его основы, скелет, остов.

О Николае Аполлоновиче-теоретике Белый пишет, используя научные слова и выражения, большей частью абстракции: «серия из центра истекающих логических предпосылок», вселенная, «циклически протекающая во всех эонах времени» (41), и др. Тем самым писатель подчеркивает оторванность героя от реальности и погруженность в беспредметное.

Краткость отличает описания подпоручика Лихутина: «Был ещё один посетитель Софьи Петровны Лихутиной; офицер: Сергей Сергеевич Лихутин; собственно говоря, это был её муж; он заведовал где-то там провиантом; рано поутру уходил он из дому; появлялся дома не ранее полуночи…» (62), – который, как офицер, не считал возможным для себя выражать свои чувства.

Основные признаки текста, связанного с Дудкиным, – множество определений (предметов и действий) и вообще второстепенных членов предложения:

«Затем, закрыв дверь, медленно стал незнакомец спускаться; он сходил с высоты пяти этажей, осторожно ступая по лестнице; в руке у него равномерно качался не то чтобы маленький, и всё же не очень большой узелочек, перевязанный грязной салфеткой с красными каймами из линючих фазанов» (18).

Такое построение текста отражает мировосприятие Дудкина, чьё впечатление о человеке или вещи никогда не бывает цельным; человек для него – сочетание деталей: «Это ухо и этот череп!» (23). На страницах романа, где появляется Дудкин, Белый не просто фиксирует детали окружающей обстановки, но тщательно описывает все находящиеся вокруг предметы (25–26 и др.). При этом неспособность сосредоточиться на чем-то одном выражается большим количеством повторов и вводных слов: