Старая кузница

— Ага-а, не нравится! Сегодня на вас первый раз народ скопом навалился, так вы и то нос на сторону! Давайте срок, мы вот дружнее сорганизуемся, не то еще будет!

Митя ехидно щурит на Антона единственный глаз, в азарте топорщит в его сторону рыжую клочкастую бороденку.

— Ка-ак же! Сгарнизуетесь! Варлаковские вон тоже позапрошлый год, знаешь-понимаешь, в коммунию сгарнизовались. Звону было на всю округу, а, кроме сраму, ничего не получилось.

В переднем углу прокатился злорадный хохоток. Антон угрюмо хмурится и растерянно замолкает.

Неожиданно на выручку ему приходит Иван Протакшин, который до этого неодобрительно прислушивался к перепалке между Митей и Антоном.

— Варлаковских, слышь, что в пример брать, — рассудительно говорит он. — Кабы не подожгли их, у них что и путное вышло бы.

Мужики у дверей оживляются, Антон снова поднимает голову.

— Варлаковские только почин сделали, — зло гудит он. — А теперь вон по всей России поднялось. Ни Варлаково, ни нас не минует.

— Вот ты, Михалыч, — обращается Иван Протакшин к Андрею, который молча и с некоторым недоумением слушал спорящих, — ты через разные места прошел. Надо быть, примечал, как там в деревнях народ живет?

— А ничего, — миролюбиво говорит Андрей, — ничего народ, живет потихоньку.

— Так-таки и потихоньку? — сомневается Антон.

— Чего ж ему беспокоиться-то? Хлеб сеют, землю пашут…

— Пашут-то пашут… — ворчит Антон недовольно.

— Вот, слышь, в газетах пишут, — подхватывает Иван, — будто линия должна такая выйти насчет крестьянской жизни, и, значит, начали мужики кое-где в артели сбиваться, в товарищества такие. Как оно в других-то местах об этом слышно?

Все настораживаются. Мужики у порога смотрят на Андрея с надеждой, даже дышать перестали, ожидая, что скажет грамотный, повидавший жизнь в других местах кузнец.

— Да, слыхать, что-то будто затевается, — вяло говорит Андрей, — болтают кое-где…

— Это мы, Михайлыч, каждый день слышим, что болтают, — с иронией перебивает его нетерпеливый Антон, — только послушай Домну Ильичеву да того вон «праведника», — зло кивает он на Митю, — такого наворотят, аж нос зажмешь. А нам желательно знать, как эта политическая линия партии проводится.

Задетый грубоватой настойчивостью Антона, самолюбивый Андрей отвечает отрывисто:

— Мне, правду сказать, некогда было интересоваться, какая там идет политическая линия. У меня своя работа была: молотком стучать да инструмент ремонтировать. На это особой и линии никакой не надо, так получается, без линии.

Наступило неловкое молчание. Дедушка Петро, желая выручить Андрея, деликатно переводит разговор на другое. Заговорили о погоде, о видах на урожай.

Мужики у дверей по одному встают и молча выходят из избы.

Ушел вскоре и дедушка Петро. В избе остались Матвей Сартасов, Никита Твердышев да еще два-три водивших с ними компанию хозяина. Наконец встают и они.

— Ну, живи, Михалыч, — приветливо говорит Матвей, довольный тем, что Андрей не принял сторону Антона. — Обрастай, становись на ноги. Да в гости милости просим. Посидим, покалякаем. По нынешним временам трудовым людям дружнее держаться надо, а не рвать друг у дружки. Да и… другим не давать потачки.

И уже у порога, как бы между прочим, спросил, остро глядя на Андрея:

— Ты ведь, Михалыч, надо быть, в совет-то не бросишь захаживать, дружбу там терять, а?

Видя, что Андрей мнется, Матвей веско добавляет:

— Теперь бы особо надо тебе к этому месту поближе быть. Не на одних голодранцах должна советская власть держаться. Надо и нам, справным хозяевам, дружбу с ней заводить… А ты теперь, видать, будешь одним из первых.

Андрей, невольно улыбаясь, качает головой:

— Нет-нет, Матвей Никанорыч. Какой я справный хозяин? Далеко еще мне до него. Хотя бы добиться, как при отце жили…

Упоминание о Михайле-кузнеце, давнем противнике «почтенных», не понравилось Матвею, и он не поддержал разговора. Вместе с Никитой и Григорием вышел из избы.

Андрей, польщенный вниманием солидных людей, радушно провожает гостей, выходит вслед за ними на крыльцо и в замешательстве останавливается.

На крыльце, невозмутимо покуривая самокрутку, сдвинув на затылок свою старую солдатскую шапку, сидит Захар.

— Захар Петрович! — обрадованно восклицает Андрей, справившись с минутным смущением. — Чего же вы в избу не проходите?

— А я жду, когда ты с новоявленными друзьями распрощаешься, — насмешливо отвечает Захар.

— Ну, какие они друзья, — оправдывается Андрей, — просто пришли люди попроведать, поговорить.

— Вот и я за этим шел. Садись, — хлопает Захар рукой по еще не остывшей от солнца доске крыльца. — Побеседуем.

Андрей покорно усаживается рядом с ним на крыльцо.

— Так что, говоришь, молотком стучать — никакой линии не надо? — смеется Захар, кладя широкую ладонь на плечо Андрея.

— Да ведь, как вам сказать, Захар Петрович… конечно, моя линия: работай знай да работай. Что заработаешь — все твое.

— Оно верно… — в раздумье отвечает Захар, — заработал — бери… Да вот почему-то по-разному у людей получается. Одни работают, работают — а все прокормиться еле хватает. Вот Антоха с оравой своей еле-еле до нового года протянет. А ведь все лето спину не разгибал. И у себя, и на других успевал батрачить. Да и дед твой Петро тоже не больно разживется с такой семьей. Других же взять, хотя бы и гостей твоих недавних, вроде они не больно на пашне убиваются, а глядишь — полные амбары навозили. Потому что другие на них работают. Это, правильно, по-твоему? — спрашивает Захар, пристально глядя на Андрея.

Андрей молчит.

— Вот тебе и линия! — с иронией восклицает Захар.

— Что же поделаешь, Захар Петрович, — неуверенно отвечает Андрей. — Так уж устроено…

— Устроено, устроено! — сердито повторяет Захар. — Значит, перестраивать надо! Мы революцию за што делали? Штоб не было на земле ни богатых, ни бедных. А у нас в деревне опять получается: один хребет ломает, а другой урожай сгребает. Слыхал, небось, по другим местам что разворачиваться начинает? Объединяется народ! Не хочет больше в одиночку каждый на своем поле колупаться да к кулакам в кабалу попадать. Думаем и в своей деревне артель сколотить, чтоб совместно трудиться и силу «почтенных» под корень подсечь. Кому же в такой перестройке и заводилами быть, как не нам, коммунистам, да таким вот, как ты, молодым, грамотным крестьянам?

Захар испытующе смотрит на Андрея. На задумчивом лице кузнеца и сочувствие и какое-то неясное, еле проглядывающее сомнение.

— Н-не совсем понимаю я, Захар Петрович, чего хотите вы от меня, — медленно говорит он. — Если насчет сельсовета, так я всегда помогу. Любую бумагу…

— Сельсовет сельсоветом, — с легкой досадой перебивает его Захар. — В нем дела тоже по-разному справлять можно. Можно просто бумаги писать да печать ставить. А можно впереди быть и других своим примером вести. Ежели, к примеру, артель, то какая же артель без кузнеца? Верно ведь?

Захар замолчал и долго смотрел куда-то вдаль, за озеро, прислушиваясь к вечерней тишине.

— Я грамоте-то не больно обучен, — тихо, как бы повторяя вслух долгие, давние свои думы, говорит он. — Но нутром чую: настала пора порядки в деревне повернуть. Чтоб не один край в жизни мужику виделся. И правильно наша партия делает, что линию на коллективную жизнь взяла. Другого пути — нет. Вот взять тебя. Ты — трудовой человек. Работящий. А справишься ты с нуждой, встанешь на ноги — куда тебе дальше расти, развиваться? Ежели все по-старому, в свой котел, то один тебе путь — в кулаки… В мироеды! А если не в кулаки, то куда же? А?

Андрей, сразу насторожившийся, как только речь зашла лично о нем, поднял на Захара глаза, ждал, когда тот выскажется.

— Вот то-то же! — продолжает Захар. — А надо так, чтоб и предела не было мужику в его трудолюбии. И чтоб не в кулака-мироеда вырастал работящий мужик, а общую пользу приумнаживал. Как это сделать? А ты говоришь: бумаги писать! Вот вернемся обратно к тебе. Ведь порядком у разведчиков-то заработал, отхватил деньгу, а? — с добродушной улыбкой спрашивает он у Андрея, заглядывая ему в лицо.

Андрею явно не нравится разговор о деньгах, которые он таким тяжелым трудом заработал у разведчиков.

Не надо ему, никакого поворота! Он жаждет сейчас один на один потягаться с «почтенными», кто — кого!

Он представил себе убогое хозяйство Антона с его вечно голодной оравой и рядом с ним свое будущее собственное хозяйство: новый красивый дом, хорошие кони, машины, новая большая кузница… И вздохнув, стараясь смягчить выражения, Андрей отвечает Захару:

— Может, все это и правильно, Захар Петрович, может, когда-нибудь оно все и сбудется по-вашему, только… у меня пока что своя собственная забота на сердце: свое хозяйство надо достроить, встать крепко, наравне с другими сильными хозяевами. А это, сам знаешь, нелегко, везде успевать надо — и в поле, и в кузнице, да и бумажки в совете писать, как ты говоришь, тоже время надо немалое. Так что… — и Андрей, виновато опустив голову, умолкает.

Захар не стал спорить, уговаривать его. Он чувствовал досаду на Андрея. Рассказал ему свои сокровенные, еще нескладные думы о деревне, о мужике, о линии партии, о России… Надеялся убедить его, встретить сочувствие… А Андрей остался равнодушен.

Не ускользнуло от Захара и то, как отнесся Андрей к его словам о заработке, как замкнулся при этом, словно боялся, что кто-то посягнет на эти кровные его денежки. За всем этим почуялось Захару очень хорошо ему знакомое и ненавистное: исконная мужицкая хитрость, жадность и злобная оглядка на соседа — как бы не подсмотрел, не позавидовал, не посягнул на добро.

Не возобновляя разговора, председатель долго сидел молча, курил. Потом, наконец, встал.

— Ну, что ж, — сухо сказал он. — Раз тебе только про свое хозяйство заботы дороги, то так и запишем… И отрывать от него не будем. Расти. Богатей… Обойдемся без тебя!

— Да нет, почему же без меня, Захар Петрович! — заволновался Андрей. — Ведь я же не отказываюсь совсем. Ну, понимаете… Я только сейчас не могу к вам вступить. Пока…

Еще одно слово, и Андрей откровенно рассказал бы Захару и об обиде, нанесенной ему богатеями, и о честолюбивых мечтах своих. Но самолюбие да хмурые Захаровы брови удержали его от признания. Твердо и сдержанно сказал он Захару:

— А пока везите свой инвентарь. Сделаю без всякой очереди и платы никакой не возьму.

— То есть, как это не возьмешь? — недоверчиво переспросил Захар.

— А так, что раз артель ваша бедняцкая, то ни к чему мне ваша плата. Да и не к лицу вроде…

— Ну это ты, брат, брось! Хоть мы и бедняки, а милостыню брать не собираемся! Вот насчет без очереди — это правильно. А что касается платы, едри ее корень…

Рука Захара сама потянулась к затылку.

— Ну, ладно, ладно, Захар Петрович! — засмеялся Андрей, сидя его затруднение и хорошо понимая, что несмотря на гонор председателя, расплатиться его артели все-таки нечем. — Везите, сделаю. Встанете на ноги — тогда и рассчитаемся.

На другой день, надев толстый брезентовый фартук, Андрей принялся наводить порядок в кузнице.

Кузница, хоть и старая, но большая, просторная. Левая от входа половина ее — кузнечная с земляным полом. Там сложен в углу большой горн с новым кожаным мехом. Посредине — наковальня, у окна — верстак с большими столбовыми тисами.

В правой половине кузницы на пол-аршина от земли настлан деревянный пол, в конце у окна стоит грубый деревянный верстак для работ по дереву. Здесь когда-то отец ремонтировал телеги и сани.

Сейчас все это покрыто толстым слоем пыли. На полу валяются щепки, солома, обрывки веревок: следы Степкиного с Федором хозяйничанья.

Степка таскает с озера воду ведро за ведром, щедро расплескивает ее по полу. Андрей с метлой в руках выгребает из углов давнишний мусор и гонит его к распахнутым настежь дверям вон из кузницы.

Когда помещение прибрали, подметенный пол заблестел свежими пятнами мокрой, утоптанной земли, вся кузница стала выглядеть обновленной, помолодевшей.

Андрей бросил в огонь горсть сухих стружек, засыпал сверху пригоршню ноздреватого угля, качнул раз-другой меха, и из горна, вслед за клубом белого с прожелтью дыма, взметнулся веселый белый огонек. Скоро он осел, укрывшись под слоем угля, потом снова вырвался наружу, выставив по сторонам сердитые красные языки пламени. Но вот пламя уменьшилось, растаяло. Горн спокойно, размеренно задышал сквозь черноту разгорающегося в глубине угля.

Брат кивнул Степке, тот подошел, принял от него на ходу ручку меха и мерно, старательно закачал вверх-вниз, вверх-вниз.

Горн гудит все веселее и звонче, а Андрей уже закладывает в его красный зев прутки, полоски железа. Когда пруток нагревается, кузнец ловко выхватывает его клещами, одним движением руки перебрасывает на наковальню и быстро стучит по нему молотом, отбивая в разные стороны яркие снопики звездчатых искр.

Работа началась.

Обычно поломавшийся плуг или борону привозят прямо с поля. Оторванный от пашни хозяин упрашивает кузнеца отремонтировать свое орудие тут же, немедля, предлагая свою помощь в этом деле. Тогда Андрей, лукаво посмеиваясь, дает в руки расстроенному заказчику тяжеленную кувалду, и тот торопливо и неумело бьет не столько по раскаленному железу, сколько по звонкой наковальне, вызывая добродушные шутки Андрея да веселый хохот присутствующих.

Но вот в кузницу, улучив свободную минуту, заходит Федор. Он берет из рук запыхавшегося очередного заказчика тяжеленную кувалду и, легко взмахнув ею, становится перед наковальней.

Молоток Андрея и кувалда Федора дружно, перегоняя один другого, начинают перезваниваться каждый своим особым голосом, будто споря между собой. Один гудит тяжелым, ухающим басом, а другой сварливо верещит тоненьким, дребезжащим тенорком. Так, наскакивая друг на друга, стараясь настоять на своем, спорят они, пока не устанут, не смолкнут. Тогда на смену вступает ровный, успокаивающий голос горна, который не спеша, монотонно уговаривает спорщиков до тех пор, пока между ними снова не вспыхивает торопливая перебранка.

Только Федору нечасто удается вырваться в кузницу. Приезд брата не принес ему никакого облегчения. Все полевые работы по-прежнему лежат на нем, и он от зари до зари пропадает в поле. Вечерами они часто ссорятся с братом, Федор требует, чтобы тот хотя бы в самое горячее время пахоты и посева озимых оставлял работу в кузнице и помогал ему. Но Андрей непреклонен. Горячее время в поле — горячее и в кузнице. В поле столько не заработаешь, сколько в кузнице. Он не хочет упускать заработка.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Наступила зима.

Степка пристрастился к чтению и стал изводить Наталью, чуть ли не каждый день бывавшую у учительницы, беспрестанными просьбами принести какую-нибудь книгу. Наконец терпение у Натальи лопнуло.

— Собирайся! Сам со мной пойдешь, — скороговоркой приказала она брату.

…Робея, Степка поднимался вслед за сестрой на высокое крылечко, долго тер ноги о половик.

В комнате учительницы его прежде всего поразила какая-то особенная чистота. Свежевыбеленные стены и потолок, добела выскобленные половицы, косяки и подоконник единственного окна… Сверкающие белизной кружевные занавески, скатерть, салфетки на комоде…

Он в замешательстве посмотрел на свои ноги, обутые в старые потрепанные опорки, и ему страшно стало переступить порог.

Анна Константиновна сидела у окна за столом, низко склонившись над школьными тетрадями.

— Вот, Анна Константиновна, — смеясь показала Наталья на Степку, — сходи да сходи за книжкой. Надоел.

— Какую же тебе книгу дать, Степа? — подходя к нему, ласково спрашивает учительница.

— Про… про приключения, — еле выговаривает Степка.

— Ах, ну, конечно же, про приключения! — с иронией восклицает Анна Константиновна, но тут же, став серьезной, берет его за руку и подводит к небольшой книжной полке.

— Про приключения книги, может быть, чуточку подождут, а? — ласково заглядывает она Степке в глаза. — А здесь вот, — показывает Анна Константиновна на нижнюю полочку, — лежат книжки как раз для твоего возраста. И очень интересные. Вот, например, эта!

— «В людях», — читает Степка.

— Ну что, не нравится? — улыбается Анна Константиновна, видя, что Степка безо всякого интереса медленно листает книгу.

«Картинок нет… и называется как-то тоже… ни про войну, ни про что…»

— Я бы хотел какую-нибудь другую, — нерешительно поднимает он на учительницу глаза.

— Вот ты какой разборчивый, — смеется Анна Константиновна. — Ну что ж, выбирай. Вот из этих — любую можешь, — проводит она рукой по нижней полочке. И оставив Степку у полки, отходит к Наталье, сидящей у окна.