Когда звонит убийца. Легендарный профайлер ФБР вычисляет маньяка в маленьком городке

– Итак, мистер Сверлинг, мистер Белл находится на скамье подсудимых примерно шесть часов или дольше. Этого, безусловно, достаточно для того, чтобы присяжные могли понаблюдать за его поведением при ответе на вопросы. Я заметил, что мистер Белл понимает вопросы, которые ему задают, и что его ответы ясны. Мистер Сверлинг, если вы не решите ограничить своего клиента в его ответах на вопросы, которые вы задаете, тогда я собираюсь это сделать. Если нет, то мы можем задержаться здесь на еще три недели.

– Я к этому готов! – бодро ответил Белл.

Когда присяжные вернулись в зал заседаний, Белл наконец раскрыл свое алиби на то время, когда была похищена Шари, но при этом еще и заявил протест.

– Вы хотите, чтобы я выдал свое железобетонное алиби? – обратился он к Сверлингу. – Я пытался сохранить его как козырь в рукаве.

Когда на него нажали, Белл сказал, что возил свою мать к ортопеду в Колумбию, а затем подробно описал все в прямом смысле этого слова. В характерной для него компульсивной манере он описал, как встретил ее в почтовом отделении округа Лексингтон в 13:15 пополудни и сел за руль ее машины. Затем он перечислил названия улиц, светофоры, знаки остановки и другие ориентиры по пути к кабинету врача. Они вышли из офиса в 14:50 и отправились в ресторан «Кристалл» на Элмвуд-авеню, где он заказал гамбургер и где, по его словам, за стойкой работал знакомый ему мужчина. Они вышли из «Кристалла» в 15:30 и вернулись к почтовому отделению Лексингтона, чтобы забрать его машину. На часах было четыре.

– Угадайте, кто подъехал и припарковался через два места от нас? – сказал он, обращаясь непосредственно к присяжным заседателям. – Это был достопочтенный Джеймс Р. Меттс, шериф округа Лексингтон. Когда он подъехал, мама вышла из почтового отделения и наткнулась на него. Они разговаривали минут десять!

Он добавил, что если Меттс, которого не было в зале суда, не помнит эту встречу, то он, должно быть, страдает амнезией.

Белл также подробно описал остаток дня: он поехал в дом своих родителей на озере Мюррей, затем в дом Шеппардов, где до полуночи смотрел матч чемпионата штата Флорида по бейсболу между Университетом Южной Каролины и штатом Флорида, а затем вернулся в дом своих родителей, где лег спать. Все это означало, что он не имел никакого отношения к похищению Шари Смит.

Теперь давайте на мгновение представим, что обвинение не представило бы вещественные доказательства, полученные как в доме родителей Белла, так и в доме Шеппардов; показания свидетелей, описавших подозреваемого и машину, и не провело бы идентификацию голоса звонившего садиста не только семьей Шари, но и людьми, которые знали Белла. На основании своего опыта могу сказать, что обвиняемые в убийстве – особенно те, кому грозит смертная казнь, – не придерживают «железобетонное» алиби как «козырь в рукаве». Напомним, что в тот момент Белл находился под стражей около восьми месяцев, подвергаясь угрозам и насмешкам со стороны остальных заключенных, из-за чего его посадили в камеру смертников для его собственной безопасности. Если бы он мог доказать, что во время похищения Шари Смит находился где-то в другом месте, он кричал бы об этом с того момента, как его привели в офис шерифа. И можно было не сомневаться, что квалифицированный и опытный адвокат, такой как Джек Сверлинг, работал бы над тем, чтобы проверить каждый пункт, и уже выстроил бы в очередь свидетелей, готовых подтвердить алиби, а мать Белла с радостью дала бы любые показания ради спасения сына. Но у защиты никого не было. Предполагаемое алиби было для Белла просто еще одним способом покрасоваться, побыть в центре внимания и манипулировать судебным процессом, делая свои бессмысленные, как знали все, заявления. Хотя судья Смит запретил обвинению упоминать дело Хелмик или касаться исчезновения Сэнди Корнетт, Белл сам вспомнил их в своих показаниях. Он сказал, что делал покупки в торговом центре «Буш ривер» в то время, когда была похищена Дебра Мэй, но после того как он услышал о похищении, у него появилось видение случившегося, которое он подробно описал. И все же, когда Сверлинг попытался расспросить его о неудачном браке и сыне, которого он не видел, Белл поперхнулся и сказал:

– А вот тут пусть будет «молчание – золото».

Он очень придирчиво выбирал то, о чем хотел или не хотел говорить.

Глава 22

Очередь на перекрестный допрос дошла до Майерса во второй половине дня, но ответы, которые он получил, не сильно отличались от тех, которых добился Сверлинг. Заметная разница заключалась в том, что по какой-то причине Белл на этот раз решил сесть, а не стоять. Отвечая на вопрос о снах, Белл пояснил, что это были видения, и упрекнул прокурора:

– Очевидно, вы не выполнили домашнее задание прошлым вечером. Вчера я сказал, что молчание – золото, мой друг. Вы переходите черту от бизнеса к личному. Может быть, вы глухой.

– Вы знаете, как была похищена мисс Смит? – спросил Майерс.

– Молчание – золото, – последовал ответ.

– Я знаю, что вы понимаете вопросы, мистер Белл, – вмешался судья Смит. – Просто отвечайте на вопросы, а потом будете объясняться.

Он пояснил присяжным заседателям, что его заявление – не мнение о психическом состоянии подсудимого, а лишь оценочное суждение в пользу того, что подсудимый действительно понимает задаваемые ему вопросы.

– Молчание по-прежнему золото, мой друг, – повторил Белл и, взглянув на Майерса, заметил: – Вы для меня по-прежнему достойный адвокат.

Когда Майерс спросил, почему он сказал одному из соседей своих родителей, что знает о похищении Шари из ее дома в Ред-Бэнк и звонке неизвестного ее семье, Белл ответил:

– Думаю, о похищении мне рассказала мать. Мы услышали об этом утром и, естественно, были обеспокоены. Потом мы смотрели утренние новости и узнали о случившемся.

Я счел примечательным тот факт, что хотя Белл не хотел говорить о своей личной жизни, под давлением Майерса он признался, что за помощью к специалистам по психическому здоровью он обращался после каждого из тех инцидентов, за которые его арестовывали.

– Вы никогда не обращались к психиатру или психологу, кроме тех случаев, когда вас обвиняли в преступлении?

– Да, – подтвердил Белл.

Когда Майерс зачитал заявления Белла, сделанные по этому делу детективам Шарлотта во время допроса, подсудимый выдал порцию стандартных фраз: «Я не стану свидетельствовать против себя», «Разве мы здесь не веселимся?», «Молчание – золото».

Белл пожаловался судье, что Майерс пытался обманом заставить его признаться в убийстве Смит.

– У вас не получится сбить меня с толку, – заявил он. – Уж не знаю, почему вы тратите драгоценное время суда впустую. Округ Салуда уже в минусе.

Поскольку Белл затронул тему своих видений по делу Хелмик, Майерс спросил его об этих видениях.

– Молчание – золото, мой друг, – повторил Белл. – Я не стану признаваться в том, чего не делал. Давайте покончим с этим. Дайте мне свободу или смерть!

Я знал, что выбрал бы для него сам.

С этого момента выступление Белла стало еще более странным. Он сказал, что не будет говорить о своих посланных свыше видениях, потому что в зале суда присутствуют семьи погибших девочек.

– Я попросил их выйти, – сказал Майерс. – Не могли бы вы рассказать нам об этих видениях сейчас?

– Я хочу закрыть все лазейки, – заверил его Белл. – Но это может дойти до тех, кому не предназначено. Я уважаю представителей прессы. Они выполняют свою работу. Не хочу давать фору тому, кто виновен. Нет уж, дружище!

Последнее заявление было адресовано журналистам. Как и последующее – относительно номерного знака, который, по его словам, был связан с этим делом. Когда номер позже проверили в департаменте автомобильных дорог штата, оказалось, что он принадлежит машине Джека Сверлинга.

Майерс спросил, помнит ли он, как рассказывал полицейским, что видел Шари Смит в почтовом отделении Лексингтона во второй половине дня в день ее похищения.

– Молчание – золото, – снова сказал Белл. – Я больше не переступлю эту черту, дружище. Нет, не переступлю.

После того как Белл покинул трибуну, Сверлинг прокрутил запись допроса в трейлере за офисом шерифа, чтобы показать, что Белл сотрудничал со следователями, которые, предположив у него психическое заболевание, не дали ему в полной мере осознать, что он имеет право на присутствие адвоката. Пока суд слушал длинную запись, Белл смеялся, плакал, хрустел костяшками пальцев и демонстративно скучал.

Доктор Томас Р. Скотт, психолог, который обследовал Белла в больнице штата Виргиния в Колумбии в 1976 году, а затем снова после того, как он был арестован за два убийства, назвал его параноидальным шизофреником и «серьезно неуравновешенным парнем», который, «скорее всего», был психически болен во время совершения преступлений и поэтому не мог контролировать свои импульсы, толкавшие его к нападению на женщин. Он сказал о таких людях:

– В какой-то области жизни они могут быть безумны, а в другой нормально функционировать.

– Но ведь он знал, что похищать семнадцатилетнюю девушку и оставлять ее тело разлагаться в лесу неправильно, не так ли, доктор? – спросил помощник обвинителя Нокс Макмахон во время перекрестного допроса.

– Уверен, что знал, – ответил доктор Скотт. – Но, думаю, будет неверно сказать, что понимал. Когда у вас такое серьезное расстройство мышления, как это, ваше понимание тоже работает не слишком хорошо.

Макмахон спросил, был ли Белл садистом, поскольку он неоднократно звонил и насмехался над семьей Смит.

– Я слышал записи. На мой взгляд, ничего садистского в том, что он говорил, не было. Скорее, он говорил, как человек, пытающийся искупить содеянное. Мне это показалось неудачной попыткой исправить зло, – сказал психолог.

Это заявление сбило меня с толку, так как я думал, что оно предназначалось присяжным, учитывая сказанное Беллом Дон:

Знаешь, Бог хочет, чтобы ты присоединилась к Шари Фэй. Это всего лишь вопрос времени: в этом месяце, в следующем месяце, в этом году, в следующем году. Тебя не будут охранять постоянно.

То, что угроза сестре девушки, которую он похитил, подверг сексуальному насилию и пыткам и убил, может быть истолкована как попытка искупления, казалось мне непостижимым логическим выкрутасом. Это говорит также о том, как важно оценивать сказанное преступником в совокупности. Как я уже знал из наших бесед в тюрьме, пустых заявлений не бывает. Все, что преступник говорит и делает, раскрывает тот или иной аспект лжи.

В среду другой психолог, доктор Дайана Фоллингстад, рассказала, что после ареста Белла провела в беседах с ним одиннадцать часов. По ее словам, он пытался убедить ее, что у него раздвоение личности – плохой Ларри Джин Белл против хорошего Ларри Джина Белла, – хотя она не видела никаких признаков диссоциативного расстройства личности. Как я уже отмечал и наблюдал много раз, впервые диагноз ДРЛ подтверждается у взрослого обвиняемого почти всегда после его ареста.

С другой стороны, доктор Фоллингстад диагностировала у Белла маниакально-депрессивный синдром с признаками шизофрении и паранойи. Очевидно, защита использовала еще одну тактику, направленную на то, чтобы представить Белла психически больным человеком. Но мой вопрос остается неизменным: как один и тот же диагноз лишает кого-то возможности предотвратить похищение и убийство женщин и девочек, но позволяет тщательно планировать преступления и предпринимать изощренные меры, чтобы избежать разоблачения?

Вместо того чтобы принять предложенное Беллом объяснение с двумя противодействующими личностями, психолог назвала те временные периоды, когда Белл совершал свои преступления, психотическими эпизодами.

– Он пытается признать то, что произошло, но плохая сторона никогда не позволит ему сделать это. – Она рассказала, что тесты, которые проводились после ареста, показали галлюцинации, паттерны иррационального мышления и потерю связи с реальностью. – Он говорил мне, что обладает силой внушения и может заставить людей делать то, что ему нужно, что перемещает предметы силой мысли и что Бог направлял ему особые послания.

Ладно, пусть так. Предположим, у него были галлюцинации, он потерял связь с реальностью, обладал внушением и телекинезом и получал особые послания от Бога. Но как все это заставляло его похищать и убивать людей? Предположим, похищения Шари Смит и Дебры Мэй Хелмик пришлись на те самые «психотические эпизоды», несмотря на рациональные действия, которые он совершал при этом, – например, смену номерных знаков и перевозку жертв в места, где он полностью контролировал окружающую среду. Но тогда получается, что все манипулятивные и садистски-издевательские телефонные звонки Смитам тоже происходили во время психотических эпизодов? Как ему удавалось сохранять ясность мышления, чтобы выбирать неприметные телефоны-автоматы, следить за тем, чтобы не оставлять отпечатков пальцев или других следов? Невозможно совмещать одно с другим. Получалось, что он мог контролировать себя на работе, в общении с людьми, которые считали его другом, но не мог, когда ему вдруг приходило в голову похитить и убить кого-нибудь?

Стандартом для вынесения вердикта «виновен, но психически болен» в Южной Каролине, стандартом более низким, чем «юридически невменяем», было следующее определение: обвиняемый «не способен сообразовывать свое поведение с законом». Белл был, по многим стандартам, сумасшедшим, но я не видел доказательств, указывающих на то, что он не мог сообразовывать свое поведение с законом, когда он делал соответствующий выбор.

В пятницу утром Сверлинг, явно раздраженный поведением своего клиента, призвал прекратить судебное разбирательство, основываясь на том, что Белл не способен следить за ходом процесса и обрабатывать информацию.

– Он и сейчас не хочет со мной разговаривать, – заявил адвокат защиты. – Я спросил, собирается ли он консультироваться со мной, собирается ли он помогать мне. Он не дал внятного ответа.

Около полудня судья Смит приостановил дачу показаний и удалил присяжных, чтобы Белла снова осмотрели с целью выяснить, имеет ли под собой основание утверждение Сверлинга. После осмотра, уже в конце рабочего дня, эксперты-психоаналитики отчитались перед судом.

Доктор Джон К. Данлэп, который давал показания перед судьей Смитом на предварительном слушании в ноябре, назвал поведение Белла странным, а диалог полным штампов, но отметил, что это все делается умышленно.

– Он думал, что у него есть силы, которых нет у других людей, что он может контролировать людей; что он – дитя Божье; что молчание – золото и что это все – пища для размышлений. Мы имеем дело не с психиатрическим заболеванием, а с попыткой контролировать интервью.

Данлэп назвал Белла нарциссической личностью со склонностью к театральным эффектам. По его мнению, Белл хотел, чтобы его поймали, – тогда он мог бы наслаждаться вниманием и уважением. Он добавил, что Белл, вероятно, также полагал, что сможет перехитрить и переиграть следователей и прокуроров, если его арестуют и предадут суду.

Доктор Джеффри Макки согласился с Данлэпом и сказал, что, по его мнению, Белл манипулировал тестированием, чтобы казаться более психически неуравновешенным, чем он есть на самом деле.

– Я считаю, что у него есть возможность эффективно консультироваться со своим адвокатом, но он просто решил этого не делать.

Психиатр, эксперт защиты, доктор Гарольд Морган считал, что состояние Белла резко ухудшилось во время судебного разбирательства, а доктор Дайана Фоллингстад предположила, что Белл вел себя ненормально.

– Он несколько раз упоминал сегодня, что собирается жениться на Дон Смит, и, по сути, пригласил нас на свадьбу и понял бы, если бы мы не смогли прийти.

Звучит дико, пока вы не поместите это в контекст общих сексуальных фантазий Белла об обеих сестрах Смит. Несколько раз в суде он переключался на Фоллингстад («Между нами, вы прекрасны, вы прекрасны. Я люблю блондинок в профессиональном смысле») и второго адвоката защиты Элизабет Леви, которую погладил по щеке.

Белл также заявил, что его процесс по делу об убийстве связан с утечкой информации, касающейся национальной безопасности, и он ожидает, что президент Рональд Рейган приедет в Южную Каролину, чтобы освободить его.

Прежде чем вынести решение по ходатайству защиты, судья Смит снова вызвал Белла к свидетельскому месту и взял Библию, которую использовали для приведения к присяге свидетелей.

– Назовите свое имя, – приказал Сверлинг.

– Меня зовут Ларри Джин Белл.

– Что, если я скажу вам не говорить о Дон Смит?

Вместо ответа Белл начал листать Библию. Сверлинг повторил вопрос.

Оставив вопрос без ответа, Белл оглядел зал суда и заговорил невесть к чему:

– Пища для размышлений, как я уже говорил ранее, это записано. Если вы верите, что это правда, то поверите и тому, что я скажу дальше: Мона Лиза – мужчина, а молчание – золото, мой друг.

Он встал, сошел с трибуны и направился к столу защиты.

Сверлинг попытался его вернуть:

– Ларри, займите свое место.

Белл как будто не слышал.

– Ларри, вернитесь!

Белл остановился, оглянулся на своего адвоката и сказал:

– Я вверяю свою жизнь в ваши руки. Относитесь к ней как к своей собственной. – Потом он сел, добавив: – Я устал, давайте покончим с этим.

– Ваша честь, все это походит на какое-то шоу! – обратился к судье Майерс.

– Я возражаю против замечаний адвоката о том, что это походит на шоу, – поспешил возразить Сверлинг.

В начале пятого в пятницу судья Смит постановил:

– Я считаю, что обвиняемый готов давать показания, и поэтому приказываю возобновить разбирательство.

Наиболее точная ментальная картина, как мне представляется, была представлена на следующий день. Доктор Глория Грин, практикующий психиатр в Оклахома-Сити, которая входила в экспертную комиссию при Психиатрическом институте Холла в 1976 году, пришла к выводу, что Белл в значительной степени симулировал психическое заболевание, чтобы обеспечить более благоприятный исход своего дела.

– Мы понимали, что ему не место в обществе, – свидетельствовала она. – Мы понимали, что у него нет совести. Он действительно отличал добро от зла и мог контролировать себя, когда хотел, но не испытывал угрызений совести и ни о чем не сожалел. Учитывая это, а также слабый контроль над импульсами, мы понимали, что выпускать его на свободу не следует, пока он не пожил в контролируемой среде.

Она признавала, что лечение такого рода характеропатии редко бывает эффективным, но «если есть хоть какая-то надежда найти у человека каплю совести, он имеет право лечиться». Далее Глория Грин заявила:

– Когда некоторые обвинения против него были сняты, он взялся за прежнее, стал более собранным и агрессивным, показал, что может регулировать свое поведение в соответствии с ситуацией.

Учитывая все произошедшее в зале суда в пятницу, моя очередь выйти к свидетельской трибуне наступила только на следующий день, в субботу, 22 февраля. Майерс начал с того, что представил меня, а уже потом попросил рассказать о моем опыте, исследованиях и интервью, которые мы проводили с заключенными рецидивистами, убийцами и насильниками, а также о моей работе в качестве менеджера программы криминального профайлинга ФБР. Присяжные, как мне показалось, слушали его внимательно.

Затем он перешел к сути моих показаний и спросил, какое впечатление произвел на меня Белл при первой встрече в кабинете Меттса и что произошло между Беллом, Роном Уокером и мной, когда мы остались наедине с ним в кабинете Маккарти.

– Он был рассудителен, рационален, красноречив и заинтересован в общении с правоохранительными органами, – ответил я.

На перекрестном допросе Сверлинг спросил:

– В какой-либо момент вашего общения он признавал свою вину?

– Он признал свою вину, сказав, что преступление могла совершить плохая сторона Ларри Джина Белла, – сказал я.

– Планировали ли вы до допроса задать ему вопрос о плохой и хорошей стороне, указав таким образом возможный выход? – спросил напрямик Майерс.

– Да, сэр. Мы называем это сценарием сохранения лица, при котором человеку предоставляется оправдание для выражения своей причастности к преступлению.

– Вы – и полицейские – разыграли с ним этот сценарий со спасением лица?

– Да, мы это сделали.

– Он проглотил наживку?

– Да, сэр.

– Ваша честь, – сказал Майерс, – у меня всё.

Все эти противоречивые профессиональные взгляды ложились интеллектуальным бременем на присяжных заседателей – не профессионалов, не психиатров, не психологов и не социальных работников по своей сути. Я много думал об этом и обсуждал мысли с Майерсом. В конце концов, суд присяжных заключается в том, чтобы группа таких вот простых людей оценила все доказательства и решила, которая из двух историй вызывает большее доверие. Мы определенно чувствовали, что суд над Беллом предоставил достаточно материала, чтобы ответить на вопрос, виновен ли он в этих преступлениях, и если да, то был ли он психически способен удержаться от этого. По сути, меня привезли в Монкс-Корнер, чтобы сказать последнее слово по этому вопросу, и я – к полному своему удовлетворению – сделал то, что и намеревался сделать.