Рассказы о Кирове

Юлия Константиновна сообщила об этом Сергею. Обнадежила, что учиться он поедет наверняка.

Это было в июле 1901 года. А в августе сбылось то, что предсказывала Юлия Константиновна. Сергей поехал-таки в Казань!

Время его отъезда запомнилось нам хорошо — много было волнений, хлопот, радостей и огорчений.

Сергею тогда шел уже шестнадцатый год.

За последнее время он не только вырос, но и возмужал. Появилось в его внешности что-то юношеское. Он по-прежнему коренаст и крепок, и сила у него прямо недюжинная. По случаю окончания городского училища ему разрешили носить прическу — у Сергея густой ежик темных непокорных волос.

Не стало прежнего, почти постоянного беззаботного его веселья. Шутит, как и прежде, смеется, причем очень заразительно смеется, но иногда вдруг задумается о чем-то и думает сосредоточенно и молчит…

Сергей быстро сходился с людьми, был откровенен с ними, и люди обычно платили ему тем же…

А сейчас он просто счастлив. И ни от кого не скрывает своей радости.

Что его ждет в Казани? Об этом никто из нас толком не знает. Не представляет в деталях своей будущей жизни и он. Но главное ясно всем — Сергей едет учиться.

А ему так хочется именно этого.

Бабушка ходит гордая и счастливая: шутка ли — внук уезжает в Казань.

Она говорит, что у нее «хлопот полон рот» — собирает внука в дальнюю дорогу. Собственно, собирать-то его особенно и нечего, но бабушка очень взволнована: дело такое невиданное.

Чемоданов у нас не водилось. Достала Меланья Авдеевна из чулана небольшую корзинку, совсем как сундучок — с крышкой, даже с петелькой для замка, — вынесла ее во двор, почистила, промыла, высушила на солнышке и начала укладывать Сергеевы пожитки.

Положила пары три поношенного белья, рубашку, брюки, мыла кусок. Полотенце достала свое, старинное, с широкой яркой вышивкой. Мы отдали Сергею все, какие у нас были, неиспользованные ученические тетради.

Места в корзине осталось еще порядочно. Сбоку разместились подорожники — специально в дорогу испеченные бабушкой ржаные пышки и ватрушки.

Со дна своего сундука достала Меланья Авдеевна завязанные в носовой платок медяки, хранившиеся «на черный день», и отдала их Сергею. Сколько-то денег дала ему на дорогу и Юлия Константиновна.

Вот и день отъезда… В дорогу надо трогаться «с места».

— Садитесь-ка все! — командует бабушка.

Посидели. Первой встала бабушка. Встала и перекрестилась, обняла внука, поцеловала крепко, смахнула ладонью слезу. Прощаемся и мы. Все четверо выходим из дома.

Несколько лет назад вот так же мы провожали совсем маленького Сергея в приют. Тогда все были огорчены. Сейчас все сложнее: и жаль расставаться, и радостно за него.

Проходим несколько кварталов и снова прощаемся. Сергею надо зайти в приют — повидаться с Юлией Константиновной, выслушать ее наставления, взять документы.

Оттуда он с попутчиком отправится на пристань Цепочкино, чтобы сесть на пароход.

Сергей уходит от нас быстрой и легкой походкой. В правой руке у него корзиночка, на левой — пальто; фуражка, как всегда, примостилась где-то на затылке.

Оглядывается раз, другой. Машет нам фуражкой и скрывается за углом.

А мы идем домой все-таки очень огорченные…

Теперь нам надо ждать вестей: как-то доедет, как-то устроится.

…Направляя воспитанника Уржумского дома призрения Сергея Кострикова в Казань на учение, председатель совета благотворительного общества, надзиратель акцизных сборов Виктор Федорович Польнер писал начальству механико-технического училища:

«…Означенного С. Кострикова я обязуюсь одевать по установленной форме, снабжать всеми учебными пособиями и своевременно вносить установленную плату за право-учение. Жительство он будет иметь в квартире моей родственницы, дочери чиновника, девицы Людмилы Густавовны Сундстрем.

Даю ручательство в правильном над Сергеем Костриковым домашнем надзоре и в предоставлении ему для учебных занятий удобств…»

Сергей повез с собой адрес Людмилы Густавовны и записку Польнера к ней. Но одно дело — записка, договоренность и все прочее, другое — как все это получится. Это очень волновало бабушку, беспокоились и мы. Беспокоились и ждали весточки от Сергея. Но письма долго не было.

Наконец оно пришло. Читаем его вслух, несколько раз.

Сергей сообщает, что доехал хорошо. В училище принят. Поселился, как и предполагалось, у Людмилы Густавовны. Устроился неплохо. Казань — город очень большой. Он скучает, но это скоро пройдет.

Ему, видно, не придется писать домой часто. Марки, оказывается, не так уж дешевы. Советует справляться о нем у Юлии Константиновны, ей он тоже изредка будет посылать письма.

У бабушки отлегло от сердца: доехал, устроился…

Однако это только казалось, что он устроился неплохо.

Сундстрем приняла Сергея в свой пансион за небольшую плату.

В ту зиму в пансионе — каждый год он размещался в другой квартире — были кухня и три комнаты. В одной жили мальчики, в другой — девочки, сама хозяйка спала в столовой.

Сергея поселили на кухне. Была у него там своя кровать и небольшой стол.

Заниматься он мог, когда заканчивался ужин и кухарка, перемыв посуду, уходила.

Сергею было в этом пансионе не по себе. Во-первых, он был здесь на положении «бедного мальчика», которого из милости приютили на кухне. Во-вторых, Сергей чувствовал и понимал, какая огромная разница между ним, учившимся на медяки, и остальными обитателями пансиона — детьми обеспеченных и очень обеспеченных родителей. Подружился он только с одним соквартирантом — сыном врача гимназистом Владиславом Спасским.

У себя в училище он нашел много друзей, близких ему и по положению и по взглядам на жизнь.

Осенью 1902 года он не вернулся в пансион. Сергей рассудил: пусть станет хуже, труднее, зато он освободится от унизительного чувства.

НА МЕДНЫЕ ДЕНЬГИ

Три года прожил Сергей в Казани — с 1901-го по 1904 год. Три учебных года в механико-техническом училище — это время его непрерывной борьбы с нуждой.

Самым тяжелым, пожалуй, оказался тот учебный год, когда Сергей был во втором классе. Иногда его материальное положение становилось просто отчаянным.

Почему?

Совет общества благотворителей, согласившись учить Кострикова за свой счет, дал училищу обязательство одевать подопечного по установленной форме, снабжать всеми учебными пособиями и своевременно вносить плату за обучение. Кроме того, совет постановил высылать Сергею ежемесячно по пяти рублей.

Так все сначала и было. Решение совета выполнялось, и Сергей жил в условиях, в какой-то мере сносных.

Но финансовые дела общества целиком зависели от щедрости уржумских толстосумов. Пожертвуют купцы на сирот во спасение своих грешных душ — будут в обществе деньги, не пожертвуют — касса совета опустеет. Не спасали в таких случаях ни благотворительные спектакли, ни концерты, ни лотереи в пользу общества.

Именно так получилось и в этот раз. Прошло некоторое время, и совет отказался выплачивать Сергею пятирублевую стипендию. Пошел на попятную и в выполнении других своих обязательств. Наконец обратился в механико-техническое училище с такой просьбой:

«Совет благотворительного общества имеет честь покорнейше просить совет технического училища, не признает ли он возможным освободить от платы за нравоучение за вторую половину учебного года ученика Сергея Мироновича Кострикова, обучающегося в техническом училище на средства Уржумского благотворительного общества, так как денежные средства общества крайне ограничены».

Не раз пришлось обращаться Сергею за материальной помощью в училище. Существовало там Общество вспомоществования нуждающимся ученикам. У него-то и просил он поддержки, когда жить становилось совершенно невмоготу.

В архивах училища сохранилось написанное рукой ученика второго класса Сергея Кострикова прошение в Общество вспомоществования.

Он просил о единовременном или ежемесячном пособии. На документе сделаны красноречивые пометки: «На три месяца по 5 рублей с февраля. Заслуживает пособия», и вторая: «Очень беден, ничего не получает, на что живет — неизвестно».

Пришлось ему просить и педагогический совет об освобождении от платы за учение.

Иногда немного денег присылала ему Юлия Константиновна. Кстати, их отношения после отъезда Сергея в Казань по-прежнему оставались очень хорошими. Сергей писал своей воспитательнице письма, Юлия Константиновна аккуратно отвечала ему, интересовалась, как у него идет учение.

Летом 1903 года старшая из нас закончила восьмой класс Уржумской гимназии. Начались хлопоты с устройством на работу. Хлопоты эти кончились успешно: удалось получить место помощницы учительницы в деревне в сорока верстах от Уржума.

Это событие имело немаловажное значение для нашей семьи и для Сергея. Один человек в семье стал получать жалованье, хотя и очень маленькое. Этот заработок делился на три части: что-то самой, другая часть — бабушке и младшей сестре, выкраивалась небольшая сумма и для Сергея.

Но и во время учения в третьем классе материальное положение его все-таки было незавидным.

Эта полная лишений жизнь осложнилась серьезной неприятностью. Сергей схватил в Казани малярию.

Добавьте сюда еще одно обстоятельство. Уйдя от Л. Г. Сундстрем, Сергей поселился у своих друзей по училищу. Жили они там втроем, совершенно самостоятельно. Два его товарища были столь же бедны. Втроем они делили все, что имели.

Не часто, но регулярно к нам в Уржум приходили письма и открытки Сергея. И ни разу за все три года казанской жизни не пожаловался он на свое житье, не посетовал, не всплакнул. Наоборот, письма были бодрые, даже веселые. Если и писал Сергей о каких-нибудь своих злоключениях, то всегда в шутливом тоне. Жаловаться на судьбу было не в его характере. Да и не хотел он ничем огорчать и печалить бабушку.

Приедет домой — видим, как сильно он похудел, лицо бледное, с желтизной. И одежда потертая, залатанная. Бабушка сокрушается:

— Почему такой худой? Шея как у гуся стала!..

— Уроков, бабуся, много задают. Один закон божий до худобы доведет. А чертежей сколько надо делать! Вот шея и вытягивается… — объясняет он.

Приезжает однажды на каникулы. Взяла бабушка его шинель и ахнула: вся в латках и в штопке.

— И как же ты, Сережа, шинель-то свою доконал? Вся на живой нитке держится! — удивилась Меланья Авдеевна.

А Сергей покачал головой сокрушенно и говорит:

— Это оттого, что мы втроем ее носим, по очереди. Вот и не выдержала, бедная…

Лишения и невзгоды он переносил мужественно. Трудности закаляли его характер и волю.

Будь он изнеженным, эти лишения, возможно, подорвали бы его здоровье, но Сергей выстоял.

Он видел среди своих товарищей по училищу немало других, которым жилось не легче, чем ему, или немногим легче. Большинство учеников механико-технического училось на гроши. Трудная жизнь сплачивала их, учила делить с товарищами все, что можно было делить. Эта жизнь вырабатывала у них чувство солидарности.

Так жил Сергей в Казани. Кажется, уж до ученья ли тут! Можно ли успешно учиться, имея столь неблагоустроенный быт?

Сергей доказал, что хорошо учиться можно и в таких тяжелых условиях. Для этого нужно иметь самое главное — страсть к учению. Она у него была неистребимой. И эту страсть ничто не могло охладить, никакие невзгоды. Учился он с увлечением.

Кроме арифметики, алгебры, геометрии, физики и химии, здесь преподавался вездесущий закон божий. Много времени отводилось изучению специальных предметов — механике, устройству машин, механическому производству. Преподавалось счетоводство. Очень любил Сергей черчение и преуспевал в нем. Практику ученики проходили в механических мастерских училища и на предприятиях Казани.

Техника интересовала Сергея и раньше. Этот интерес проявлялся в чтении изредка попадавшей в его руки технической литературы, в стремлении постичь «механику» часов-ходиков, висевших в нашей квартире, и во многом другом. Благотворители, устраивая Сергея в механико-техническое училище, даже не спросили его, куда бы он хотел пойти учиться. Тем не менее в выборе учебного заведения они имели, так сказать, полное попадание.

Одновременно с Сергеем у Л. Г. Сундстрем жил Владислав Спасский. Он учился в казанской гимназии. Впоследствии стал учителем в Уржуме. Известна рассказанная им история, как они вместе с Сергеем сделали электродвигатель, как потом, чтобы добыть денег, продали его и Сергей отказался от денег в пользу более обеспеченного В. Спасского, потому что тому в тот момент деньги были нужнее: надо было купить новые брюки, а купить было не на что.

Любовь к технике сблизила их, они вместе мастерили модели машин и физические приборы, вместе покупали на барахолке у старьевщиков шурупы, винтики, гайки… Некоторые детали для этих моделей и приборов Сергей делал после уроков в училищных мастерских.

И тем не менее перед окончанием первого класса механического отделения Сергей решил перейти на строительное отделение. Он обратился 26 апреля 1902 года в педагогический совет с прошением. Сергей писал:

«Вследствие моей склонности к строительному искусству, честь имею покорнейше просить педагогический совет перевести меня, ученика Кострикова, во II класс строительного отделения с экзаменом по «строительным материалам» и освободить от практических занятий в механических мастерских на май месяц, чтобы быть мне на практике при постройке».

Но педсовет в просьбе отказал. Отказ огорчил Сергея, но интереса к учению не охладил.

Он переходил из класса в класс с наградами, был всегда одним из лучших учеников.

Училище он закончил хорошо. В аттестате, который ему вручили весной 1904 года, отметки были отличные и хорошие. Этому помогли не только его недюжинные способности, но и отличное прилежание, немалый труд.

У ССЫЛЬНЫХ

Мы не помним из нашего детства такого времени, когда бы в Уржуме не жили люди, приехавшие в наш город не по своей воле. Мы говорим о политических ссыльных.

Удаленный от крупных центров, оторванный от железных дорог, Уржум еще задолго до нашего появления на свет был местом ссылки.

Количество сосланных сюда и состав их менялись. Уезжали по различным причинам одни, приезжали другие. Были среди них и русские, и поляки, и латыши, и чехи… Незавидная была у них жизнь — под надзором полиции, с массой всяких ограничений и запрещений. Большинство ссыльных было плохо обеспечено материально. Многие профессии для них были запрещены законом.

Это заставляло их объединяться, помогать друг другу. Некоторые занимались охотой, рыбной ловлей, огородничеством…

Отношение к сосланным сюда передовым людям у жителей Уржума было очень разное.

Уездное начальство относилось к ним с подозрением и неприязнью, оно боялось их и не доверяло им. Большинство обывателей не понимало этих людей, сторонилось их и считало преступниками.

Далеки были ссыльные и от населявших Уржум многочисленных ремесленников — сапожников, валенщиков, каретников, портных. Общались они лишь с какой-то частью уржумской интеллигенции. Со ссыльными открыто встречались лишь те, кто не боялся, что это общение испортит репутацию, навлечет подозрение.

Но это только внешняя сторона быта ссыльных.

На самом же деле в их колонии ключом била политическая жизнь.

Как теперь известно, уржумские ссыльные вступали в контакты с колониями ссыльных в других городах Вятской губернии в Орлове, Нолинске.

Они получали литературу, читали ее. Часть этих книг и газет (иногда присланных из-за рубежа) попадала и в руки коренных уржумцев, прежде всего в руки молодежи.

Ссыльного П. П. Брюханова подозревали в связях с уржумской молодежью и подвергли в 1899 году, как и других ссыльных, обыску. Это тот самый обыск, который провел приехавший из Вятки князь Гагарин. И тот самый князь, который «увековечил» себя тем, что, встретив в письмах ссыльных фамилии Маркса и Энгельса, отдал уржумскому исправнику приказ: установить местожительство Маркса и Энгельса…

Политический кружок для молодежи организовал, кажется, в 1902 году сосланный из Петербурга студент электротехнического института Спиридон Дмитриевич Мавромати, хорошо знавший нашего Сергея.

Ссыльные устраивали свои вечера, пикники, сходки в одном из пригородных лесов. Туда приглашали кое-кого из уржумцев — тех, кому ссыльные доверяли.

Сергей еще в детстве познакомился с людьми, сосланными в Уржум. Познакомился он с ними через своего друга Александра Самарцева.

Александру нужен был репетитор по математике. Кто-то посоветовал Самарцевым поговорить с ссыльными: живут они бедно, и хотя репетировать учеников им не разрешается, они это делают тайно и за небольшую плату.