Когда звонит убийца. Легендарный профайлер ФБР вычисляет маньяка в маленьком городке

Глава 20

В пятницу, 14 февраля, когда настала его очередь выступать в суде, Эллис Шеппард объяснил договоренность пары с Беллом относительно дома и подтвердил, что тот работал у него помощником электрика в течение шести месяцев, предшествовавших аресту. Он рассказал, что они с женой временно вернулись домой из запланированной девятинедельной поездки, чтобы проверить выполнение порученной Беллу работы в округе Салуда. По пути из аэропорта он завел разговор об исчезновении Шари Смит.

– Он [Белл] спросил меня, думаю ли я, что семья захочет вернуть тело.

По словам Шеппарда, он выразил надежду, что девушка еще жива, на что Белл ответил:

– Но если нет, как вы думаете, они захотят вернуть тело?

Пистолет 38-го калибра, который Шеппард показал Беллу, был приобщен к вещественным доказательствам после того, как он описал, что нашел оружие нечищенным и не там, где его оставил.

Он опознал голос на пленках как голос Белла, даже с устройством модуляции высоты тона.

– Я так разозлился, когда узнал голос мистера Белла на [записях]. И у меня не было ни малейших сомнений.

– И чей голос вы слышали на этой пленке? Голос, рассказывающий, что он сделал с Шари Смит? – спросил Майерс, подводя присяжных к пониманию всего ужаса происходившего.

– Это был голос мистера Белла. Точно его и никого другого.

В своих показаниях Шэрон подтвердила все, что сказал ее муж. Оба описали Белла как хорошего работника, но «странного» и «чудаковатого». Супруги показали, что он постоянно все записывает и во всем строго следует инструкциям, которые время от времени пересматривает.

Следователь-эксперт по документам Марвин «Микки» Доусон описал работу машины ESDA, основанную на методике, разработанной в Скотленд-Ярде в Лондоне, и объяснил, что она смогла разобрать следы другого текста на одной из верхних страниц, и как «Последняя воля и завещание» Шари связана с блокнотом, в котором Шэрон Шеппард оставила инструкции для Белла.

Используя фототаблицу, Доусон также объяснил:

– Я сравнил известный почерк Шэрон Фэй Смит с почерком в «Последней воле и завещании» и однозначно идентифицировал его как почерк Шари.

Сверлинг попытался изъять документ из числа улик, которые присяжные могли обсудить в своей комнате, утверждая, что сообщения Шари ее семье и бойфренду имели мало общего с самим делом, но могли настроить присяжных против обвиняемого. Судья Смит немедленно отклонил это ходатайство, отметив, что данный документ является важнейшей уликой, без которой убийство, возможно, не было бы раскрыто.

Ларри Джин Белл – в белой рубашке, жилете, зеленых брюках и зеленом галстуке – занял свидетельское место в отсутствие присяжных. Он пожаловался, что разрешил обыск своей машины и дома – обыск фактически разрешили его родители, поскольку это был их дом, – не зная, что можно сначала проконсультироваться с адвокатом, и что шериф Меттс отговорил его от этого, поскольку «адвокат только сказал бы ему заткнуться».

Меттс сказал ему, что они сэкономят время, если он просто согласится подписать бланки, но также сказал, что если он этого не сделает, они все равно получат ордер на обыск дома, что, собственно, и произошло. Так что, насколько я мог судить, этот вопрос остался неясным.

На свидетельском месте Белл повел себя так же, как в телефонных разговорах. Он словно попал в свою стихию, в зону комфорта и, отказавшись садиться, попытался доминировать в зале суда, утверждая, что именно так это делалось в Англии девятнадцатого века.

– Мы не собираемся играть в игры, если только вы не думаете, что жизнь Шари Смит была шуткой и моя жизнь тоже, – обвинил он Майерса. – Давайте попробуем вести себя здесь немного профессионально.

Больше всего меня беспокоило то, как он «связал» свою жизнь с жизнью Шари, будто они оба стали жертвами одного и того же противника.

Судья Смит неоднократно призывал его придерживаться сути дела, например, когда он отклонялся от темы, чтобы пожаловаться на людей из департамента шерифа, которые не вернули ему бумажник с восемьюдесятью или девяноста долларами.

– Вам придется ограничить свои комментарии рассматриваемым вопросом, – напомнил ему Смит.

– Я понимаю, но надеюсь, что и вы понимаете мое положение, – в ответ на предостережение судьи ответил Белл.

На заседании суда в субботу Белл сразу после открытия встал из-за стола защиты и пожаловался на агентов следственного комитета, которые отобрали у него ручку, заявив, что ее можно использовать в качестве оружия. Судья Смит объяснил, что этот шаг был стандартной процедурой безопасности, когда обвиняемого вводят в зал суда и выводят из него без наручников.

– Я не принимаю ваших извинений, сэр! – крикнул он. – Возможно, причина в этом, но я ее не принимаю.

– Я не извинялся перед вами, – ответил судья.

Убедившись, что внимание суда приковано к нему, Белл, казалось, продолжил с того места, на котором остановился в пятницу.

– Я стою у врат ада уже больше семи месяцев. Это и близко не может сравниться с тем, через что проходят семьи Смит и Хелмик. Я стою у врат ада, а они находятся в аду. Давайте покончим с этим и будем жить дальше.

Судья Смит уже постановил, что обвинение не станет поднимать дело Хелмик, чтобы избежать обвинений в предвзятости, но Белл все равно это сделал. Затем он сказал судье, что стенограммам допроса в кабинете Меттса не следует верить, потому что некоторые важные моменты в них опущены.

– Даже слепец может видеть, что против меня даны лжесвидетельства и фальшивые показания.

Немного позже, после того как Меттс опроверг показания Белла и, сойдя со свидетельского места, направился через зал к выходу, Белл протянул ему для пожатия руку. Шериф лишь пристально посмотрел на него, но не остановился.

В другом случае Сверлинг повернулся к Беллу и резко спросил:

– Вам обязательно нужно помахать всем рукой?

– Я лишь проявляю уважение к закону, – ответил подсудимый, в очередной раз проявив стремление к манипулированию, доминированию и контролю.

– Кем вы себя возомнили, – с явным раздражением спросил адвокат защиты, – метрдотелем?

Поскольку присяжных еще не было, Смит приготовился вынести решение о том, будет ли приемлемо заслушать то, что Белл рассказал полицейским Шарлотта о Шари Смит, когда они допрашивали его об исчезновении Сэнди Корнетт.

Сверлинг охарактеризовал интервью как «одиннадцать часов тарабарщины». Расспрашивая следователя Лоуренса Уокера об утверждениях Белла насчет посланных свыше видений, он спросил:

– Вам это не показалось немного странным? Разве вы сами не ставили под сомнение эти его утверждения?

Уокер ответил – и мы в Бюро придерживались того же мнения, – что приписывание какого-то факта видению или божьему посланию – это, как правило, способ подозреваемого признать свою причастность к тому или иному преступлению, не говоря об этом прямо, еще один вариант сценария со спасением лица.

– На основании своего опыта офицера полиции могу сказать, что утверждения насчет видения отнюдь не редкость. Это способ обвиняемого выбросить что-то из головы и не думать.

– Вы не думаете, что он вел себя необычно? – спросил Сверлинг.

– Думаю, сэр. На протяжении всего интервью Ларри Белл вел себя странно, как будто играл какую-то роль.

Настаивая на своем, Сверлинг пригласил психиатра, доктора Гарольда Моргана, нанятого в качестве эксперта защитой и уже просмотревшего стенограммы допроса. Морган сказал, что Белл был не в том положении, чтобы отказаться от своего права на присутствие адвоката, поскольку в тот момент «был настолько не в своем уме, что не мог дать информированное согласие. Он потерял контакт с реальностью».

Морган показал, что общался с Беллом 16 июля, через два дня после полиции Шарлотта, и обнаружил у него «маниакальное состояние».

– Он утверждал, выражая свои бредовые представления, что обладает определенными способностями и находится в контакте с Богом. Речь его была бессвязная. Я прекрасно понимал, что он не в своем уме.

Вот в таких случаях люди моей профессии часто оказываются по разные стороны баррикад с психиатрами и другими специалистами в области психического здоровья. Те, как правило, сосредотачиваются на этих бессвязных утверждениях, звучащих нелогично для обычного человека, в то время как мы видим в них определенный уровень планирования, организации и эффективного исполнения, которые являются составной частью насильственного преступления.

Судья Смит постановил, что, хотя заявления Белла были бессвязными, они не указывали на то, что он потерял контакт с реальностью или не понимал своих конституционных прав. Судья решил, что сказанное Беллом относительно Шари Смит может быть представлено суду, в том числе и упоминания о Дебре Мэй Хелмик, но только не ссылки на дело Сэнди Корнетт.

Большая часть субботнего заседания была посвящена находкам в домах Беллов и Шеппардов, в том числе наматраснику из гостевой спальни. Судебные химики департамента полиции засвидетельствовали, что волосы, пятна крови и мочи совпадали с соответствующими образцами, взятыми у Шари – волосами из ее расчески и кровью с ее колготок. Ее группа крови также соответствовала каплям крови на паре кроссовок Белла.

Эксперты заявили, что не могут подтвердить, было ли какое-либо из пятен оставлено Беллом, так как он отказался сдать образцы своей крови, мочи и слюны. Судья Смит постановил, что обвинение может сообщить присяжным об отказе обвиняемого предоставить образцы крови и мочи для сравнения с пятнами на наматраснике, но не может упомянуть, что тем самым он нарушил постановление суда о предоставлении образцов волос и голоса. Что касается голоса, то Смит рассудил, что поскольку присяжные заседатели прослушали записи, они могут принять самостоятельное решение.

До сих пор находившиеся в зале суда становились свидетелями гневных вспышек Белла. Присяжные, со своей стороны, при этом неизменно отсутствовали.

Утром в понедельник, 17 февраля, Майерс заявил, что у обвинения нет вопросов. К этому времени он уже вызвал десятки свидетелей и представил пятьдесят девять вещественных улик, включая фотографии, схемы, карты, пистолет, веревку, клейкую ленту, ручки, конверты и марки с утками, найденные в спальне Белла, блокнот, записи телефонных разговоров и, конечно же, решающее письмо Шари.

Теперь настала очередь защиты попытаться хотя бы посеять обоснованные сомнения в том, что Ларри Джин Белл – убийца, или показать, что он был настолько не в своем уме, когда похитил, удерживал и убил Шари Смит, что оторвался от реальности и не осознавал разницу между правильным и неправильным. Те из нас, кто работал в правоохранительных органах, считали это довольно трудной задачей.

Глава 21

В понедельник, во второй половине дня, слово получила сторона защиты, вызвавшая для начала трех экспертов по психическому здоровью. Социальный работник Сьюзан Аппенцеллер засвидетельствовала, что Белл нарушил большинство предписаний, когда проходил амбулаторное лечение в Психиатрическом институте Уильяма С. Холла. Кроме того, в своем первом собеседовании там он солгал диагностической группе, сказав, что его мать умерла.

Доктор Люциус Прессли, психиатр из института Холла, засвидетельствовал, что в 1976 году Беллу был поставлен диагноз: «психическое отклонение в форме сексуального садизма». Прессли утверждал – и наше исследование, безусловно, подтвердило это, – что сексуальный садизм «относится к числу наиболее сложных проблем с точки зрения лечения», поскольку удовольствие, которое индивид получает от девиантного акта, положительно подкрепляет его побуждения.

Несмотря на то что эти показания были даны в его защиту, Белл повернулся к присутствующим журналистам и заявил:

– Если вы все в это верите, то Мона Лиза – мужчина.

Доктор Роберт Сабалис, психолог с кафедры семейной медицины Университета Южной Каролины, сказал, что обследовал Белла в институте Холла в 1975 году и выявил у него показатель IQ ниже среднего – 88 и проявление «потенциальных ранних признаков психоза». Когда его подвергли перекрестному допросу, доктор Сабалис признал, что с юридической точки зрения такое состояние не будет считаться безумием.

Проверить точность таких оценок присяжные смогли достаточно скоро: место за свидетельской трибуной следующим занял Белл. Как правило, адвокат защиты сильно рискует, подвергая клиента перекрестному допросу. Но Сверлинг разыгрывал лучшую из имевшихся у него карт, надеясь показать присяжным, что Белл психически ненормальный, если не откровенно сумасшедший. Подождав, пока Белл выйдет к трибуне, сцепив руки за спиной, Сверлинг задал первый вопрос:

– Сколько вам лет?

– Молчание – золото, – ответил Белл.

– Я не об этом вас спрашиваю, – раздраженно бросил Сверлинг. – Я спрашиваю, сколько вам лет.

– Тридцать семь, – соизволил ответить Белл.

Не совсем вдохновляющее начало, если вы хотите показать, что ваш клиент сумасшедший, а не просто умник. Затем Белл попросил сделать перерыв, чтобы посовещаться с адвокатом, а вернувшись через двадцать пять минут, извинился за задержку. Но, конечно, все было не так однозначно.

– Я начну завтра. Сегодня я путаюсь, но завтра буду готов на сто десять процентов лучше. – Белл повернулся к прессе. – Я так запутался. Разве мы здесь не веселимся?

– Я этого не вынесу, – пробормотал Майерс. – Мне кажется, я схожу с ума.

– Я в замешательстве. Без комментариев, – все, что смог ответить Сверлинг.

Смит объявил перерыв в заседании суда на весь день.

* * *

На следующее утро, во вторник, 18 февраля, Белл в первый раз занял свидетельское место перед присяжными. Во всем зале судебных заседаний стоял только он один. Прежде всего обвиняемый пожаловался на полицейских – мол, он предоставил алиби во время ареста, но они так его и не проверили. Снова взяв на себя роль жертвы, он говорил:

– Я умолял их проверить мое алиби. Меня ввели в заблуждение, я был наивен и глуп, полагаясь на них.

В чем заключалось это алиби, Белл так и не объяснил.

Также он подтвердил, что за свою жизнь повидал многих психиатров и специалистов в области психического здоровья и, повернувшись к присяжным, резюмировал:

– Пища для размышлений. Одаренный, тупой или псих? Выберите что-то одно. Меня отравили. Вы не поверите, со сколькими врачами я разговаривал за свою жизнь. Я всю свою жизнь слышал, как врачи твердили, что я – псих.

Белл отрицал наличие у него глубоких психических или эмоциональных проблем:

– У меня нет психического заболевания. Но убедить в этом врачей невозможно. Я разговаривал с ними всю свою жизнь, снова и снова повторяя, что со мной все в порядке. Они меня не слушали.

Когда Сверлинг попытался копнуть его семейное прошлое, Белл возразил:

– От вас ничто не скроется. Вы не оставите ни одного секрета. Мне все равно. Вот такой была моя жизнь – все поломано и перевернуто.

Вопрос о своих школьных годах в средней школе Белл перевел в жалобу на нынешние условия жизни в заключении.

– Когда меня несправедливо бросили во врата ада, я резко похудел из-за жары и плохого питания. Но я не жаловался. Я знал, что мой день настанет.

День, на который ссылался Белл, наступил, когда он пришел в суд, чтобы опровергнуть «представленную против меня одностороннюю монету». Путаница с метафорой его не смущала.

Присяжные, похоже, не знали, куда он клонит, называя себя «одиночкой, индивидуалистом и лидером», а затем запуская монолог о своих спортивных успехах и успехах старшего брата в средней школе. Далее последовали отрывки из Библии, цитирование гимна «О, благодать» и резкое обещание «разоблачить казус обвинения».

– То, что они раскопали и принесли сюда, не имеет отношения к делу. Правосудием здесь и не пахнет. Все раздуто беспредельно.

Во время перерыва на ланч Белл сказал Майерсу:

– Вы – лучший!

– Пока нет, – ответил прокурор. – Я все еще жду, когда вы выступите в качестве свидетеля.

Во время послеполуденного заседания Белл допустил, что признал себя виновным в нападении на женщину в Рок-Хилле и попытке силой усадить ее в свою машину, угрожая ножом, но заявил, что сделал признание необдуманно, уступив давлению адвоката и членов семьи, которые убедили его в том, что он виновен.

* * *

Накануне я прилетел в Южную Каролину. Майерс планировал вызвать меня в качестве свидетеля, после того как все остальные высказали свое мнение. Он позвонил в местное отделение ФБР в Колумбии, и они передали запрос мне в академию. Мы заранее несколько раз обсуждали мои предполагаемые показания по телефону, полагая, что представленные каждой стороной эксперты по психическому здоровью эффективно нейтрализуют друг друга в сознании присяжных заседателей. Я, со своей стороны, мог бы рассказать об организационных способностях Белла, его умении планировать и преступной изощренности – про всё то, чего не мог бы совершить страдающий от галлюцинаций и безнадежного бреда психически больной.

После ужина я встретился с Майерсом и его командой в моем мотеле. Я спросил Майерса, как поживают Смиты, особенно Дон и Хильда. Он ответил, что они держатся и, похоже, справляются настолько хорошо, насколько можно ожидать в сложившихся обстоятельствах. Я спросил, не потерял ли Белл интерес к Дон, и Майерс сказал, что нет, не потерял. Она определенно чувствовала себя неловко, когда Белл смотрел на нее, и всякий раз Роберт старался сесть так, чтобы закрыть сестру от него.

Я предупредил Майерса, чтобы он ожидал вспышки гнева от подсудимого, как только тот узнает, что я значусь в списке свидетелей на следующий день. Белл был достаточно проницателен, чтобы понимать, как может использовать меня сторона обвинения, и он пошел бы на все, чтобы только показать себя и иррациональным и ответственным. Две эти цели как будто противоречили одна другой, но я чувствовал, что Белл попытается нейтрализовать мои показания, а также показания экспертов, продолжая в то же время тешить свое собственное эго.

Утром во вторник, 25 февраля, когда у меня появилась первая возможность лично наблюдать за процессом, а не просто получать отчеты, Белл вернулся на трибуну и снова отказался сидеть. Он сказал, что решил стоять, «потому что, к сожалению, у врат ада нет стульев, и если ты сидишь, то сидишь на холодном полу или на жесткой кровати». Я никогда не слышал, чтобы врата ада описывались как холодные, но неважно.

– Что такое врата ада? – спросил Сверлинг.

– В шаге от того, где я сейчас.

Белл рассказал, что видел смерть Шари Смит в одном из своих видений, но твердил, что не причастен к ее похищению или смерти, как и ко всем прочим преступлениям, в которых его подозревали. Он не мог сказать, кто убил Шари, потому что «не хочет неприятностей с юридической точки зрения и в глазах закона».

Когда его спросили об этих видениях, он произнес фразу, которая стала знаковой для его свидетельств: «Молчание – золото». Он объяснил, что не хочет говорить из уважения к семье Смит, которая уже достаточно настрадалась. Он сказал, что встречался с психиатрами, которые обследовали его, потому что «сотрудничать с врачами важно».

– В конце концов, они могут спасти человека от электрического стула и вынести вердикт «виновен, но психически болен». Все возможно.

Вся сцена разыгрывалась почти так, как я и ожидал.

Если поверить Беллу на слово – что, по общему признанию, было бы рискованным вариантом, – то выходило, что он напрямую конфликтует со Сверлингом: адвокат давал своему клиенту достаточно свободы действий, чтобы все уверовали в наличие у него серьезного психического заболевания, но сам Белл утверждал, что совершенно вменяем. Вероятно, присяжным не очень понравилось его заявление о том, что у него есть их имена, домашние адреса и личные данные.

В конце концов судье Смиту надоело слушать ту чушь, которую нес подсудимый, и он объявил перерыв, отправил присяжных из зала и предупредил защиту: