«…Явись, осуществись, Россия!» Андрей Белый в поисках будущего

Р. Штайнер в своем исследовании «Христианство как мистический факт и мистерии древности», с которым Белый ко времени создания «Голубя» был знаком, пишет: «Посвящению (в мистерии. – М.С.) должен был предшествовать особый образ жизни… пост, уединение, очистительные обряды и известные душевные упражнения»[46].

«С приходом столяра все разошлись: пора было сосредоточиться; одиноко сперва помолиться молитвой, отмыть свою душу от вседневной суеты» (105), так как «только молитва, пост да чаянье святости, плоть истончая, самое телесное зрение наделяют зрением духовным» (273) – говорится в романе.

Сходно описаны переживания участников действа.

«Ужас и восторг переживал мист при посвящении», – пишет Р. Штайнер[47].

На «до ужаса восхищенное» лицо столяра во время молитвы «невозможно взглянуть, и не поддаться, не ахнуть восторгом, не закричать в ужасе…» – сказано в романе.

Во время действа в Кудеярова «влилось и расплавило светом ветхие эти черты иное, живое солнце, иная, живая молитва, иной, ещё в мир не сошедший, но уже грядущий в мир Лик – Лик Духов…Свет, исходивший из глаз, растопил лик, пролился на белые одежды одинокого молитвенника…» (109) – и эти перемены напоминают преображение посвященных нисшедшим на них духом.

Молитва столяра преображает и голубей: «Силы небесные, что за лица! Никто, никогда, нигде таких лиц не видал: не лица, а солнца; ещё за час до того, безобразные, грязные, скотские у них были лица, но теперь эти лица на всё струят чистую, как снег, и как солнце, ясную свою прохладу…» (111). Действо (или, как оно названо в романе, «деланье») открывает путь в иное пространство, в иной мир: «Если бы в сей час взломать дверь, да войти в баню, – грязные стены увидишь, да лавки, а ещё, пожалуй, услышишь сверчка: а люди, свечи, цветы и светильники – вот скажи, где всё это? Знать вышли себе из бани каким потайным ходом, да гуляют по небу, райский цвет собирают, беседуют с ангелом» (113).

Как в мистериях, согласно ЭСБЭ, «обыкновенно различались две степени – предварительное посвящение, делавшее участника мистом (μύστις), и окончательное созерцание мистерии (έποπτεία), делавшее его эпоптом», так в согласии столяра были простые голуби и, так сказать, ближний круг. Членам последнего позволялось больше, «деланья» с их участием проходили по-другому.

Так, например, в Духов день на радение в еропегинской бане собралось множество голубей (условно говоря, посвященных первой ступени), и служба включала в себя чтение молитв столяром и ведение хороводов: «уже они кружатся, взявшись за руки, вокруг столяра хороводом; тихо, строго и чинно ходят: не пляшут, – им плясать не дозволено; бедствие может великое приключиться от пляса: не пляшут, а ходят, хоровод водят, тихую такую песенку заводят:

Светел, ой светел, воздух холубой,В воздухе том светел дух дорогой.

Так себе – поют…». Происходящие вокруг перемены видеть голубям тоже запрещено: «И в потолок уже вовсе бессильно простирает ладони молитвенник – глядите: потолка вовсе нет: будто пошел потолок иконописью: синькою там намазано небо с сусалом проставленными звездами. Почто же оно высоко-высоко: да и вовсе то новое небо, и видит его – столяр; только братия не видит: строго-настрого заказал им столяр по сторонам озираться…» (112).

Иначе проходят деланья в столяровой избе: здесь и пьют вино, и поют задорные песни, напоминающие частушки, и пляшут. «Друг на друга глазами блеснули; пьяные счастьем смеются, плюются; загрохотал басом космач; все плеснули в ладоши, пошла в пляс Матрёнка… Топотом, рокотом, щекотом себя услаждают, смеются; блестят зубы, блестят очи; Матрёнка юбки задрала и отделывает стрекоча-ягоча; слепнут очи от этих молитвой озаренных тел… Космач перед Матрёной пустился вприсядку» (342).

Индивидуальная «работа» Кудеярова с Матрёной ещё сильнее отличается от коллективных радений. Общим остается лишь то, что вследствие выполнения некоторых действий участники делания переживают нечто особенное.

Дарьяльскому нравится, что службы включают в себя пляски, песни, смех, но человек посторонний не видит в этом проявления духовности:

«…“Будут райские дни…” – говорит Дарьяльский дьячку.

– Хе-хе-хе: будет великое пьянство! Давненько, поди, батя не отплясывал “Персидского марша”: завтра, поди, гитара затрынкает…

– Ну, и пусть трынкает! (…) Пусть, голубчик, поп-то повеселится, попляшет: дух в нём взыграет и возьмет поп гитару.

– Хе-хе-хе: от винца-с, Петр Петрович, от винца-с, – не от духа…

Но Петр не слушает: он в священном восторге.

– А я вам говорю, Александр Николаевич, поп пойдет в пляс во славу Божию…

– Христос с вами, Петр Петрович, какая там слава Божья: едак всякий пьяница, гласящий из кабака, – глашатай: так ведь это бывает у хлыстов, ни у кого иного; срамное веселие свое почитают за духовное озаренье…» (329).

И хотя это критическое замечание писатель передает дьячку, которому «по должности положено» осуждать сектантов, оно оказывается справедливым: дальнейшее сопоставление обнаруживает целый ряд принципиальных различий между мистериями и кудеяровскими деланьями.

Во-первых, прежде посвящения будущий мист должен был полностью подчинить духу свою низшую природу. Столяр же, используя голубей по своему произволу, поощряя распутство и пьянство (Аннушка-Голубятня и Еропегин, Дарьяльский и Матрёна), скорее, наоборот, усиливает зависимость сектантов от низшей природы.

К мистериям допускались только наиболее подготовленные, духовно развитые люди, столяр же отбирает «человечков» исходя из потенциальной полезности их для себя и согласия: купчиха Еропегина привлекается, потому что богата, Дарьяльский заинтересовывает столяра своей «духовной плотью».

Во-вторых, участники мистерий вполне понимали сущность происходящего с ними, в то время как «голуби» участвуют в раденьях пассивно, являясь лишь «объектами» кудеяровских деланий, преображаясь его светом. Ср., например: «Дико блещет очами столяр; к окну его колченогие ноги несут, он руками цепляется за Матрёну и тащит её за собой к окну», – и через две строчки о Матрёне: «…дико блещет она очами; её слабовольные ноги к окну понесли…» (308).

Многим из «голубей» не ясно и в чем состоит суть их согласия. Так, нищий Абрам, с которым столяр идет в Лихов, пытается уточнить у Кудеярова, кто такие голуби и как ими становятся, – показательный вопрос для того, кто не только сам голубь, но и «язык всех вестей среди братий согласия Голубя». На слова «Верного Столба» Абрама: «…голубинину лику…сподобится всякий, ежели бросит он имущество… и пойдет бродить по Рассеюшке, воздухом надышится вольным: духовные стихи али моленья, можно сказать, что плод духовный, индо дыхание уст, воздух приявших; то и есть таинство, которое люд прочь с места родного гонит…» – столяр отвечает: «Ну, это ты, брат Абрам, зря: хошь Столб ты и Верный, да язычок твой неверный…» (81,82). И Абрам сразу соглашается: «Мы – что, тебе знать: ты – голова…» Получается, что вступивший в секту человек не должен рассуждать, думать – это привилегия духовного лидера. Ср. слова Кудеярова о Дарьяльском: «…и йён всё о тайнах, да йён из господ; не может обмозговать йён, кака така тайна: оттого, што учился – ум за разум зашел; а тайны нонече с нашим с братом, с мужиком: сердцем учуял йён, да видно – не по мозгам» (86).

И наконец, голубиные «деланья» отличаются от древних мистерий своим назначением. Целью и смыслом последних было пробуждение божественного в человеческой душе. Дарьяльский же по прошествии некоторого времени, проведенного в секте, вообще перестает чувствовать в себе душу: «Диковинная вещь: и своей-то души Петр давненько что-то не ощущал, не осязал; верно, что обмерла Петрова душа, своему господину не подавала голосу: все-то внутри его оказывалось таким и пустым, и порожним…»

«Преображения» голубей, происходящие во время службы, очень кратковременны, и по окончании молений голуби не только не чувствуют себя обновленными, но оказываются неспособными даже к исполнению ежедневных дел: «… из ворот выходили зеленые, хмурые люди, безмолвно, безжизненно расходясь по домам»; Дарьяльский после радений «с тупой болью головы… вставал, с тошнотою, с пресыщеньем душевным, – и всё, что случалось с ним накануне, теперь казалось ему мерзким, стыдным и страшным». Мист же после посвящения становился другим человеком: «…перед нами стоит уже иная, преображенная личность… Не только образно, но и в высшем реальном смысле она является… пробудившейся к новой, высшей жизни»[48].

Мистерии, как известно, существовали задолго до Рождества Христова, а после этого важнейшего в истории человечества события постепенно, за несколько столетий, по мере распространения христианства, сошли на нет. С точки зрения Р. Штайнера, после пришествия Христа надобность в мистериях попросту отпала, поскольку Иисус Христос – «Единственный в своем роде посвященный» – вынес в мир то, что избранные переживали в храме мистерий. «Он не мог дать сразу этой своей общине сами переживания мистерий… Но Он хотел всем дать уверенность в той истине, которая созерцалась в мистериях. … В форме доверия хотел Он вложить в сердца непоколебимую уверенность в существовании божественного. … «Сын Человеческий пришел для того, чтобы найти и спасти погибших». Получить некоторый доступ к плодам мистерий должны были отныне и те, кто ещё не могли принять участия в посвящении… Для Иисуса было не столь важно, как далеко тот или иной человек войдет в царство духа, но для Него важно было, чтобы все получили уверенность в существовании такого духовного царства»[49]. Таким образом, для мистов Иисус Единствен.

Сектанты о Христе не упоминают вовсе. При описании голубиных служб возникают евангельские образы, метонимически отсылающие к Иисусу (Фаворские небеса и Кана Галилейская, Спасов лик, благословляющий хлебы), но имени Его нет.

Зато во время «деланья» накануне не упомянутого в романе Второго Спаса, совпадающего с праздником Преображения Господня, в присутствии Дарьяльского, Матрёны и Космача «преображается» Кудеяров. Это очевидное пародирование ситуации, описанной в Евангелии: «Взял Иисус Петра, Иакова и Иоанна, брата его, и возвел их на гору высокую одних, и преобразился перед ними: и просияло лице Его как солнце, одежды же Его сделались белыми как свет. (…) Облако светлое осенило их; и се, глас из облака глаголющий: Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение…»[50].

Ср.: «Ярче солнца, отдаваясь в трех лицах, лицо осветилось Митрия Мироновича Кудеярова, столяра»; «Стоит изба в воздухе. Все прегрешения – там остались, внизу… А столяр-то уже на ногах, поднимает светлую руку над ними; будто он – будто не он, будто говорит, а будто и нет: так себе, в воздухе слова совершаются: «Что видите, детушки, ныне – в том отныне пребываю я и до века, ибо я к вам посланный в мир оттуда, где пребываю до века, совершить то, что подобает. Веселитесь, пойте, пляшите, ибо все спасены благодатью»… Так слышится Петру, только это не слова столяра; так себе завелись в воздухе».

В другом эпизоде в положении искушаемого дьяволом Иисуса оказывается Дарьяльский:

«…Из нищенской груди тяжелое вырвалось, душу мутнящее слово; тянет да тянет нараспев соблазнительные слова:

– Вот ошшо прибаутки песельные у нас сладки; а службы – тех песен слаще; с поцелуями, с красными причитаньями; вот ошшо у нас женки с хрудями сахарными; а тая одежа служебная снегов белей; все друх с дружкою разговаривам про врата адамантовы, да про край слаботный.

– Вот ошшо величат холубями нас; и по всей-то краине мы разлетамся, друх; вот ошшо середь нас живет набольший: матерый сам, холубь сизокрылый; оттого пошел по Руси бунт-свят, шта бунтарствует вольно казачество под синим под небушком.

– Вот ошшо те казаки слаботные – перво-наперво; то касаточки-пташечки, разнесут они по Руси Свят-Дух; как пройдут по землице-то ропотом, так за ними холуби вылетят.

– Вот ошшо…

– Довольно, я – ваш.

– За тем вольным, значит, казачеством, сама Свято-Духова строитца церква; вот ошшо с нами-то коли будешь, брат, будет тебе Матрёна Семеновна; а посему без нас тебе – злая похибель.

– Довольно: я – с вами» (216–217).

А в истории рождения Царя-Голубя, которое планирует Кудеяров, явной пародии на апокрифическую историю рождения Иисуса Христа,[51] столяр берет на себя функции Иосифа, оберегающего Марию, но сам избирает «человечка» на роль отца «дити». Дарьяльскому же, таким образом, отводится роль Бога-Отца.

Столяр-проповедник, произносящий речи о скором воплощении «в плоть человеков» Царя-Голубя, уподобляется Иоанну Крестителю и другим пророкам.

Как свидетельствуют документы, разного рода смешения и «слипания» различных божественных ипостасей в одну были свойственны сектантам, в частности хлыстам[52], но для Белого, безусловно, это признак неистинности голубиной веры.

Смешение героев, смешение времен, «вертимое плясание» во время молельного действа – всё это, по Белому, означает, что дух, чьё присутствие явно обнаруживается среди голубей в процессе «деланья», не Святой, а нечистый.

«Дух духу рознь». «Преображения» голубей

Подсказка дается писателем через самого Кудеярова, напоминающего Абраму, что «дух духу рознь, то дух, а то враг». Естественно, что последний воздействует на человека сообразно своей сущности, не развивая, а порабощая его душу.

Практически все сектанты превращаются в руках главы согласия в марионеток, без сомнений и колебаний исполняющих его распоряжения. Например, Фёкла Еропегина поила мужа присланными Кудеяровым травками и «дивилась», что муж её всё больше сдает, но только «дивилась», даже мысли, связывающей два эти процесса, не мелькнуло в её голове.

Показательно, что большая часть сектантов, в особенности те, кто играет важную сюжетную роль, женщины: Матрёна, купчиха Еропегина, Аннушка-Голубятня. Среди безымянных голубей тоже преобладают женщины: старушенция из приюта, барышни и мещаночки (110), – что можно объяснить пассивной и потому легче поддающейся внушению женской природой.

Совершенно разные люди, вступив в секту, приобретают внешнее сходство. Так, описание внешности Матрёны основано на противопоставлении её «все осветляющих» глаз и остального неприглядного облика. И на том же приёме построен портрет Фёклы Матвеевны Еропегиной. Эти портреты у Белого по-своему иллюстрируют известную поговорку «глаза – зеркало души»: глаза отражают происходящие с душой изменения, но, так как свет в глазах зажигается молитвами, а молитвы сочинены столяром, «лучистость» глаз показывает не высокую степень чистоты души, а всё большую её зачарованность.

Кроме того, ср. портреты Матрёны:

«…придавали этому лицу особое выражение крупные, красные, влажно оттопыренные и будто любострастьем усмехнувшиеся раз навсегда губы на иссиня-белом, рябом, тайным каким-то огнем испепеленном лице; и все-то волос кирпичного цвета клоки вырывались нагло из-под красного с белыми яблоками платка столярихи…» (223–224) —

и Ивана Огня:

«…рябой мужик, покрытый волосами, с до ужаса красными веснушками»; «волчье это лицо внизу кончалось до ужаса красным клоком волос, и кончалось оно сверху – до ужаса красным вихром; неизвестно чего, но чего-то раз навсегда испугался Огонь…» (106).

Можно предположить, что в каждого из этих персонажей определенные, самые характерные их свойства: «любострастье» в Матрёну, «страх и злость» в Ивана – вложены Кудеяровым.

Жертва Кудеярова, купец Еропегин внешне похож на столяра. Во-первых, их сближает образ паука.

Ср. о Еропегине:

«паучьи пальцы»; «все-то Лука Силыч из сундука потаскал, закопошился у утвари – белый, хилый и цепкий в длиннополом черном своем сюртуке, забарахтался он среди шелков да рубах, будто среди паутины паук» (268);

и о Кудеярове:

«он, сидючи в углу, быстро перебирает руками и, быстро, будто лапками перебирает нити паук» (310).

Во-вторых, в описаниях обоих подчеркивается «мертвость» и «сухость». Лицо Кудеярова многократно названо зеленым («был же он в обычные дни зеленый и хворый»), «зеленым» же, с «блистающими на солнце глазами» изображен накануне отравления и Еропегин.

«Строгий лик иконописный» столяра отражается в «иконописном, будто с иконы сошедшем, старце» Еропегине. В действительности иконописность эта мнимая у обоих: в лице столяра Дарьяльский заметил-таки «смесь свинописи с иконописью», о Еропегине сказано сразу: «имел смрадную душонку».

Кроме того, Белый пишет, что лик Луки Силыча отражал душу Фёклы Матвеевны, тогда как её неприглядная внешность была выражением отвратительной сущности самого купца, и это значит, что душа купчиха всё больше зависима от столяра.

В связи со столяром в романе несколько раз возникает образ волка. Идущий из русского фольклора, он намекает на колдовские способности Кудеярова, поскольку «согласно с демонским характером колдунов, одно из главных их превращений есть превращение в волка…»[53]. Многочисленные аналогичные сравнения Дарьяльского и Ивана Огня говорят об их околдованности кудесником Кудеяровым, так как, «по русским поверьям, вовкулаки бывают двух родов: это или колдуны, принимающие звериный образ, или простые люди, превращенные в волков чарами колдовства»[54].

Сходство в изображении Кудеярова и Дарьяльского, уже отмечавшееся исследователями,[55] также средство показать зачарованность главного героя столяром. Жертвой последнего Дарьяльский становится уже в самом начале романа – в тот миг, когда впервые на душе его пошли «разводы какие-то». Затем он надевает красную рубаху, и глаза его, прежде названные «черными», «с поволокой» (черные очи – деталь портрета баронессы Тодрабе-Граабен) становятся «зелеными угольями», как у Кудеярова. Здесь Белый использует приём, распространенный в народных сказаниях о превращении колдунами людей в оборотней и о возвращении таким жертвам-оборотням человеческого облика: «Как набрасывание мохнатой шкуры или пернатой сорочки… превращает человека зверем или птицею, так точно набрасывание людской одежды… должно возвращать оборотню образ и подобие человека»[56]. По мере изнашивания рубахи Дарьяльский постепенно избавляется от кудеяровских чар, а сняв рубаху, выходит из-под давления гипноза.

То обстоятельство, что Кудеяров как бы отражается и в сектантах и в пострадавших от него, подсказывает мысль, что и голуби – жертвы столяра. Многочисленные сравнения Кудеярова с пауком приобретают в связи с этим дополнительный смысл: если столяр паук, то Матрёна, Петр, купчиха Еропегина и другие сектанты – мухи, попавшие в его сети: «паутина, вся невидимая, ставшая видимой на мгновение, уже потухла, дрябло повисла – будто и нет её; но она висит; всякий, входящий в избу, о нее спотыкается, в нее запутается, и её за собой, уходя, потащит домой из избы; а коли у него есть жена, запутается и жена…».

Потерявший по вступлении в секту не только способность думать, но и собственную волю, человек превращается в средство для достижения чужих целей. Личности в кудеяровской секте нет места, личное начало безжалостно стирается столяром. В описании то одного, то другого голубя начинает звучать мотив смерти: Матрёна – «зеленый труп»; Аннушка-Голубятня, «бледная, как смерть», летает «бескровным нетопырем по коридору»; страшный гость Кудеярова Сухоруков – «бескровный мещанин», многократно названный «дохлым», «дохленьким». Жертвенное положение голубей становится очевидным в конце романа: когда Петр решает оставить секту, его убивают.

Почему же бредящий Древней Грецией Дарьяльский так долго не мог увидеть столь очевидных отличий секты от общины мистов? Потому что пошел в секту за Матрёной, в ней, а не в красавице Кате видя теперь «свою зарю».

Почему ошибся Дарьяльский, или Как отличить Зарю от Астарты?

Поиски новой религии, которыми занят Дарьяльский, это поиски синтеза, поскольку истинная религия «та, которая всё в себе содержит» (Соловьев). Синтез же должен проявляться на всех уровнях, в том числе, и на уровне стихий.

Сам Дарьяльский связан со стихией огня. Ассоциация создается благодаря красной рубахе и «шапке пепельных вьющихся кудрей». Огню, для того чтобы гореть, нужен воздух. «Будущего семенам», которые носит в себе Дарьяльский, нужна земля, чтобы семена эти проросли, «и оттого-то он к народной земле так припал и к молитвам народа о земле так припал». И ещё семенам нужна вода. И если земля – это народ, то, значит, Заря, зов которой слышит Дарьяльский, которая вдохновляет и, как верит герой, защищает его, – это и воздух, и вода. Так же говорит о ней В.С. Соловьев в цитированном уже стихотворении: «…В свете немеркнущем новой богини небо слилося с пучиною вод». Небо, или воздух, в мифологиях символизирует мысль, вода же – чувство.

Заметим кстати, что с начала произведения Белый показывает, как трудно Дарьяльскому разделить, различить воду и небо, отделить фантазии, образы от реальности: «Ясный солнечный день, ясная солнечная водица: голубая такая; коли заглянуть, не знаешь, вода ли то или небо. Ей, молодец, закружится голова, отойди!» При этом воздух умного, образованного Дарьяльского пугает: «А небо? А бледный воздух его, сперва бледный, а коли приглядеться, вовсе черный воздух?.. Вздрогнул Дарьяльский, будто тайная погрозила ему там опасность, как грозила она ему не раз, будто тайно его призывала страшная, от века заключенная в небе тайна, и он сказал себе: “Ей, не бойся, не в воздухе ты – смотри, грустно вода похлюпывает у мостков”» (37). Стихия воздуха, мысли не является родной для героя: он предпочитает жить чувствами, фантазиями. Но в отражении, а значит, и в фантазиях всё перевернуто с ног на голову. Об этом Дарьяльский забывает.

Поначалу Дарьяльскому кажется, что Заря – это Катя. Вот почему в те моменты, когда герой чувствует нависшую над ним опасность, он мысленно обращается к невесте: когда «души его запросила рябая баба», «затвердил он, вызывая в душе образ Кати: «Хорошая невеста, добрая моя невеста!» (39); когда заблудился в лесу, снова просил помощи у нее: «Катя, спаси, – уже не далеко до Гуголева…» (120). Он насильно вызывает в душе образ Кати, повторяет про себя, что любит её, потому что для него это – молитва, заговор от бесов: «Знаю, что только ты, Катя, моя жизнь, и да воскреснет бог» (117); «Катя, родная: люблю тебя…» (119); «Катя, родная: только тебя я, Катя, люблю – тебя!» (120); «Спи же спокойно, милая Катя: никогда душа моя, Катя, не забудет тебя…» (122).

Однако, встретив «упорный взгляд рябой бабы» Матрёны в целебеевском храме, он начинает сомневаться в том, что «тайна его раскрывается в Кате». А появление Матрёны на следующий день в Гуголеве совершенно убеждает его, что «Катя – не та заря… Ту можно встретить; но лик её обезобразит земля; вдруг перед ним уже стоял образ вчерашней бабы: т а, пожалуй, была бы его зарей» (179).

Получается, что Дарьяльский теряет веру в Катю именно потому, что она хороша собой, и выбирает Матрёну из-за её неказистости[57]. Об этом подробно сказано в главке «Матрёна». Дарьяльскому начинает казаться, что заря не может воплощаться в красавице, что ему, как сказочному герою, надо отыскать похищенную «злым оком, Россию ненавидящим», невесту, чья внешность колдовским образом обезображена, узнать её сердцем, душой, выбрать её, выдержав искушение красотой других женщин, тоже, возможно, колдовской, ненастоящей. Но это фантазия, отраженный образ, который противоположен реальности: на деле, наоборот, именно заколдованность придает притягательность Матрёне, которая без чар Кудеярова «была как звериха».

* * *

Средства, при помощи которых созданы образы героинь, дают возможность связать каждую из них с определенной стихией, а также определить архетипическую принадлежность и даже астрологический знак[58] Матрёны и Кати.

Так, неоднократно возникающий в описаниях Матрёны мотив моря (213, 224 и мн. др.) позволяет считать её образ олицетворением водной стихии, тех изначальных хаотических вод, той первозданной пучины, в которой, по мифологии, зародилась жизнь. Ориентация писателя на мифологический образ великой матери-прародительницы проявилась в имени героини и в возложенной на нее миссии стать матерью царя-голубя. Той же цели служат многократные упоминания о её «красном, белыми яблоками платке»: яблоки считаются атрибутами плодородия и бессмертия. Матрёна в романе не обладает индивидуальными чертами, это лишь пол, а он бессознателен, что опять-таки напоминает о праматери жизни – воплощении «безликого пассивного начала, задача которого —…не препятствовать раскрытию того, что должно быть явлено даже вне зависимости от её воли»[59].

Все названные черты принадлежат архетипу Нептуна – планеты, управляющей астрологическим знаком Рыб. Это существенно, потому что Рыбы – знак, в котором сильно влияние Венеры – планеты, восходящей на заре и потому символизирующей зарю.

Образ Кати создан с опорой на архетип Вулкана, покровителя знака Весов. Это стихия воздуха, т. е. мысли.

К мифологеме Вулкана относят идею рая, одно из названий которого, «парадиз», переводится как «отовсюду отгороженное место». Такова в изображении Белого усадьба, в которой живет Катя, – окруженное вековыми дубами и обнесенное высокой решеткой Гуголево. Большинству мифологических героев, принадлежащих к архетипу Вулкана, свойственно стремление к красоте, гармонии, миру – и Катя живет в окружении красивых вещей, стремится примирить бабку и Петра.

Весы – знак равновесия и творчества. Оба понятия в романе использованы для характеристики Кати: «Такая была Катя всегда: если глядит, то, как будто, и не глядит, а слышит – не слышит; а уж если она что знает, то вовсе как будто не знает она ничего: ровная – и всегда тихая, с улыбкой…» (125); «…у нее – тонкое в природу проникновенье и…всякое искусство она понимает и любит… уму не удивится, а дарованье примет как должное…» (125–126).

Знаку Весов в сутках соответствует время заката Солнца, значит, Катя астрологически тоже связана с Зарей. Итак, в противоположность пассивно-бессознательной Заре знака Рыб, Весы представляют культурный образ Зари. А так как к архетипу Вулкана относится и само понятие Космоса, образы Кати и Матрёны можно считать символами космоса и хаоса соответственно[60].

В Кате, как показывает Белый, есть искомое взаимопроникновение «неба» и «вод», т. е. синтез мысли и чувства. Воспитанная по-западному, разумная Катя тем не менее превыше всего ценит не знания и ум, а живое чувство: «… попробуйте ей развивать свои мысли, или блистать дарованьем, или блистать знаньем и умом: уму не удивится – ум скользнет мимо нее, а дарованье она примет как должное, как подразумеваемое само собой, как то, без чего и жить невозможно; но на знанье ваше она только плечами пожмет, только над вами посмеется…» (125–126). Катя «не удостоивает вниманием людей ученых и известных, но удостоила вниманием… свою подругу глупую, Лелю», потому что многие из «ученых и известных» людей страшатся чувств либо не придают им значения, тогда как люди неизвестные: Евсеич, Леля и сама Катя – с любовью проживают каждый свой день: «…Я люблю и лето, и зиму… Леля тоже любит и зиму, и лето, а князь Чиркизилари так он вот не любит, бабушка, ни зимы, ни лета…» (139).

Кате доступны мистические прозрения («Катя чутьем поняла Дарьяльского; что-то большое и незнаемое вовсе пылко учуяла она в нём детским своим, вещим сердцем – и вся к его как бы прильнула груди, защищая от ударов…»), она способна на большую любовь («Вот уже поднялся с земли, опоясанный силой её любви для будущей битвы»). Но как бы ни был силен душевный порыв Кати, ей хватает сил прислушаться к голосу разума, подумать о том, как отразится её поступок на близких: «…бедная деточка чуть было не кинулась в пруд… Но мысль о бабке остановила её. И себя пересилила Катя».

Кроме того, начальные буквы имени героини – «К», «Г» – согласно «Глоссолалии»[61] – звуки земли, минералов (73, Гл), и это значит, что Катя действительно могла бы стать путем и опорой Дарьяльскому. Но Дарьяльский выбирает Матрёну, которая связана только с водной стихией – чувствами. Не случайно писатель говорит, что Матрёна любила смотреть не на звезды, а на их отражение в пруду («в воду смотрела, как там теплятся звезды…»). Звук «М» Белый в «Глоссолалии» назовет «плотью» (50, Гл): «М» – мистический, кровный, плотяный, но жидкий звук жизни во влаге: в нём тайна животности» (59, Гл).

Говорить с Матрёной Дарьяльскому не о чем, она живет, полностью полагаясь на столяра[62]. Вообще в Целебееве Дарьяльскому постоянно не хватает воздуха[63]: душно от жары, от радений, подменяющих воздух пьянящим зельем («здесь не воздух, а медовое сладкое зелье; пока дышишь, пьянеешь; что-то будет, когда придется опохмеляться…»). Потом герой начинает испытывать приступы удушья по ночам, а в конце произведения гибнет от нехватки воздуха – задушенный, задавленный голубями под предводительством Сухорукова[64].

Почему же, если Катя – Заря и София, Катина любовь не спасает Дарьяльского?

В. Станевич[65] обратила внимание на следующее место в романе: «Катя! Есть на свете только одна Катя; объездите свет, вы её не встретите больше: вы пройдете поля и пространства широкой родины нашей, и далее: в странах заморских будете вы в плену чернооких красавиц, но то не Кати; вы пойдете на запад от Гуголева – прямо, всё прямо; и вы вернетесь в Гуголево с востока, из степей азиатских: только тогда увидите вы Катю» (145–146). Получается, чтобы увидеть Катю такой, какова она есть, надо обойти весь мир, точнее, соединить в себе Восток и Запад. На наш взгляд, этот комментарий нуждается в уточнении. Белый предлагает пойти на Запад от Гуголева и вернуться с Востока, а не наоборот, то есть сначала усвоить западную привычку думать, научиться анализировать свои и чужие поступки и т. п. и лишь потом, сохраняя в себе эту способность, попытаться подойти к восточной мистике, попробовать рассказать о несказанном.

Но если истинный лик Кати открывается по прошествии определенного пути, то, значит, встрече во внешнем мире должно предшествовать обретение Софии внутри себя, в собственной душе. «У Белого София предстает субстанцией… находящей выражение во “внутреннем” “Я” индивидуума… Призывание софийного лика из дали трансцендентного есть, по мысли Белого, событие, не выходящее за пределы “Я”… призыв “явись!” по существу означает: “явись из глубины, открывшейся во мне!”»[66] Преображение может идти лишь изнутри наружу, а не наоборот.

«Все вещественное вычисляется числом четыре»

Человек представляет собой синтез четырех стихий. На это, кроме прочего, указывает одна из записей в бумагах Шмидта: «Все вещественное вычисляется числом четыре». Действительно, и чтобы зародилось «вещественное», и чтобы оно преобразилось, нужен синтез – гармония стихий. Значит, и Кудеярову, чтобы «воплощение духа в плоть человеков свершилось», нужен синтез. Сам столяр обеспечивает огонь – энергию, Матрёна – это вода, чувства, дух пронизывает тела всех голубей, а как субстанция – воздух – вызывается молитвами столяра. Значит, Дарьяльский нужен ему как созидатель плоти – земли. «Ентова плоть духовна», – говорит о нём столяр. Но в Дарьяльском нет земли, есть только пепел: «мерзость разложения не перегорела ещё в добрую землю», потому хоть и образуется дитя во время деланий, но ненадолго: тело расплывается, истаивает паром и духу не во что воплотиться.

Интересно, что в деланьях, помимо столяра, Дарьяльского и Матрёны, участвует четвертый – космач, роль которого не совсем ясна. Однако «голубиное дитятко», «как душ вяжущее единство», рождается «из четырех мертвых тел». Получается, что четверичная европейская система заменяется тут восточной пятеричной. Тем же можно объяснить и обстоятельство, что, рассказывая о деланиях в столяровской избе, Белый говорит то о 4, то о 5 квадратных саженях, на которых всё это происходит.

«Дарьяльскому во время пения начинает казаться, будто бы сошествие Святого Духа происходит на этих четырех квадратных саженях…» (296).

«…Молчание разливалось на пространстве пяти квадратных саженей; и комнаты налились благодатью, что полная чаша: Духа сошествие здесь совершилось на пяти квадратных саженях; на четырех человечьих телах-столбах купол держался небесный, упавший на землю, и те четыре столба были сама белогрудая духиня Матрёна Семеновна, да колченогий столяр, да Петр, да ещё космач» (336).

В отличие от европейской четверичной в восточной пятеричной системе нет элемента (стихии) «воздух», но есть элементы «дерево» и «металл». Вне зависимости от того, какое значение придается каждому элементу на востоке, в романе подмена системы имеет целью показать, что дух, нисходящий на голубей во время радений, не святой: распадаясь на две другие субстанции: дерево (столяр) и металл (медник), т. е. двоясь, он обнаруживает свою злую сущность.[67]

* * *

Итак, «вещественность» числа 4 означает необходимость соединения 4 стихий для рождения, т. е. воплощения в вещественное. Но и выход из вещественного, т. е. смерть, также обозначается 4 элементами.

Через несколько лет, в романе «Котик Летаев», Белый, описывая процесс вхождения сознания в тело, скажет: «Странно было мне это стояние посредине; или вернее: мое висенье ни в чем; и кругом – они, образы: человека, быка, льва и… птицы. Думаю, что они – мое тело; черная мировая дыра – мое темя; «я» в него опускаюсь…». Упомянутые четыре образа[68] соотносимы с 4 стихиями и все вместе также являются символом человеческого тела. Появление этих образов (тетраморфов) в тексте, одновременное или последовательное, означает, таким образом, что созданы условия для вхождения души в тело (рождение) или для выхода из него (смерть). Так, в последней главе «Серебряного голубя» не только появление Сухорукова, но и поочередное упоминание всех тетраморфов служит знаком близкой гибели Дарьяльского.

Разумеется, вид тетраморфов изменен: бык превращается в корову[69], «Львом» названы папиросы, которые курит Дарьяльский[70], птица – голубь, вылитый из серебра, в комнате купчихи Еропегиной и голубь, вышитый на полотне, которым Аннушка-Голубятня накрывает тело Дарьяльского. Человеком же, или ангелом, очевидно, может быть названа Катя[71], о которой думает Дарьяльский в последние часы своей жизни: ей он пишет письмо, ещё надеясь на встречу, и как возмездие за страдания, которые причинил ей, воспринимает неизбежную уже смерть:

«– Господи, что же это такое, что же это такое? – Закрыл пальцами лицо, отвернулся и заплакал, как покинутое дитя.

– За что?

Но голос нелукавый кротко ему ответил:

– А Катя?» (410).

Предстоящий выход в иной мир: Аннушка-Голубятня «на пороге стояла … с приподнятым фонарем, а другою рукой она перед ним настежь распахивала дверь, и, казалось, что эта рука, лежавшая на двери, властно показывала ему его новую дорогу» – также описан аналогично тому, как изображен переход между мирами (в обратную, правда, сторону) в «Котике Летаеве».

Мог ли Дарьяльский спастись, или Где на самом деле путь к преображению?

Верный путь подсказывал Дарьяльскому теософ Шмидт. Именно ему А. Белый доверил объяснение сути происходящего с Дарьяльским читателям, Кате и самому Петру. Шмидт говорит, что поведение Петра – следствие провокации, «стечения нарочно подстроенных обстоятельств», и его объяснения основаны на знаниях, полученных из оккультной литературы. Белый подробно описывает бумаги с рисунками и расчетами, книги на полках в избе Шмидта. И в названиях книг, и в рисунках, и в пояснениях Шмидта звучит много непонятных для неподготовленного человека слов и выражений: «томы Зохара», «B a p h o m e t i s R e v e l a t a», «связь между арабской ветвью офитов и темплиерами», «офитские мерзости переплетались с дивной легендой о Титуреле», «рукописные списки из «П а с т ы р я Н а р о д о в», из вечно таинственной «С и ф р ы – Д е з н и у т ы» и др.[72] Это отчасти сближает тайное знание Запада с сектантством, с той существенной, однако, разницей, что человек, прошедший специальное обучение, вполне способен в них разобраться, тогда как слова, выкрикиваемые столяром в процессе деланий, абсолютно бессмысленны.

Кроме того, принципиальное отличие того «ослепительного пути тайного знания», на который призывал Дарьяльского Шмидт, от деланий Кудеярова состоит в том, что последний изменяет души голубей с помощью средств, о которых они не имеют ни малейшего понятия, тогда духовное обучение и развитие вовсе не основывается на слепой вере. Изучение духовной науки при полной сознательности ученика гораздо предпочтительнее, чем превращение человека в пассивный объект деятельности руководителя секты, так как в первом случае в обучении задействованы все человеческие способности и сохраняется целостность личности.

Шмидт указывает и выход из сложившейся ситуации: Петру «следует в себе победить себя, отказаться от личного творчества жизни; он должен переоценить свое отношение к миру; и призраки, принявшие для него плоть и кровь людей, пропадут…»[73].

Тот факт, что именно Шмидт предвидит будущее Дарьяльского, понимает и может объяснить причины случившегося с Петром, говорит об интересе и доверии А. Белого к теософии до знакомства со Штайнером. Шмидт, в образе которого соединились восточная мудрость и западный разум, предвосхищает обращение А. Белого к антропософии.

* * *

Создавая первый роман, писатель не только знал, что Запад и Восток по отдельности воздействуют на личность недолжным, разрушающим образом, но и то, что попытка неподготовленного человека самостоятельно достичь синтеза может обернуться несчастьем как для него самого, так и для других людей. Такой вывод можно сделать, не только проанализировав судьбу главного героя романа. Назначение образа Чухолки в произведении, по сути, то же. «Казанский студент Чухолка» назван «проводником всяких астральных нечистот». Объяснение тому, «отчего это, будучи добрым и честным малым, неглупым и трудолюбивым весьма, Чухолка пропускал сквозь себя всякую гадость, которая лезла из него на собеседника», в беспорядочности его мыслей: «…теософия тут мешалась с юриспруденцией, революция с химией; в довершение безобразия химия переходила в каббалистику… а вывод был неизменно один: русский народ отстоит свое право…» (172). В результате бессистемного соединения разнородных начал вместо синтеза получается смешение и спутанность.

Таким образом, в первом романе ясно звучат, по крайней мере, две идеи, напрямую связывающие «Серебряного голубя» с двумя следующими романами. Это, во-первых, мысль о том, что новое духовное учение должно обращаться столько же к разуму человека, сколько и к его чувствам. Во-вторых, Белый считает, что в роли преображающей силы может выступить любовь, но не та, что направлена на человека извне, а та, что он испытывает сам. Кроме того, в романе высказана мысль, пророческая для самого автора: хотя основную работу по преображению собственной личности человек выполняет сам, ему необходима помощь опытного руководителя. Такого руководителя А. Белый встретит во время работы над «Петербургом».

«Петербург»

Второй роман задумывался Белым как оценка западного влияния на Россию. Высказанную в «Серебряном голубе» мысль о сходстве между Западом и Востоком в новом романе воплощает образ Петербурга: столица новой России в изображении А. Белого своими важнейшими характеристиками напоминает Лихов – символ Востока в первом романе.

Оба города – призраки, писатель не вполне уверен в их существовании. “И к Лихову подходили путники… а Лихова не было и помина на горизонте, и сказать нельзя было, где Лихов; а он – был. Или и вовсе никакого Лихова не было, а так всё только казалось и притом пустое такое…» (84–85, СГ); «Если же Петербург не столица, то – нет Петербурга. Это только кажется, что он существует» (5)[74].

Если всё же признать их реальность, то обнаружится, что они находятся неподалеку друг от друга: Лихов расположен «за границей, и, будто бы, за небом» (58, СГ). Петербург «принадлежит к стране загробного мира» (300).