Старая кузница

Со двора слышится жалобный громкий визг Шарика и приглушенный вскрик Натальи:

— Мама!

Степка бросается к двери.

У крыльца, в санях, запряженных Рыжкой, на соломе лежит мать. Наталья, приникнув к ней, всхлипывает. Дедушка Петро виновато бормочет:

— Говорил ведь: подожди, я стаскаю. Нет, сама берется… А мешок каждый пять пудов. Разве бабье это дело?

Они с Натальей осторожно вносят мать в избу и кладут на кровать. Мать тихонько стонет и открывает глаза. Степка робко подходит к ней. Ему страшно. Он никогда не видел мать такой молчаливой и бледной. Ему хочется спросить, что с ней, отчего она молчит, но губы только шепчут:

— Мама!

И голова припадает к холодному полушубку, в котором мать лежит на кровати.

Мать хоронили через два дня.

Наталья, всегда такая веселая и деятельная, сегодня только плачет и, всхлипывая, восклицает:

— Ой, мамочка! Как же мы-то!

И опять плачет, мешая соседкам обряжать мать.

Федор стоит около гроба и громко в голос плачет, размазывая слезы по пухлому рябому лицу.

Стоя в сторонке от всех, Степка смотрит на мать в гробу и ждет, когда все это кончится.

Соседки, глядя на него, перешептываются:

— Какой парень дурной. Мать умерла, а он даже слезинки не выронит.

Степка старается выдавить из глаз слезинки, но их нет. «Ведь плачут, когда обидят, или жалко кого-нибудь, или больно, — думает он. — А мне не жалко никого и не больно… Правда, мама умерла, но вот поплачут все, разойдутся, и мама встанет. Не может же мама не встать. Совсем-совсем! Она всегда вставала…»

Степка, правда, не видел, когда она спит: он ложился, она ходила по дому, по двору; вставал — она тоже ходила…

Ночью, наверно, спала… немножко… но она всегда сама вставала.

Разве может мама не встать? Ведь она мама! Мама!

Степке хочется подойти к ней, чтобы она погладила ему голову своей шершавой ласковой рукой, но кругом столько народу, и все смотрят на маму, на него, Наталью, Федора, говорят «сироты»… И ему стыдно.

Он стоит, ждет, когда все это кончится и когда, наконец, можно будет подойти к маме.

А к маме уже подходят дедушка Петро и еще трое мужиков, поднимают ее вместе с гробом и собираются нести куда-то. Только тут у Степки появляются сомнения.

А может мама и не встанет… Ведь ее сейчас унесут… Унесут и не будет больше мамы, совсем не будет…

Он бросается к гробу и кричит:

— Мама-а!!!

Слезы ручьем текут из глаз. Он старается оттолкнуть от мамы мужиков, не хочет, чтобы ее уносили, но рыдающая Наталья берет его за руку, уводит…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Теперь в семье Кузнецовых чаще всего слышны слова:

— Вот приедет Андрей…

…Степка с Федором вернулись с поля еще засветло, не допахав полосы. Их встречает недовольная Наталья.

— Чего вы в такую рань явились? Люди еще пашут, а вы дома?

— Да вот плуг сломался. Ремонтировать надо, — виновато говорит Федор.

— Опять сломался? Вчера весь вечер копался, а сегодня снова ремонтировать! Когда же конец-то этому будет?

— Вот я и хочу так наладить, чтобы никогда больше не ломался, — оправдывается Федор, пряча, глаза, а сам торопливо затаскивает плуг в кузницу.

В кузнице он преображается, делается ловким, собранным, обычно сонные глаза его начинают светиться живой мыслью, пухлые губы задумчиво улыбаются какой-то новой выдумке.

Федор быстро разводит в горне огонь и, с опаской поглядывая в окно, не идет ли Наталья, принимается за ремонт. Но ремонт этот не простой. Опять задумал какую-то штуку.

Перед выездом в поле он тайком от Натальи приделал по бокам плуга два широких железных колесика от старой тачки. Колесики эти, по замыслу Федора, не должны были давать плугу опрокидываться во время пахоты, и пахарю оставалось только безо всяких трудов шагать по борозде да управлять лошадью. Однако при первой же пробе оказалось, что плуг не врезается в землю своим острым лемехом, хотя набок действительно не опрокидывается. Тогда Федор кое-как пристроил к плугу, вместо одного, два лемеха, чтобы пахать сразу две борозды и этим сократить время неприятного хождения по пашне. Но хитрый Рыжка опрокинул и эти его расчеты. Раза два дернув постромки врезавшегося в землю обоими лемехами плуга, умный конь наотрез отказался везти непосильную двойную нагрузку. И сколько ни погонял, ни бил его Федор, он не сдвинулся с места.

Только Федору не так-то просто не подчиниться. Спрятавшись за плугом, он выворачивает кверху мехом старый свой полушубок и, надев на себя, внезапно выскакивает из-за плуга, взмахивая руками.

Увидев страшное пугало, Рыжка испуганно дергается и несется по полю, грохоча плугом по бороздам; только у телеги, на опушке леса, конь останавливается и, прядая ушами, настороженно косит глазом на Федора, который, сам несказанно перепугавшись, уж без своего наряда бежал за ним…

И вот теперь Федор, разобравши плуг на части, снова что-то выдумывает.

За этим занятием и застает его Наталья. Увидев тут же рядом брошенные на землю колесики и злополучные сдвоенные лемеха, она обо всем догадывается и всплескивает руками.

— Господи! Хоть бы скорее Андрей приехал!

Федор виновато молчит. Он без особого нетерпения ждет приезда старшего брата. При Андрее ему уже не будет доступа в кузницу, и на его долю опять останется только пашня, хлев, сенокос… А он так любит работать в кузнице!

Но пока Андрей далеко. Изредка он присылает домой письма. Обратный адрес на каждом конверте разный. Как ни пытаются Степка с Натальей найти эти места на школьной карте — ничего не получается. Они не обозначены. И только когда Андрей прислал им подробную карту тех мест, по которым далеко в Сибири шла его экспедиция, Наталья после каждого письма стала рисовать на ней маленькие кружочки.

Кружочков этих все больше. К весне они растягиваются в тонкую прерывистую цепочку. Степка каждый день подолгу рассматривает эти кружочки и мысленно шагает по глухим лесам и болотам, переходит речки, переплывает озера все дальше и дальше от родных мест, вслед за братом Андреем.

Приедет он не скоро, только осенью. До осени еще надо посеять хлеб, накосить сена, отстрадоваться.

С Федоровыми выдумками недолго остаться и без хлеба. Наталья принимается сама следить за исправностью плуга и всего инвентаря. Каждое утро она будит братьев чуть свет и выпроваживает их на пашню.

Но дело все равно идет неважно. Федору не нравится работать в поле. Он движется за плугом, лениво ворча. Рыжка не слушает его. Конь сворачивает с борозды, запутывается в постромках. Федор кричит на лошадь тонким обиженным голосом, потом он сажает Степку верхом на Рыжку, и тот направляет коня по борозде. Степке неудобно сидеть. Тощая спина Рыжки натирает ему ноги, он начинает ерзать, пересаживаться, Рыжка сбивается с борозды, и Федор опять обиженно кричит на них обоих, грозя пожаловаться Андрею, когда тот приедет.

Наталья начинает сама выезжать на пашню. Степка с Федором веселеют. Конь идет быстрее, плуг ровно отваливает пласт за пластом, работа кажется не такой утомительной.

На меже у лесочка весело горит костер, слышится звонкая песенка Натальи. Братья не замечают, как наступает полдень, и только когда сестра весело зовет: «Обедать, мужики!» сворачивают с борозды и едут к ней.

Пообедав, Федор располагается под телегой поспать, Наталья смотрит на него с укоризной, но молчит. Надо дать отдохнуть лошади. У Рыжки и так ребра выпирают, как прутья из старой полуразвалившейся корзины.

Пока Федор спит, Степка с интересом наблюдает, как лошадь неторопливо пережевывает овес, подбирая его мягкими губами с пестрой холстины, разостланной на телеге. Овса мало. Конь собирает последние зерна и недовольно тыкается мордой в холстину. Тогда, забросив повод на шею рослого Рыжки, Степка с телеги взбирается ему на спину и едет в соседний лесок к ручью на водопой.

На пашню приходит дедушка Петро. Он сеет неподалеку, через лесочек. На боку у него привязано лукошко.

Из мешка Наталья насыпает в лукошко золотисто-желтую пшеницу, и дедушка, широко шагая по вспаханному полю, мерными взмахами руки разбрасывает зерно.

Федор торопится допахать полосу, чтобы дедушка Петро успел засеять и ее. Но тот засевает лишь вспаханное, набожно крестится, повернувшись широким добрым лицом на восток, и отправляется на свою пашню, за лесочек. У него тоже еще не все посеяно, и нет времени ждать, когда Федор кончит допахивать поле.

Наконец, Федор распрягает лошадь. Наталья подвязывает ему через плечо старое решето, насыпает в него зерна, и Федор, подражая дедушке Петру, степенно вышагивает по полю, разбрасывая пшеницу. У него не получается так ровно, как у дедушки, и Наталья, идущая рядом с ним, со смехом показывает ему место, где посеяно густо, а где ничего нет.

Степка ходит по пашне рядом с Рыжкой, запряженным в деревянную борону, и старательно направляет его, чтобы заборонить без огрехов. Время от времени Рыжка останавливается и сердито косит умным, дымчато-голубоватым глазом в его сторону. Степка спохватывается. Он поднимает борону, очищает блестящие на солнце зубья от налипшей травы и земли. Рыжка снова не спеша трогается вперед, мерно покачивая головой.

По полю важно расхаживают иссиня-черные носатые грачи, внимательно выискивая пищу между влажными комьями земли.

Шарик ошалело носится по пашне, укоризненным лаем распугивает солидных неторопливых птиц, потом подбегает к Рыжке, весело вертя хвостом, подскакивает к его опущенной голове, норовя достать зубами настороженное ухо, громко, радостно лает.

Ярко светит весеннее солнце, заливая потоками золотистых лучей широкую, начинающую зеленеть равнину, испещренную черными заплатами вспаханных полей, с крохотными, кажущимися издалека как бы припавшими к земле, одинокими фигурками людей.

Вдали, заслоняя далекий горизонт, темнеют рощи и перелески, обсыпанные по безлистым кронам деревьев нежной желтоватой пыльцой только что распустившихся на солнце почек. Над вспаханной разворошенной землей поднимается к небу легкий, чуть заметный в волнистом движении воздуха парок…

…Сев окончен. Спустя две недели все трое Кузнецовых отправляются на поле смотреть всходы.

Издалека их поле нежно зеленеет ровным густым ковром. Подъехав ближе, они ясно видят границу между посевами дедушки Петра и полем, засеянным Федором.

Пшеница, разбросанная дедушкой, взошла ровно и дружно; а у Федора — частыми темно-зелеными кустами, с черными лишаями побуревшей на солнце земли.

Но все довольны. Наталья и Федор весело подсчитывают будущий урожай. Собранного хлеба хватит до новой весны.

А осенью приедет Андрей!

Андрей приехал в воскресенье под вечер, и весть о его приезде мгновенно разнеслась по деревне. Младшие Кузнецовы рассматривают привезенные братом подарки. Степка одну за другой без конца перелистывает новые книжки, подаренные Андреем; Наталья любуется новым платьем, Федор не в силах сдержать сияющей улыбки, шагает по избе и с упоением слушает скрип новеньких сапог.

И все трое не могут нарадоваться, глядя на брата, налюбоваться его возмужалым, серьезным лицом, его статной, раздавшейся вширь фигурой в новеньком с иголочки костюме из дорогого синего сукна.

А в избу то по одному, то гурьбой прямо с только что закончившегося в совете собрания насчет хлебозаготовок входят мужики по издавна заведенному в деревне обычаю послушать бывалого приезжего человека.

Время беспокойное.

Захар только что рассказывал на собрании о том, как в деревнях центральной России крестьянские массы переходят к коллективным формам хозяйства и ведут непримиримую борьбу с кулачеством.

На лицах мужиков — неостывшее возбуждение перепалки. Они и рассаживаются сейчас так: свой к своему, сохраняя дистанцию между враждебными группами.

Солидные почтенные мужики сразу проходят вперед, садятся на лавках. Матвей Сартасов, войдя в избу, низко кланяется, истово молится на то место в переднем углу, где при матери стояли образа, и, пройдя вперед, с достоинством усаживается на широкой лавке у стола. На нем черный, грубого сукна пиджак, добротные, пахнущие дегтем сапоги, кожаная фуражка с козырьком, которую он сразу же, как вошел в избу, снял и, усевшись, аккуратно положил рядом с собой. Умное рыжеволосое лицо его время от времени складывается в добродушную улыбку. Радушно, как со старым приятелем, он беседует с Андреем, расспрашивает о пройденных местах, о дороге, которая будет по ним проходить.

Рядом с Матвеем, тяжело отпыхиваясь, садится грузный, одетый в добротную городскую толстовку Никита Твердышев. Его безусое, безбородое лицо, рыхлая бабья фигура находится в каком-то непрестанном беспокойном движении. То он утрет грязным, широченных размеров бордовым платком потное, с обвисшими щеками лицо, то подтянет без конца сползающие с тучного живота штаны, то высморкается, почешет за пазухой… Время от времени Никита вставляет слово-другое в разговор Андрея с Матвеем, и тогда оказывается, что голос у него совсем не подходящий для его грузной фигуры — тонкий и визгливый.

Тут же сидит, угрюмо и зло наблюдая за всеми, черный, с жестким, костистым лицом Григорий Поликарпов, а рядом с ним — тощий одноглазый мужичонка с рыжей клочкастой бородой, одетый в рваную домотканую рубаху, Митя Кривой.

Остальные мужики, войдя в избу, рассаживаются кто где. Наиболее людно и оживленно у самых дверей. Там, согнувшись над цигаркой, выставив перед собой негнущуюся ногу, сидит на опрокинутом ящике огромный скуластый мужик, с черной кудлатой бородой, одетый в украшенный бесчисленным количеством заплат солдатский бушлат. Его глубоко запавшие темные глаза время от времени с мрачной иронией останавливаются на сидящих в переднем углу хозяевах. Это Антон Хромой, вечный деревенский батрак и озорник. Злого языка и отчаянных выходок его до того все боятся, что в своей деревне его уж никто не берет в работники, и Антону приходится ходить наниматься в соседние села.

Вокруг Антона расселись на корточках его дружки-приятели, такие же, как и он, бедняки-голяки, привыкшие скитаться по чужим дворам в поисках заработка или меры муки взаймы. Ближе всех, разинув рот и заглядывая Антону в лицо, сидит худой, с задумчивым белобровым лицом Иван Лучинин. Он слушает Антона, смеется над его шутками, но потом вдруг задумывается и, опасливо озираясь на Матвея с Никитой, мотает головой и говорит своим тихим, как у девушки, тонким голоском:

— Ох, сквитаются они с нами, ох, припомнят, возьмут свое…

Его толкает локтем суетливый суматошный забияка Прокоп Сутохин.

— Замолчи, Ванюшка! Один раз да наша взяла, а ты каркаешь! Моя бы воля, я бы враз у Митюхи с Никишкой амбары разгрузил. Антох, слышь, Антох! — дергает он Антона. — Давайте я завтра же вам все Гришки Поликарпова ямы разрою. Все знаю, все раскрыть могу.

— Молчи, суетня! — толкает его молчаливый Тихон Хомутов, многодетный угрюмый мужик. — Разбалаболил, балаболка! Они те разроют шкворенем по затылку — сразу все забудешь.

Антон что-то бубнит им своим глухим сильным басом. Мужики со злорадными ухмылками смотрят в сторону Матвея и Никиты, на которых сегодня на только что кончившемся собрании наложили особенно тяжелое твердое задание по сдаче хлеба государству.

Чуть в стороне от всех сидят у окна, невозмутимо покуривая махорку, дедушка Петро, Иван Протакшин, сосед Кузнецовых, и еще несколько мужиков.

Иван Протакшин — грамотный, рассудительный мужик. Он никогда не ввязывается в разные ссоры и вообще говорит редко. У него хозяйство крепкого середняка, и ведет он его по книжкам — с севооборотами, с удобрениями и другими новшествами. Если бы не куча ребятишек да хворая богомольная жена, Иван давно бы стал зажиточным хозяином. Его уважают за рассудительность и справедливость. На сходах и собраниях мужики всегда с особым вниманием прислушиваются к словам Ивана.

Его сосед, дед Петро, известен в деревне своим миролюбием и покладистостью. Он никогда ни с кем не спорит, до смерти боится ссор и всегда старается определить, в какую сторону настроено «обчество». «Куда все, туда и я» — излюбленная поговорка деда Петра.

Митя Кривой, который сидит на лавке между Никитой и Григорием Поликарповым, замечает, что он со своими почтенными соседями оказался на каком-то вроде бы отдалении от остальных мужиков. Желая как-нибудь загладить это неприятное разделение, Митя сокрушенно вздыхает и, кося глазом на приумолкнувших внушительных соседей, как бы рассуждая про себя, говорит скорым, окающим тенорком:

— Вот, понимаешь, и деревня наша вроде невеликая, а не живут люди в согласии. И чего бы, знаешь-понимаешь, делить? Живи всяк по себе, как бог велит… Работай по силам… Сдавай государству поровну… Так нет!

Но сидящие у дверей мужики как бы не слушают примирительных сетований известного кулацкого подпевалы Мити. Антон Хромой только озорно сверкнул глазами в его сторону да смачно сплюнул на пол.

— И чего, понимаешь, злобствовать? — продолжал Митя, — положил человек больше труда в свое хозяйство — и пусть пользуется с богом своим достатком, а нет, — развел он руками, — не завидуй. А то ведь, знаешь, обидели человека да еще и радуются, будто какое доброе, богу угодное дело сотворили.

— А то недоброе? — не вытерпев, зло отозвался Антон. — Шутка-дело, советская власть сколько хлеба получит.

— Власть, власть! — передразнивает Митя, раздражаясь. — Коли ты такой, знаешь-понимаешь, радетель о власти, сам и сдавал бы двести пудов. А то, небось, вон с Матвея Никаноровича двести пудов по твердому заданию стребовали, а с тебя — сколько бог на душу положит!

— А ты скажи: твоему Матвею хлеб-то кто вырастил? Сам он, что ли? Я ему землю пахал, да и убирал вместе с тобой же, подпевала ты рыжая!

— Да нету его, хлеба-то, — тонко вскрикивает Никита Твердышев. — Сколько было — сдал. А вы готовы шкуру содрать: полтораста пудов наложили! Где их взять?

Мужики у дверей насмешливо загалдели.

— Пошаришь, найдешь!

— У тебя на гумне ямы глубокие вырыты, откопаешь.

А густой бас Антона Хромого, перекрывая шум, гудит: