Старая кузница

Старая кузница

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Отца своего Степка не помнил. В его памяти расплывчато, как сквозь туман, пробивались к сознанию только два события, связанные с отцом.

Летний жаркий день. В небе — ни облачка. Только солнце, да тишина, да полуденная, безветренная духота повисли над онемевшей от жары деревней, над озером, над просторным новым домом Кузнецовых, который, словно гордец от толпы, откололся от рядов неровных, крытых соломой изб, привольно раскинул на берегу озера свой широкий, полный скотины двор, амбар, полный зерна, приземистую, как бы вросшую в землю, саманную кузницу.

И словно набат среди ночи, — вдруг черные, прошитые огненными лоскутами космы дыма, столбами вздыбленные над домом, над двором, над всем кузнецовским хозяйством.

И тут — отец. На взмыленном Рыжке он прискакал с поля и мечется от пылающего дома к кузнице, от кузницы к горящему амбару, и опять к дому, и опять к кузнице… и кричит что-то такое, отчего собравшиеся вокруг пожара бабы крестятся и опасливо шепчут: «Безбожник».

И еще помнил Степка ночь.

На дворе метель. Мать в слезах весь вечер прождала отца. Его ввели под руки и положили на лавку…

Старший брат Андрей знал об отце гораздо больше Степки. Он помнил яростные споры отца на сельских сходах в совете с деревенскими богатеями, или, как их называли, «почтенными». Споры были из-за хлеба, из-за общественного леса, выгона… Особую ненависть «почтенных» отец вызывал тем, что сам, один из первых хозяев в деревне, всегда принимал сторону бедных, многосемейных мужиков. И прозвищем «безбожник» окрестили его «почтенные» не столько за непочитание бога, сколько за отступничество от богом освященных обычаев единения богатых против бедных.

Впрочем, кузнец Михайло был и вправду безбожник и вел с богом на глазах всей деревни упорную и многолетнюю войну.

Мужик он был умный, работящий, и богу, видно, нелегко было с ним справиться. Кузница его славилась на всю округу. И если не было в волости такого богохульника и матерщинника, как Михайла, зато и не было в мужицком хозяйстве такой нужды, в которой не могли бы пригодиться Михайлины руки. Все — от самых крупных сельских машин, только что начинавших входить в обиход жнеек и молотилок и до последней что ни на есть мелочи — часов-ходиков — оживало в узловатых мозолистых руках Михайлы. С чем не мог сладить он сам из-за ослабевших глаз и трясущихся рук управлялся старшой его — Андрей.

Андрей перенял от отца его навечную приверженность к кузнечному делу и особенную, свойственную только деревенским кузнецам, хитрую мастеровую смекалку. Но мастерство младшего Кузнецова держалось уже не на одной только смекалке да глазомере.

Не в пример самоучке-отцу, проучившись в школе неслыханное для деревни время — целых пять лет, он мог делать уже непосильные отцу тонкие слесарные работы со всякими расчетами и измерениями, хорошо владел грамотой и вдобавок ко всему обладал таким красивым, с писарскими завитушками почерком, что давний отцов друг, дядя Захар, с самого начала советской власти бессменный председатель сельсовета, не раз звал его в совет работать секретарем.

Но Андрей, верный отцовской приверженности к кузнице, писарить не соглашался и лишь изредка, когда нужно было составить в волость какую-нибудь важную или сложную бумагу, шел в сельсовет и просиживал там с Захаром дотемна.

Одного не перенял он от отца — его строптивого ругательства перед «почтенными» да озорства перед богом — и держался в стороне от той бесшабашной войны с богом, которую вел отец.

А бог со своей стороны тоже не оставался в долгу перед Михайлой.

На их хозяйство одно за другим сыпались несчастья. Чья телка пропала, не вернулась с деревенского выгона? Кузнецовых. Чьи хлеба потравило стадо, упущенное неосторожным пастухом? Чья скирда вдруг ни с того, ни с сего вспыхнула среди ночи? Наверняка Кузнецовых.

— Все от бога… Видит бог правду… Божья рука — владыка… — сочувственно вздыхали соседи.

Отец не вздыхал, не сетовал.

Одни домашние слышали, как, сидя в одиночку после очередной беды перед початой бутылкой, хрустел он зубами, словно грыз зажатый в кулаке граненый стакан, да цедил сквозь стиснутые зубы:

— Врешь! Не согнешь! Новое заведу, а вам не поклонюсь!

И снова прибавлял про бога, про богородицу такое, что Андрей, краснея, как девушка, торопился поскорее выскользнуть из избы.

Пожар пустил по ветру хозяйство Кузнецовых, а вместе с ним и былую силу отца в деревенских делах. Правда, на другой же после пожара день он напился вдрызг, чего с ним раньше не бывало, и, выйдя на улицу, орал, грозя кулаками покосившемуся на ржавой маковке кресту старенькой, давно уже пустовавшей деревенской церквушки.

— Врешь, не взять тебе кузнеца голыми руками!

— На вот, разрази меня, коли ты есть!

— Што? Не можешь?!

— А я вот через год еще богаче стану, тебе не поклонюсь, долгогривому!

Однако на этот раз запой его продолжался дольше обычного, а работа спорилась хуже, чем в прежние времена. Видно, все-таки одержал бог победу в войне с безбожником-кузнецом.

На месте прежнего крестового дома отец поставил лишь маленькую, крытую соломой пятистенную избу окнами на озеро да кое-как огородил двор. Он стал все чаще и чаще запивать, пропадая из дому, проводить ночи у деревенских самогонщиц, сестер Сартасовых, пока смерть не настигла его где-то по пути к дому.

Как так случилось, почему отец, не сильно пьяный в этот раз оказался в сугробе возле дороги: сам ли упал, или столкнул кто его из прежних недоброжелателей, Андрею так и не удалось узнать. В тот вечер он был в совете, где по просьбе Захара готовил какую-то срочную сводку в волость, и вместе с Захаром, услышав о беде, прибежал домой.

Отец лежал на скамье непривычно прямой, вытянувшийся, с бледным неподвижным лицом.

Когда Андрей несмело шагнул к нему, он пошевелил губами и, с трудом выдавливая из себя слова, про хрипел:

— Дострой хозяйство, Андрюха… Дострой, возымей прежнюю силу Кузнецовскую… чтоб не радовались гады, на вашу бедность глядя… В ём вся сила у мужика — в хозяйстве-то… Крепкое оно — ни перед кем шапку гнуть не будешь. Ослабеешь… — отец горестно оглядел семью, на мгновенье задержал взгляд на младшем, Степке, и сморщился не то от боли, не то от горя, — разлетитесь вы, как воробьята, по белому свету, не будет семьи Кузнецовых… Э-эх, возрадуются!..

Он скрипнул зубами и уже с закрытыми глазами сквозь клокот в горле сказал что-то тихо и непонятно. Был ли это еще один, последний наказ, или, быть может, имена убийц, подкарауливших его на улице, хотел назвать отец, — Андрей так и не разобрал.

Вернувшись с улицы поздно вечером, бочком, чтоб не попасть под руку, пробирается Степка к столу. Сегодня надо быть особенно настороже: ни за что влетит. Мать с Андреем опять спорят. И опять о «разведке».

Мать не по годам сгорбленная, усталая. На широком добром лице навсегда застыло выражение кроткой покорности. И с Андреем она скорее не спорит, а увещевает его.

— Не гнался бы ты, Андрюша, за богатством. Жили четыре года без отца, проживем и еще. По миру не пойдем, и ладно.

— Ну да! Только по миру еще и не хватало. Это нам-то, Кузнецовым! Встал бы отец, посмотрел, до чего мы дожили!

— Да что ж поделаешь, — вздыхает мать. — Нужда. Сироты ведь мы.

— Нужда, нужда! — горячится Андрей. — Вот я с этой нуждой и хочу разом управиться.

— Да ведь даль-то какая! Тыща верст. Да все пешком. Это не на неделю-две. На два года. А мы-то тут как? Ты об нас подумал бы, Андрюша. Я ведь хворая. Поясница отнимается. А случись со мной беда, куда они одни? Наталья, Федор, Степка?

— Ну, не могу я, мама, понимаешь? Не могу! Глаза бы мои не глядели. Все смотрят… смеются…

— Да с чего ты взял, Андрюша? — ласково спрашивает мать, подходя близко к Андрею. — И не смеется никто над нами. Бедные мы, да честные. Это с тобой что-то-неладное творится. Все тебе кажется, что смеются над нами да косятся на нас. Деревню невзлюбил. С Тосей вон, говорят, раздружился. Что ты с ней поссорился-то? Ведь девушка-то какая! Красивая! Скромная! И достаток немалый, в случае ежели…

— Эх, мама! Достаток… Достаток… Не знаешь ты: ничего! — Махает Андрей рукой, встает и снимает с гвоздя фартук, чтобы снова идти в кузницу.

Степка, уписывая за обе щеки картошку, смотрит на него сочувственно. Он-то понимает брата!

Было это не так уж и давно.

Теплый летний вечер. После горячего, страдного дня мирная тишина объяла уснувшую деревню. Словно отблеск догорающего вдалеке костра, розовая полоска вечерней зари окрасила далекий горизонт. На мосту, соединяющем два разделенных небольшим ручьем края деревни — Озерный и Замостье, слышны сдержанные возгласы молодежи да звуки гармоники, такие же мирные и задумчивые, как весь этот летний вечер с еле слышным журчаньем ручья и развесистыми ветлами, склонившимися к нему в тихой дремоте. Хотя время и позднее и, конечно же, маленьким пора домой, Степка с приятелями толкутся около старших. На перилах моста рядом с деревенским гармонистом, тихим, застенчивым Алешей Кудряшем, сидят Андрей и Тося. На Тосе дорогая шелковая кофточка. Узкие плечи покрыты светлым узорчатым полушалком, красиво оттеняющим смуглое, продолговатое лицо ее с мягким, нежно очерченным подбородком. Темно-русые волосы заплетены в толстые тугие косы.

Большие темно-карие глаза Тоси, всегда необыкновенно серьезные и задумчивые, сегодня кажутся удивительно теплыми, живыми.

Она негромко подпевает Алеше, который, склонясь к гармони, тихо наигрывает песню о разлуке, о милом, уехавшем в дальние края, о девушке, тоскующей по нему, а сама украдкой взглядывает на Андрея. И в глубине ее глаз угадывается ласковый упрек, невысказанный, с трудом удерживаемый вопрос: отчего ее Андрюша, еще недавно такой нежный, внимательный, с каждой встречей становится все более холодным, угрюмым… не берет ее за руку, не заглядывает в глаза, как бывало?..

А перед Андреем, как при каждой встрече в последние дни, снова всплывает в памяти, кажется, еще совсем недавнее время, когда он, гордясь своей самой красивой и нарядной девушкой, сам ни в чем не уступал никому из сынков «почтенных» хозяев. Разве что один Федька-Ребрышко мог похвалиться перед ним сапогами или каким-нибудь необыкновенным поясом с кистями… А теперь…

Андрей видит в глазах Тоси робкий невысказанный упрек, с болью в сердце замечает морщинку, залегшую на ее высоком чистом лбу, и брови его снова скорбно сдвигаются.

И лишь обаяние теплого ласкового вечера да присутствие Тоси, которая откровенно радуется их встрече, расправляют его брови.

Андрей на мгновение забывается.

Твердые, всегда сжатые губы его складываются в рассеянную улыбку, большие серые глаза с откровенным восхищением смотрят на Тосю. Андрей ведь тоже красив. Продолговатое, еще не утратившее юношеской мягкости лицо его открыто и выразительно. В нем, как в светлом зеркале пруда, отражается малейшее движение чувства, то освещая лицо кроткой радостной улыбкой, то затуманивая его грустью.

Но вот он случайно бросает взгляд на уместившиеся рядом с кокетливыми Тосиными полусапожками столько раз чиненые свои сапоги, из которых вот-вот вылезут наружу пальцы и, словно внезапно затянувшая небо туча отразилась в потемневшей воде пруда, так помрачнело лицо Андрея. Он прячет ноги дальше под перила. И глаза его опять смотрят печально.

Вдруг из Замостья послышалась разухабистая песня, резкие переборы другой гармошки.

Вы, товарищи мои, Товарищи любезныя… —

запевал сын Матвея Сартасова, драчун и гуляка Федька-Ребрышко, растягивая багровые меха новенькой тальянки.

Вы не бойтеся тюрьмы, Решеточки железныя! —

подхватывают идущие в обнимку парни.

Смех и шутки на мосту внезапно стихли. Все повернулись в сторону Замостья.

Компания взошла на мост.

Оборвав песню, Федька останавливается и, стоя все так же в обнимку с парнями, начинает вызывающе оглядывать присмиревших девчат.

На нем — черные городские брюки, напущенные на новые хромовые сапоги, городской пиджак нараспашку. На рыжих кудрях — набекрень фуражка с лаковым козырьком.

— Антониде Фоминишне наше сорок одно с кисточкой. — Выставив начищенный до блеска хромовый сапог, изогнулся Федька перед Тосей в наигранном поклоне.

И вдруг выпрямился, сощурив голубые навыкате глаза и ощерив в насмешливой издевке редкие белые зубы.

— А-а! Наше место уже занято! Гражданин пролетарий на нашу вечеринку пожаловать изволили… Кланяйтесь их благородию! — зыкнул он на пришедших с ним парней.

Парни нерешительно переглядывались.

— А!.. — выругался Федька, скрипнув зубами, — только самогонку мою жрать! — И рывком сдернул с плеча гармонь.

— Думаете струсит Федька один? — процедил он сквозь зубы, подавая гармонь стоящему рядом парню. И шагнул к Андрею. — Подвинься, ваше благородие! Это мое место.

— Уйди, Федор, не буянь, — тихо сказал Андрей, медленно слезая с перил и заслоняя плечом Тосю.

— Аль ты не знаешь Федьку-Ребрышка?! — рванул Федька ворот своей рубахи. — Федька не уходит! Перед Федькой расступаются! Кто поперек — под ребрышко! — И он сделал рукой движение снизу вверх, словно запускал под ребро противника невидимый нож.

— Уйди, Федор, по-хорошему говорю, — более глухим, чем обычно, голосом сказал Андрей.

— А я давно тебе по-хорошему сказал, чтоб ты не вязался возле нее! В крестовый дом метишь?! Да оглянись на себя: разве ты ровня ей?!

Андрей невольно взглянул на свои рваные сапоги и покраснел.

— Отступись, говорю! — кричал между тем Федька. — Отойди, не то кровь пущу!

Тося сидела, низко-низко склонив голову и, не глядя ни на кого, повторяла:

— Федя!.. Андрюша!.. Не надо… Ну не надо же!..

— Смотри, пролетарий, она же стыдится твоих ремков, да только сказать тебе стесняется. Ха-ха-ха! Ведь ты же — совецка власть, заарестовать еще можешь. Эх ты-ы!.. — И он протянул руку к вороту старой Андреевой рубахи.

Резким движением схватив Федькины руки, Андрей притянул его к себе и отшвырнул в сторону.

Все, кто был на мосту, не успели и ахнуть, как Федька, смешно взмахнув руками, отлетел на другую сторону моста, стукнулся о перила и чуть-чуть не перевернулся вниз, под мост. Но тут же с кошачьей ловкостью вскочил на ноги и кинулся снова на Андрея.

На какое-то мгновение Тося вскинула голову. В глазах ее мелькнула решимость.

Но в это время все окружавшие дерущихся, увидев, с какой яростью Федька с налитыми кровью глазами бросился на Андрея, кинулись в сторону, и Тося, захваченная общим страхом, тоже отпрянула от Андрея, оставив его против Федьки один на один.

Федька подскочил к Андрею и широко размахнулся правой рукой. Андрей, незнакомый с приемами первого в деревне драчуна, поднял руку, чтоб защититься, и вдруг, охнув, пошатнулся, получив по подбородку сокрушительный удар левого Федькиного кулака.

Разъяренный теперь не меньше Федьки, Андрей схватил его поперек туловища и, приподняв, изо всей силы грохнул о землю.

Федька, только на мгновение припав к земле, тотчас же вскочил на ноги, но, увидев нависшего над ним Андрея, отпрянул к перилам моста. В углу его рта появилось что-то липкое, темное. Федька мазнул у рта рукой, заметив кровь, дико выругался и дернулся к голенищу сапога за ножом. Парни из Федькиной компании подскочили к нему, пытаясь удержать, но тот неуловимым движением вывернулся от них.

Размазывая по лицу кровь, он пригнулся кошкой и, отведя за спину руку с ножом, упругими крадущимися прыжками двинулся на Андрея. Раздался чей-то раздирающий душу крик. Из толпы вырвалась низкорослая сухощавая девушка с красивым, дышащим энергией и силой лицом подскочила к Федьке и повисла у него на руке, держащей нож.

— Федька! — взвизгнула она. — В тюрьму захотел, холера рыжая?!

Федька оттолкнул ее, но она бросилась ему на грудь и, вцепившись в него, словно клещ, визжала:

— Не смей! Не смей, я тебе сказала! Режь тогда меня! Бей!..

Все с облегчением перевели дыхание. Только Нюрка Сартасова умела в такую минуту унять своего двоюродного брата. Криво усмехаясь, он нехотя отступил от Андрея, засунул за голенище нож и, поигрывая своими голубыми навыкате глазами, вразвалочку направился к Тосе.

— Ну, пролетарий, отступился? — нагло прищурившись, сквозь зубы бросил он в сторону Андрея. — Али, все ж таки кровь пустить тебе, чтоб смирнее стал? — И бесцеремонно взял Тосю под руку.

Тося, вся побледнев, взглядом умоляла Андрея не связываться с Федькой, но тот, поняв этот взгляд по-своему, двинулся на Федьку и вдруг ошеломленно остановился: Тося улыбнулась Федьке и потянула его за собой, прочь от моста. Федька не заставил себя просить.

— Айда, ребята, наша взяла! — махнул он, на ходу обернувшись к своим приятелям, крепко держа Тосину руку.