Рассказы о Кирове

Репетитора нашли. Сергей попросил Александра взять его с собой на занятие. Так Сергей впервые побывал у ссыльных и открыл, что это очень простые, приветливые и милые люди. С этих занятий и началось его знакомство с уржумскими «крамольниками».

На протяжении нескольких лет, помнится, с перерывами жили в Уржуме два брата, высланные из Прибалтики, — К. Я. и Ф. Я. Спруде.

Один из братьев (который, мы не помним) занялся огородничеством. Огород у него был большой, овощи росли превосходные. Надо полагать, эти овощи кормили не только братьев Спруде, но и других ссыльных.

На огороде, расположенном на берегу речки Шинерки, стоял шалаш. Здесь братья и их друзья ссыльные отдыхали.

Однако, как мы узнали позднее, шалаш был не только местом отдыха для огородников. В нем велись разговоры на политические темы. Тут ссыльные читали полученную издалека литературу, обменивались книгами, отсюда часть книг уходила в деревни и сёла уезда с надежными людьми.

Здесь кто-то из ссыльных и занимался с Александром по математике. Сначала Сергей побывал тут со своим товарищем, а потом заходил и один.

Знакомство с ссыльными окрепло в последующие годы, в пору летних каникул, когда Сергей уже учился в Казани.

В новом доме у Самарцевых поселился ссыльный врач Петр Петрович Маслоковец с женой Верой Юрьевной. Бывая у Самарцевых, Сергей познакомился и с этой четой «неблагонадежных», бывал у них в квартире.

К Петру Петровичу и Вере Юрьевне ссыльные приходили почти каждый вечер. И Сергей встречался с ними довольно часто…

Напротив Самарцевых, недалеко от нас, в доме Зубаревой, тоже жили ссыльные.

На нашей улице, под горой, в одном доме поселилась целая группа ссыльных, которая жила коммуной. Они жили здесь довольно долго и прозвали свой дом «ноевым ковчегом». И «ковчег» стал местом, куда Сергей ходил очень охотно.

Жили под надзором полиции в Уржуме не крамольники, а передовые, просвещенные люди. Не преступления привели их в ссылку, а горячая любовь к народу, борьба за великое, справедливое дело. И уж если искать в Уржуме настоящих людей, то найти их можно прежде всего среди тех, кто сидит за решетками уржумской тюрьмы или находится в ссылке под надзором властей. Вот к какому выводу пришел Сергей, узнав по-настоящему «крамольников» и подружившись с ними.

Немало времени провел он в среде ссыльных, немало узнал от них о политической жизни в стране. Постепенно они стали для юного Сергея не только знакомыми, но и его друзьями, учителями и единомышленниками.

Сначала он был лишь свидетелем разговоров ссыльных на политические темы. Затем стал участником их споров и рассуждений. Ссыльные пели при нем революционные песни, которые ему нравились. Ссыльные давали Александру и Сергею тексты песен, а через несколько дней друзья уже разучивали в лесу или на Уржумке, отъехав подальше от города, скажем, «Варшавянку».

Из шалаша, из квартир ссыльных приносил Сергей летними вечерами сочинения Белинского, Чернышевского, Добролюбова, политическую литературу. От них выносил он под полой своей тужурки книги, которые считались запретными. Ссыльные дали Сергею в руки ленинскую «Искру», от них он узнал имя великого Ленина.

ГЕКТОГРАФ В ПРЕДБАННИКЕ

В ночь на 19 июля 1906 года в дом Ks 17 на Аполлинариевской улице в городе Томске ворвалась полиция.

Начался обыск. Полицейские тщательно осмотрели дом, обыскали и перекопали подвал, обшарили чердак, даже двор разрыли.

По сведениям полиции, в этом доме размещалась подпольная типография томской организации РСДРП. Но обыск результатов не дал.

Полицейские опростоволосились: типография здесь действительно была, ее только что оборудовали под домом, но Сергей с товарищами очень хорошо и очень хитро замаскировали ее.

И хотя типографию найти не удалось, Сергей был арестован вместе с другими товарищами, находившимися во время обыска в доме.

Через некоторое время его осудили за принадлежность к РСДРП и хранение нелегальной литературы. Это был уже третий арест Сергея.

Два года — до 16 июня 1908 года — он просидел в томской тюрьме. Режим там был очень строгий, но политические заключенные не падали духом и не теряли времени даром. Они учились и даже ухитрились сделать гектограф, на котором печатали свой журнал. Он носил название «Тюрьма».

Сергей был причастен и к изданию тюремного журнала и к изготовлению гектографа.

За несколько лет до этих событий (о которых мы рассказали, забегая вперед), еще в Уржуме, он имел дело с самодельным гектографом и с некоторым подобием подпольной типографии, которая размещалась в… предбаннике.

И Сергей и участвовавший в его затее Александр Самарцев понимали, конечно, на какой риск они идут, поэтому делали гектограф и печатали листовки в глубокой тайне. Для Сергея это был урок конспирации.

Думается, что даже ссыльные, в какой-то мере содействовавшие печатанию листовок, не знали намерений своих юных друзей.

С нами Сергей был всегда откровенен, не боялся высказывать свои взгляды на жизнь, свою убежденность в том, что жизнь эту надо изменить. Не раз он просил которую-нибудь из нас спрятать понадежней то какие-то открытки, привезенные из Казани, то книгу, то сверток с бумагами. Но о подпольной типографии в бане мы услышали только много лет спустя, от Александра Матвеевича Самарцева.

Сделать свой гектограф предложил Сергей. Еще в Казани он узнал, что такое гектограф и как с его помощью можно размножать текст.

Но ни он, ни Александр не знали подробностей. Встречаясь со ссыльными, он, как бы между прочим, расспрашивал их, как делают массу для гектографа, в каких пропорциях берут для нее глицерин, желатин, воду. Кто-то из ссыльных рассказал и о гектографических чернилах.

И начали собирать материал, чтобы изготовить гектограф.

Самое трудное — достать глицерин и желатин. Продают их в аптеке. Но как купить, чтобы никто не обратил особого внимания на то, что двое молодых людей берут их в подозрительно большом количестве? Ведь в Уржуме всего одна аптека и провизор знает в лицо если, не всех, то, по крайней мере, добрую половину уржумцев.

Сперва они сходили в аптеку по очереди и купили четыре флакончика глицерина и немного желатина. А потом познакомились с учениками провизора. Те, ничего не подозревая, охотно достали им в аптеке все, что у них просили. И достали бесплатно.

Для гектографа нужен ящик с низкими стенками. Ящик решили не делать. Уж очень подходил для этой цели небольшой противень. Они взяли его из богатого кухонного арсенала Устиньи Степановны Самарцевой.

Теперь все было запасено. Можно варить массу для гектографа. Где это сделать?

Почти в каждой усадьбе стояли тогда маленькие баньки. Намоются, напарятся уржумцы субботним вечером, а все остальные дни недели бани пустуют, никто туда и не заглядывает.

Можно ли найти более подходящее помещение для типографии, чем баня? Пожалуй, не найдешь.

В глубине усадьбы Самарцевых, в укромном зеленом уголке, тоже стояла маленькая банька. Ее-то и облюбовали Сергей с Александром.

Здесь сварили в ковше массу и вылили ее в противень. Гектограф был готов. Оставалось спрятать его под крышей бани.

Они попросили у ссыльных несколько старых номеров газеты «Искра» и в одном из них нашли небольшую статью для листовки.

Переписали ее разборчиво на лист бумаги и попробовали гектограф. Все получилось как нельзя лучше.

И вот настал день, вернее ночь, когда подпольная типография начала действовать.

…Уржум засыпает. Не слышно шагов на улице. Не стучат калитки, не брякают щеколды. Спят все в нашем доме и в доме Самарцевых. Сергей с Александром тоже в кроватях в своем сарае.

Но они не спят. Они ждут ночи.

И она пришла. Друзья осторожно выбрались из сарая и отправились в свою «типографию».

Печатать решили в предбаннике. Завесили оконце, зажгли лампу, достали гектограф и начали работать.

…Сергей берет чистый лист бумаги и кладет на студенистую массу. Александр прокатывает лист самодельным деревянным валиком.

Потрескивает еле мерцающая семилинейная лампа. По стене и потолку движется огромная тень Александра. Поскрипывает на своей оси валик. Готово! Сергей осторожно отделяет первую листовку и подносит ее к лампе.

Перед ним на листке из ученической тетради — короткий текст. Буквы фиолетовые, слегка расплывшиеся, но прочесть можно все. Он кладет листовку на скамью. Рядом с ней ложится вторая, третья…

Гектограф спрятали на прежнее место. Туда же положили свернутые трубочкой чуть влажные листовки.

Уже засветлело небо на востоке, когда они отправились спать.

…По субботам Уржум жил особенной жизнью не только потому, что это был банный день, — к субботе из многих волостей уезда приезжали крестьяне на базар.

Базар размещался тогда близ внушительного здания собора (сейчас эту территорию занимает городской сад).

В субботу с утра площадь кишела народом, начинался бойкий и шумный торг.

Большинство крестьян приезжало еще в пятницу. В канун базара вечером площадь походила на табор.

В беспорядке там и сям стоят телеги с задранными вверх оглоблями. Возле каждой привязана лошадь. А в телегах или под ними улеглись коротать ночь приехавшие крестьяне.

Вот сюда и пришли поздней ночью Сергей с Александром. У каждого под рубашкой была небольшая пачка листовок.

Площадь спит. Похрустывают, жуя сено, лошади, из некоторых телег раздается громкий храп.

Это самый опасный момент в задуманном Сергеем деле. Проснется кто-нибудь, примет их за воров, поднимет шум, схватят — ив полицию…

Боясь разбудить спящих, они осторожно подходили к возам и рассовывали листовки под сено, между мешками, под армяки спящих крестьян.

Отсюда они пошли на одну из самых оживленных, ведущих в город дорог — на Малмыжский тракт. Отойдя подальше от города, разложили на дороге и по обочинам одну за другой оставшиеся листовки.

Уже к утру вернулись в город и, пробравшись в сарай, улеглись спать.

Утром эти белые листки с маленькой статьей из «Искры» должны были оказаться в руках проезжающих.

Но друзья не видели, как, проснувшись, крестьяне находили листовки в своих телегах, как подбирали их на Малмыжском тракте…

А. М. Самарцев

ДЕТСТВО В УРЖУМЕ

…С Костриковым мы жили в одном доме. Одну половину дома занимала наша семья, другую — семья Сережи. Сережа часто ночевал у нас. Вместе мы затевали игры в городки, прятки, лунки.

Сереже было семь лет, когда умерла его мать. Незадолго до этого пропал без вести и Сережин отец. Самой старшей в семье осталась десятилетняя Нюра. Тогда к ним переселилась бабушка, работавшая нянькой у владельца уржумской типографии Гросса. Семья осталась без всяких средств к существованию. Бабушка решила отдать Сережу в приют. Она обивала пороги благотворительного общества, умоляла председателя общества, акцизного надзирателя Польнера, «сделать такое одолжение» — принять Сережу в приют — и с большим трудом этого «одолжения» добилась.

Я часто бывал у Сережи в приюте на Скобе (ныне Советская улица). Сережа водил меня по огромной, похожей на казарму комнате, уставленной койками. «Вот моя кровать», — показал он на одну из них. Деревянный топчан, тощий матрац, серое казенное одеяло, бледные приютские ребята… Не сладко жилось Сереже у «благотворителей»! По праздникам Сережа приходил к нам. Только здесь он ел вволю и отдыхал по-настоящему.

Сережа поступил в приходское училище. После трехлетнего учения он перешел в городское училище, по окончании которого был направлен в Казанскую техническую школу.

На летние каникулы Сережа приезжал в Уржум. Мы дружили по-прежнему, спали на одной кровати, вместе купались в Уржумке. Остался в памяти рассказ Сережи о казанской опере, которой он восхищался. Часто, сидя на берегу Уржумки, Сережа пел приятным тенором отрывки из «Евгения Онегина» и «Пиковой дамы».

Три года проучился Сережа в Казани и каждое лето приезжал на родину. В те годы в Уржуме было много политических ссыльных. Мы с Сережей частенько заходили к ним. Особенно большим авторитетом пользовался у Сережи ссыльный петербургский студент Мавромати. Сережа часто беседовал с Мавромати; мы вместе пели «Варшавянку», «Марсельезу» и другие революционные песни. Мавромати давал Сереже читать «Искру», нелегальные брошюры, рассказывал нам о революционном движении в Питере… В 1904 году Сергей Костриков окончил Казанскую техническую школу и возвратился в Уржум механиком. Работы не было.

— Поедем, Шурка, в Сормово, — уговаривал меня Сережа, — там сильны революционные настроения рабочих.

Я познакомил Сережу со студентом Томского университета Ваней Никоновым, уроженцем Уржума, приезжавшим сюда на каникулы. Никонов посоветовал Сереже ехать в Томск.

— Найдешь какую-нибудь работу, наши студенты помогут сдать на аттестат зрелости…

Сережа согласился и осенью 1904 года уехал в Томск. Через два года я встретил в Уржуме Никонова.

— Ну, как Сережа, где он? — спросил я.

— Вместе сидели в Томске в тюрьме. Меня выпустили, а он все еще сидит за политическое выступление, — ответил Никонов.

После этого я надолго потерял Сережу из виду.

Е. Истомина

ЮНОШЕСКИЕ ГОДЫ

С Сережей Костриковым я много раз встречалась в семье моего деда, портного-ремесленника С. А. Морозова. С сыном деда, Володей, Сережа учился в городском училище. В семье деда Сережу и Володю называли в шутку изобретателями, так как они постоянно что-то мастерили и «изобретали».

— Избу мне не сожгите! — ласково ворчал дед.

— Что ты, что ты! Никогда этого не случится, — уверяли мальчики.

Помню, что-то такое они изобрели — ящик какой-то кубический, внутри которого под известным углом были поставлены стекла, а на дне лежал лист бумаги; откуда-то сбоку падал свет (вероятно, это было связано с изучением фотографии). Если накрыться чем-нибудь и смотреть в ящик сверху, видны были очертания предметов, находящихся против бокового отверстия. Я смотрю в этот ящик, а Сережа с нетерпением ждет, что я скажу. И вдруг Сережа громко, негодующе вскрикивает. Мы всё бросаем и смотрим на него. Сережа бледнеет и дрожит.

— Он упал… ушибся… и его же бьют!.. — с трудом произносит мальчик.

Оказывается, на дворе солдатской казармы, которая расположена была наискось от дома деда, проходили гимнастические упражнения солдат. Один из них сорвался с высокой трапеции и упал. Подбежавший фельдфебель ткнул расшибшегося солдата в зубы. Всю эту сцену Сережа увидел из окна.

В этот день он уже не интересовался больше своим «изобретением» и, посидев несколько минут, молчаливый и задумчивый ушел к себе в приют.

Приют помещался совсем близко от дома: стоило по диагонали пересечь плац, где происходило учение солдат, и окажешься в приютском дворе.

Дальше помню такой случай.

Мы стоим на крыльце дома. Начало осени. Улетают птицы на юг. Вдруг в осеннем воздухе слышится журавлиный крик — далеко в небе летят журавли.

— Эх, если бы и нам с ними! — страстно говорит Сережа.

— Не лучше ли с гусями, Сергей? — лукаво спрашивает моя бойкая подруга Маня П.

Сережа добродушно смеется.

Лететь с гусями Маня предложила потому, что тогда учащихся городского училища по двум буквам на гербе фуражки и на пряжке ремня — Г. У. (городское училище) — мы, гимназистки, дразнили «гусями уржумскими»…

Старшая сестра Сергея Мироновича, Анна, училась в одном со мною классе местной гимназии. Наш дом от их дома находился на расстоянии не более квартала. Мне часто по школьным делам приходилось бывать у Костриковых. Жили они очень бедно. Вся обстановка их единственной комнаты состояла из стола, трех табуреток и деревянной кровати. Родителей у них тогда уже не было. Незатейливое хозяйство вела бабушка. Сережа почти каждый день после окончания школьных занятий, прежде чем идти к себе в приют, забегал домой (городское училище находилось за полквартала от их дома).

Придешь к ним, бывало, и бабушка примется хвалить своего внука:

— Вот ведь он у меня какой хороший — и дров мне наколол, и воды принес… Такой-то ласковый, дай бог ему здоровья!

— Будет тебе! — смущенно улыбался Сережа и, поспешно захватив книги, убегал в приют.

Помню привычный его жест: войдет в комнату, проведет рукой по своим волосам — «ежику» — и как-то быстро передвинет ремень справа налево и сейчас же обратно. Глаза у него были хорошие: быстрые, внимательные. Чаще он был серьезен, а когда смеялся, смех был веселый и заразительный.

Учился очень хорошо. За хорошую учебу был направлен в Казанское техническое училище.

С 1900 года в Уржуме появились политические ссыльные. Сережа стал брать у них литературу, и с этих пор определился его дальнейший путь. Были в то время у нас в городе в ссылке доктор Маслаковец, Мавромати, Томаш Михалевич, Андреев Порфирий Демьянович и многие другие. Под их влиянием сложилось и окрепло мировоззрение Сергея Мироновича. В эти годы я помню его особенно сосредоточенным, серьезным. Это было уже в то время, когда он учился в Казани и только на каникулы приезжал домой. Я и мои подруги шептались: «Сережа Костриков — настоящий революционер».