Старая кузница

Вы, товарищи мои, Товарищи любезныя. Вы не бойтеся тюрьмы, Решеточки железныя, —

разнесся вскоре по деревне Федькин голос.

Один, медленно и понуро шагая мимо едва серевших в предрассветном тумане изб и палисадников, возвращался Андрей домой. Неожиданно из тени развесистой черемухи навстречу Андрею выступила Анна Сартасова, взяла его под руку и, заискивающе заглядывая в лицо, заговорила с бесшабашной и искренней прямотой:

— А ну ее, твою Тоську! Видишь, как она задается?! Да моего бы парня при мне так страмили, я бы у-у… глаза выдрала! А она хвостом виль — и айда с Федькой! Ему, рыжему барбосу только того и надо! Приходи к нам на вечеринку. У нас запросто, мы нотных не любим. Приходи, ну ее!

Андрей шел серьезный и неприступный, но руки у Анны не отнимал. А спустя несколько дней он появился на вечеринке в доме сестер Сартасовых.

Деревенские бабы и девчата с ненавистью поглядывали на этот дом. Не один отец семейства, забывая свою нужду, оставлял там вырученные от продажи хлеба деньги, а то и просто меру-другую зерна, муки, проса. Сестры были нетребовательны и принимали всяким товаром. Взамен они предоставляли вдоволь злой хмельной самогонки, нехитрую музыку пьяного гармониста да место на своих, населенных клопами деревянных кроватях, на печке, на полатях. Дом был большой, места хватало всем.

Меньшая — красавица Анна была любимицей богатого дяди и жила больше у него в доме, чем с сестрами. Невысокого роста, с резкими чертами нервного энергичного лица, она покоряла сердца парней своими жгучими глазами, своей отчаянной смелостью и бесшабашностью в обращении с ними. На вечеринках и игрищах она танцевала всех удалее, громче всех выделялся в песне ее высокий пронзительный голос. Со всеми парнями в деревне она была на короткой ноге и позволяла им такое, отчего краснели остальные девчата, — обнять, ущипнуть, повалить в веселой возне.

Многие из парней хвастались друг перед другом своей победой над Нюркой, ее мимолетной благосклонностью. Но никто не мог похвалиться ее постоянством. Сердце ее было занято Андреем.

По тому ли, что он единственный из деревенских парней не лез к ней с нескромными ухаживаниями, не добивался ее близости, или просто по странной взбалмошности своего характера выбрала она тихого, застенчивого Андрея, но только с давних уж пор, стоило появиться ему на улице, как песни Нюрки становились особенно громкими, смех особенно звонким и задорным. А проносясь в танце с каким-нибудь парнем мимо кузнеца, она каждый раз обжигала его взглядом своих черных, недобрых глаз.

Впрочем злые языки говорили, что не по одной сердечной склонности метила Анна выйти замуж за Андрея.

Сестры были хитры и расчетливы. Они знали, что Андрей, хоть и не богат, да зато имеет золотые руки. А Матвей Сартасов так прямо и сказал своей любимице:

— Правильный, Анютка, прицел берешь. Добрый кузнец в деревне нынче, что купец удачливый в старые времена, а к тому же еще и грамотный и из бедняков. Держись своего. Супроть твоей красоты да характеру никто не устоит.

Успех Анны решила драка на мосту. После того вечера она еще не раз подсылала к Андрею подружек с рассказами, будто Тося вовсю гуляет с Федькой. Она растравляла гордость самолюбивого кузнеца. И в конце концов добилась, чтобы тот появился в их доме.

Но был там Андрей только раз, и больше его туда не потянуло. Вскоре он совсем перестал выходить из своей кузницы. Родная деревня опостылела ему.

Тут-то и появились в деревне разведчики. Слух о неведомых людях, которые будут тянуть через деревню какую-то трассу, прошел давно, когда те работали еще в дальних деревнях.

В брезентовых куртках, широкополых шляпах, высоких кожаных сапогах ходили они по полям, лазили по оврагам, брали пробы земли, песка, глины и, оставляя после себя белые, глубоко вбитые в землю колышки, уходили все дальше на восток.

Неотступно сопровождавшие их деревенские ребятишки особой для себя честью считали, когда разведчики доверяли им «потаскать рейку» — длинную линейку с делениями. Но это они позволяли только в отсутствии их начальника — высокого угрюмого человека с острым, хищным профилем и седыми волосами, выбивавшимися из-под широкополой шляпы.

Потап Потапыч не любил деревенских ребятишек, словно стая комаров, вечно окружавших его партию изыскателей и мешавших работать.

Однажды, когда разведчики, уже пройдя по задам деревни, стали работать на Замостенском лугу и Потап Потапыча поблизости не было, веселый голубоглазый разведчик, по имени Степан Петрович, разрешил Степке с его закадычным другом Витькой «потаскать рейку». Бросившись со всех ног к лежавшей на земле линейке, Степка с Витькой одновременно схватили ее и потянули каждый к себе.

Завязалась короткая борьба. Степка, изловчившись, толкнул Витьку в грудь, и, когда тот шлепнулся на землю, отпущенный Витькой конец рейки, описав дугу… стукнул по стоявшему рядом прибору-теодолиту.

Выросший словно из-под земли Потап Потапыч схватил Степку за локоть и, приказав побледневшему Степану Петровичу нести поломанный прибор, повел его к брату в кузницу.

Там Потап Потапыч долго и зло возмущался:

— Безобразие! Распустили! Единственный прибор!.. Везти в Москву на ремонт!..

— А партия? Партия как?! — наседал он на Андрея. — Через два года дорогу начнут строить, а мы еще четверти пути не прошли!

Андрей слушал, сердито поглядывая на Степку, готового провалиться сквозь землю. Потом попросил показать ему прибор.

— Да что там! Это вам, батенька мой, не телега! — презрительно скривил губы Потап Потапыч и, безнадежно махнув рукой, пошел из кузницы, отдав распоряжение Степану Петровичу немедленно собираться с прибором в Москву.

Но тот медлил, и Потап Потапыч зашагал один к своей партии.

Весь остаток дня, всю ночь до утра не выходили из кузницы Андрей со Степаном Петровичем, ремонтируя злополучный прибор. Поломка оказалась действительно серьезной. И подгоняя по указанию разведчика отремонтированные части прибора, Андрей с благодарностью вспоминал отца, который незадолго до смерти, уже обедневший, привез однажды из города красивый ящик со случайно купленным за мешок муки набором дорогих слесарных и измерительных инструментов для точных работ. Вот как пригодился отцов подарок!

Наутро сияющий разведчик понес своему начальнику готовый прибор. А спустя час начальник сам пришел к Андрею. Это был уже совсем другой Потап Потапыч.

С подчеркнутым уважением, как равный равному, пожимая руку Андрею, он говорил, обращаясь к случайно находившемуся в это время в кузнице Захару:

— Уж поверьте, батенька мой. Я знаю прибор. Фирма Цейсс! И поломку эту только в Москве, в мастерских точной механики могли исправить. Да и то еще подумали бы. А этот ваш кузнец… Здесь… на этом верстаке… — недоверчиво оглядывал он заваленный грубым слесарным инструментом верстак. И лишь наткнувшись на раскрытый ящик с отцовским подарком, Потап Потапыч свистнул.

Захар, сидя по привычке на пороге кузницы, слушал похвалы в адрес Андрея, многозначительно крутил рыжий ус да хитро улыбался, подмигивая Андрею. Кто-кто, а он-то знал цену золотым рукам своего кузнеца!

Щедро расплатившись за ремонт, Потап Потапыч тут же предложил Андрею наняться в изыскательскую партию.

— Пройдем трассу за два лета, — рисовал он перед Андреем перспективы, — а потом вернемся в Москву. Я сам вас устрою в мастерские. Сам! Там такого мастера с руками оторвут! — И назвал Андрею такую цифру зарплаты за два года разведки, что у того и дух захватило.

Вот оно! Уехать из опостылевшей деревни, вернуться богатым! Утереть нос всем, кто смеялся, доказать, на что способен он, Андрей Кузнецов! Пусть пожалеют!

— Я подумаю, — изменившимся голосом, тихо сказал он Потап Потапычу. — Насчет Москвы, конечно, вы зря… там таких, как я, хватает, а про два года — подумаю.

— Н-да-а… ешь-тя корень! — скребет Захар в затылке, когда разведчик оставил кузницу. — Такое раз в жизни подвертывается! Призадумаешься.

И он критически осматривает с порога кузницы убогое кузнецовское хозяйство. Глаз у Захара зоркий, с прищуром, с насмешливой коричневой искоркой. И глядит он на все с какой-то хитроватой, понимающей усмешкой, которая часто набегает на добрые обветренные губы, обросшие густой черной бородой и порыжевшими от частого курева усами.

На Захаре — вечный и неизменный его наряд: старые сапоги, выцветшая, много раз латанная гимнастерка с едва заметной дырочкой на кармане от солдатского Георгия, черный потрескавшийся от времени ремень.

— А как бы вы, Захар Петрович, поступили? — спрашивает Андрей после минутного молчания.

— Да ведь я — совсем иное дело. Мне-то со старухой много ли надо? Были бы Петруха с Егоркой, и мне с таким имуществом, как у тебя, призадуматься пришлось бы.

И словно продолжая начатый разговор, он тихо, уж в который раз рассказывает Андрею, задумчиво теребя свой жесткий, порыжелый ус.

— Понимаешь, вот уж восемь лет минуло, а простить себе не могу, что не взял тогда Петруху с собой в отряд. Ведь парню же восемнадцать было. Попросить бы командира!.. Так нет — старуха заголосила: «молодой да малый, лучше дома упасется». Ну и оставил. А как пришли беляки, стали допытывать, кто с красными ушел, — первый палец на мою избу показал. Ну, и ведь нет, гады, чтобы одного старшего взять. Мальчонку, мальчонку-то зачем? Егорке еле шесть исполнилось — тоже увезли… заложники, видите ли. Петруху, сказывают, на станции порешили. А Егорка в сыпняке свалился, белые его на перегоне бросили. Разыскивал я его везде, запросы делал. Да нет, как в воду канул. Ныне парню девятнадцать бы стукнуло, помощником бы мне был. А где он теперь, живой ли? Кто знает?

— То-то вот оно и есть! — вздыхает Андрей. — Был бы отец, и мне бы раздумывать не приходилось.

— Тебе чего раздумывать? — оживляясь, отвечает Захар. — Твоя дорога прямая! Конечно, жалко мне тебя отпускать. Думал я все-таки осенью в секретари тебя уговорить. У самого меня грамота, знаешь, какая. Скотско-приходский на германской в окопах прошел. Да и кузнец в деревне нужен. А время такое, что вот-вот в деревне заваруха должна начаться. Пойдёт народ на кулака — не остановишь. Так что вертайся скорее. Вместе дела разворачивать будем. Бо-ольшие дела!

ГЛАВА ВТОРАЯ

В начале зимы в деревню приехала из района учительница. Прямо с дороги, озябшая, посиневшая, заявилась она в сельсовет. У Захара в это время сидели Иван Протакшин и Антон Хромой. Они донимали председателя требованием прикрыть гульбу в доме сестер Сартасовых.

Прервав разговор, Захар вышел навстречу учительнице с готовностью помочь ей перетащить из саней багаж. Но, кроме потертого брезентового саквояжа, который держала в руках сама учительница, ничего больше у ней не оказалось.

Не показывая своего удивления, вызванного столь малой поклажей и легкой, не по зиме, одежонкой учительницы — коротенькой меховой жакеткой и смешными белыми ботами на высоких каблуках, — Захар приветливо встретил ее, усадил у жаркой голландки, чтобы отогрелась, и послал дежурного за школьным сторожем.

— Озябли, Анна Константиновна? — сочувственно спросил Захар, продолжая просматривать ее направление из района. — Чать, не думали, что дорога столь дальняя будет?

— Нет, я не замерзла, — холодно ответила учительница.

«С характером», подумал Захар, разглядывая ее строгое лицо. И ему еще больше захотелось узнать, что привело ее, молодую, красивую, в такую глушь, да еще в этих смешных ботах и жакетке «на рыбьем меху».

— Насчет жительства… — осторожно начал он. — При школе комната есть, но больно мала она… Прошлогодний учитель с семьей был, так он квартиру нанимал…

— Мне хватит при школе, не беспокойтесь, — так же холодно ответила учительница, хмурясь при слове «с семьей».

Не решаясь больше ни о чем расспрашивать Анну Константиновну, Захар вернулся к столу, чтобы продолжить начатый разговор.

— Сколь же ты, Захарша, эту безобразию терпеть будешь? — снова вполголоса принялся укорять его Иван Протакшин. — Бабы взбеленились, того и гляди спалят тот шинок вместе с его завсегдатаями. Будет тебе хлопот!

— Что же я поделаю?! — с досадой восклицает Захар. — Два раза милиционера призывал. Так их, окаянных, разве укараулишь? За версту милицию чуют! Попрячут самогонку — и все шито-крыто. Не арестовывать же за то, что с чужими мужиками спят.

— Да с мужиками-то бес их дери! — рассудительно говорит Иван. — Ребят жалко. Молодняк еще, а они их водку пить научают, с солдатками сводят! Куда это гоже?!

— А по мне, так накрыть всю компанию и засадить в холодную, — угрюмо басит Антон Хромой.

— Холодную, холодную! — сердится на друга Захар. — Тут не холодной действовать надо. Куда молодежи деваться? Летом еще на мосту да в поле, а зимой? Вот такие, как Сартасовы девки, и пригревают.

— Н-да-а… — сокрушенно вздыхает Иван. — В городах, там знамо дело: кины, спектакли всякие… одно слово — культура! А у нас…

Трое приятелей с невольным сожалением посмотрели на учительницу.

…На другой день под вечер учительница снова пришла к Захару. Она уже успела обойти всех своих учеников, предупредить о начале занятий, составить списки…

Оживленная, раскрасневшаяся от мороза и быстрой ходьбы, она показала Захару списки, рассказала ему о детях бедняков, которые не могут посещать школу из-за отсутствия одежды и обуви, затем положила перед ним лист бумаги и сказала своим звучным, с холодинкой голосом:

— А этот вот список для вас…

— Это какой же такой список? — озадаченно принялся читать Захар. — «Материи красной тридцать метров, лампы десятилинейные три, мундиров офицерских два, наган один, сабли две…» Вы что же, у меня в деревне военные действия открывать собираетесь?

— Действия, — сдержанно улыбнулась учительница. — Только не военные…

— Эх, елки зеленые, Анна Константиновна! — догадавшись, в возбуждении вскочил Захар из-за стола. — Да если вы в нашей деревне это заведете, если наших ребят от дурману самогонного оторвете, девок от посиделок и разного суеверия отвадите, да мы вас… мы вас…

— Ну, что вы меня?.. — грустно улыбнулась Анна Константиновна, — что вы мне такое подарите?

— Простите, — разом став строгим, со сдержанным волнением в голосе заговорил Захар. — Простите, что сказал не так, по-простому. Только… до того нам тут такой человек нужен, до того хочется, чтобы наши парни с девушками поняли свою темноту и к свету потянулись, что прямо…

Захар, не находя слов, яростно дернул себя за бороду и махнул рукой.

— Что же… — понимающе кивнула головой Анна Константиновна. — Вот, значит, мы и поняли друг друга. Вам нужен как раз такой человек, как я, а мне… — слегка вздохнула она, — такая деревня, как ваша. Только вы мне помогите на первых порах.

О том, что в деревне организуется кружок, который будет ставить спектакли, Наталья узнала от Захара.

— Только вот девчата наши что-то робкие стали, — усмехаясь в усы, начал издалека Захар. — На вечерках, небось, отплясывают, пыль до потолка, а тут не идут, стесняются. Ты как? Вроде ведь не из робких?

— Ой, дядя Захар! Да я хоть сейчас! — вся засияв, воскликнула Наталья. — Ведь это так интересно! Я вот за Тосей сбегаю, Зину позову, Веру, Олю…

— Ну вот-вот… — ласково кивнул Захар. — Давай организовывай. Ты у нас боевая!

В избу вошла мать.

— О чем это вы тут? — поклонившись Захару, спросила она у Натальи.

— Ой, мама! Та учительница, что к нам на днях приходила, драмкружок организует! Будем спектакли ставить!

— Тоже мне артистка! — недовольно нахмурилась мать. — Мало о тебе судачат. Волосы остригла, бабы проходу не дают, осуждают.

— А пускай, мама! — беззаботно тряхнула головой Наталья. — На них все равно не угодишь. Они хотят, чтобы все по-старому было!..

…По деревне об учительнице пошли пересуды. Говорят, будто она дочь городского учителя, будто муж ее работает в волости каким-то немалым начальником, но что она сдуру сбежала от такого завидного мужа в чем есть и живет теперь тут, в деревне, не зная, как вернуться обратно.

По вечерам бабы судачат на своем неизменном сборище у старухи Авдотьи, приходившейся половине деревни то сватьей, то кумой.

— И такой-то вертихвостке, прости-господи, малых детушек доверили! — сокрушенно вздыхает Авдотья, беззвучно перебирая восковыми пальцами полированные спицы. — Охо-хо! Грехи наши, грехи!

— Маленьких-то полгоря! — сварливо вступает в разговор Домна Ильичева. — Большие круг нее стали хороводиться. Парни, девки! За занавесками вместе прячутся, на сцене выпяливаются, подолами в пляске треплют! Раньше этакого сроду не бывало, а нынче… Ри-пи-ти-ц-ции… Тьфу. Срамота, да и только! Моя вон Тоська тоже заикнулась, так я ей…

Бабы согласно кивают головами, поддакивают. Только Степкина мать, прилаживая заплату к штанишкам сына, молчит и кротко вздыхает. Она не любит спорить.

Если бы не дедушка Петро, Степкиной матери совсем туго пришлось после отъезда Андрея. Он помогал ей чем мог.

Однажды договорившись с дедушкой, они вместе уехали на мельницу в соседнее село.

Наталья, нарядившись в единственное ситцевое платье, стоит перед зеркалом и по бумажке репетирует роль к первому спектаклю.

Степка, примостившись около лампы, сидит за уроками. Федора дома нет.

На дворе мороз. Сквозь подернутые морозными узорами окна в избу мирно смотрит тихий зимний вечер. Яркий голубоватый месяц положил на влажное темноватое дерево подоконников светлые неподвижные блики.

Со двора слышится поскрипывание снега под ногами выпущенной скотины да возня Шарика, который, тихо повизгивая у дверей, просится в избу. Ему холодно.

Вдруг Шарик громко залаял. Его лай быстро удаляется к воротам. Послышался скрип полозьев, на крыльце кто-то затопал, стряхивая снег с обмерзших валенок.

Дверь открывается. На пороге появляется дедушка Петро. Сняв рукавицы, он не спеша обирает с заиндевевших усов сосульки. Неловко, как-то виновато потоптавшись, говорит Наталье:

— Наташа! Выдь-ка со мной на минутку.

Наталья накидывает на голову платок и идет к двери. Но дедушка останавливает ее:

— Нет, ты, девка, оденься потеплее.

Степка настораживается. Наталья послушно одевается и вслед за дедушкой выходит за дверь.