Не властью единой

– А вот и Корней Агеич! – боярин Аникей пригладил бороду и поворотил коня. – Идемте-ка, други, перекусим, чем Бог послал. Тут теперь и без вас управятся. Да можете и пешком – тут недалече.

Улучив момент, дед Корней обрадованно подмигнул внуку. О, как дела-то пошли! Доверенное лицо князя далеко не каждого трапезу разделить приглашает.

Миша же почему-то дедову радость не разделял. Что-то неправильное было во всей этой охоте, в запоздалом приглашении… Да и недавнее покушение еще! Рассказать деду? Конечно. Правда, не сейчас – чуть позже…

Идти и впрямь оказалось недалеко. Следуя за конным боярином, ратнинцы выбрались на широкую натоптанную тропу, больше напоминавшую зимник, и, выйдя на лесную опушку, оказались у небольшой заимки. Маленький бревенчатый домик с крытой серебристой дранкою крышей, невысокая изгородь – больше от зверья, не от людей, – призывно распахнутая калитка. Внутри избенки дымился очаг, пахло чем-то вкусным…

– Сейчас вот дичины отведаем!

Подскочивший слуга помог боярину спешиться и взял коня под уздцы.

– Ступай, Изота. Дальше мы уж сами… – Аникей Федорович повернулся к гостям. – Ну, проходите в избу… там и перекусим…

В избе они оказались втроем – сам боярин и ратнинцы. Томленное в глиняном горшке мясо – тетерев или рябчик – просто таяло во рту, а еще имелись и пироги, и разные вкусные заедки, и квас – хмельной и обычный. Хмельным, впрочем, не увлекались.

Пока ели, беседа шла ни о чем. Боярин – известный в Турове книжник – с искренним интересом расспрашивал про ратнинскую «библиофеку» – часто ли заходит молодежь, да какие книги есть, да что больше читают?

Дед Корней все больше пил квас, Миша же отвечал обстоятельно:

– Книг у нас, Аникей Федорович, пока что немного. Однако у нас печатный двор открылся. Что надо – перепечатаем!

– Что у вас открылось?

– Да вы, Аникей Федорович, приезжайте, увидите. И первую же новую печатную книжку мы вам подарим обязательно! Блаженного Августина.

– Блаженного Августина? – изумился боярин. – «О граде земном и граде Божием»?

– Точно так!

– Вот уж не откажусь от Блаженного Августина, не откажусь! Ловлю на слове.

– А потом у нас еще Боэций!

– Надо же! Боэций у них… Вижу, не зря ты, Михаил Фролыч, в Царьград съездил… – Аникей Федорович вдруг помрачнел. – Правда, о Царьграде том у меня и другое присловье будет.

«Присловье» и впрямь оказалось невеселым… Зато, наконец, разъяснилось все – зачем приглашение, охота…

– С глазу на глаз переговорим, – понизил голос боярин. – И чтоб никто ничего…

– Само собой, господине…

– Вот письмо, – Аникей Федорович вытащил из-за пазухи свиток. Печати там, конечно, уже были сорваны, но судя по пергаменту и остаткам шелковых нитей – непростое то было письмо, непростое…

– Князя Мстислава Владимировича послание, – скупо пояснил боярин. – По твою, Михаил, душу…

– По… мою?

Молодой человек удивленно моргнул – и что могло быть общего между великим киевским князем Мстиславом и простым сотником? Как говорится, весовые категории разные.

– На вот, прочти…

Миша прочел вполголоса, вслух… не таким уж и длинным письмо оказалось. Не длинным, но важным!

Киевский князь Мстислав (он считался на Руси главным) просил своего младшего брата, туровского князя Вячеслава, срочно отправить в Киев «некоего сотника Михайлу» для дачи важных показаний. К этому приказу – «явиться как можно скоро» – еще был приложен список с «подметного письма», в котором Мишу – да, да, именно его! – обвиняли в сговоре с полоцким князем Давыдом Всеславичем. Мол, сотник, в обход своего князя, обещался помочь Давыду вернуть трон.

Вот так вот! Ни больше ни меньше.

Прочитав, Михаил аж поперхнулся. Еще бы, обвинения-то были очень даже серьезные.

Полоцкий князь Давыд был давним врагом Мстислава. Еще в прошлом, 1127 году полочане выгнали Давыда из Полоцка, без всякого разрешения Мстислава взяв князем молодого Рогволода (в крещении – Василия). Надо же – кинули! Киевскую власть в то время полочане не признавали. Вот и вмешался великий князь Мстислав Владимирович в междоусобную борьбу, двинув на полоцких князей большие силы.

Туровский, волынский, городенский и клецкий отряды осадили Изяславль, чернигово-северские отряды были направлены под Стрежев. Киевский воевода Иван Вышатич с чёрными клобуками – к Борисову. Смоленский отряд – под Друцк.

Вторжение было запланировано одновременно со всех направлений в августе. Изяслав Мстиславич Курский пришёл под Логойск на день раньше намеченного, захватил в плен Брячислава Давыдовича и присоединился к группе, осаждавшей Изяславль.

Затем в Полоцкую землю вошло и новгородское войско во главе с Всеволодом Мстиславичем.

Видя такое дело, хитрые полочане проявили запоздалую, но вполне удачную инициативу – привезли Рогволода-Василия к Мстиславу и убедили утвердить его на полоцком престоле вопреки праву старшинства. Ну, конечно, кого надо «подмазали», не без этого…

Давыд был вынужден уехать в Изяславль. Рогволод-Василий же признал верховную власть Киева.

– Еще и смоленские, и курские князья воду мутят, – напомнил Аникей Федорович, пояснив, что князь Мстислав после смерти отца в 1125 году получил только окрестности Киева. Его сын Всеволод княжил в Новгороде, в остальных русских землях княжили собственные династии, либо младшие Мономаховичи. Когда Всеволод Ольгович выгнал из Чернигова своего дядю Ярослава Святославича, он дал Мстиславу за невмешательство Курск, и тот посадил в нём своего сына Изяслава. А кроме Ольговичей еще имелись и разные там Святополчичи, тоже отнюдь не агнцы.

И род-то Лисовиных был к этим хитрованам более чем причастный!

– Потому сюда не один Михайла позван, а и ты, Корней Агеич! Ну, что скажешь, воевода?

– Лжа то есть! – грохнув деревянной кружкой, вскинулся дед.

Боярин замахал руками:

– Тихо, тихо, Корней Агеич, не грохочи! Как оправдываться думаете?

– Ах, мы еще и оправдываться должны? А ты что молчишь, внучек?

– Думаю, деда. Думаю.

А думать было над чем!

Неведомый автор «подметного письма» голословен не был, а, наоборот, приводил весьма веские доказательства того, что Михайло-сотник в прошлом году ездил не в Царьград, выручать своих людей, а в Изяславль, к Давыду Всеславичу, где и обещал ему воинскую помощь в обмен на будущее признание его, Михайлы, в качестве самостоятельного ратнинского князя! Ратнинского – это пока, а в перспективе – и Туровского. Независимого от Киева, да! Такое вполне могло быть, ведь род Корнея Агеича и Миши – Лисовины – дальние родичи Рюриковичей!

Чистой воды сепаратизм… или лучше сказать – феодальная раздробленность. Правда, Миша таких мыслей пока не имел…

Тем не менее уже обвинен был! Приведены доказательства, имена свидетелей, к примеру, конкретно в Изяславле…

Лжесвидетелей сотник постарался запомнить: Вторак Глотов – кузнецкий староста, Здебор Корята – дьякон церкви Петра и Павла, Колос Иванов – хозяин заезжего дома… И еще какая-то вдовица Преслава, боярыня, о как!

– В Изяславль надо кого-то послать… или самому… – негромко промолвил сотник. – Посмотреть, что там за свидетели такие.

– Они тебя, Михайла, видели якобы при встрече с Давыдом-князем, а кое-кто – даже присутствовал при ваших беседах.

– Вот ведь суки лживые! И не боятся же ничего…

Покачав головой, Аникей Федорович дал понять, что туровский князь Вячеслав вполне мог бы арестовать Мишу прямо сейчас и доставить в Киев в цепях. Но все же решил, что Михайла, как благородный человек, явится в Киев сам. Чего зря неволить? Князь все же тоже – человек благородный.

Ага, решил…

Дед с внуком переглянулись. Оба прекрасно поняли, что ни о каком благородстве князя туровского речи сейчас не шло. Скорее, Вячеслав Владимирович просто-напросто испугался возможного мятежа в Ратном, ведь за Мишу вступились бы младшая дружина, воевода – родной дед. Да было, было кому вступиться-то! Тот же немой Андрей, воин не из последних, Бурей с обозниками… и прочие.

Что ж, все приличия соблюдены. Вызывает ведь не туровский князь, а Мстислав – в Киев. Вот пусть Миша явится да все объяснит. Когда-то в древности Понтий Пилат тоже просто умыл руки… Как нынче – князь Вячеслав.

После окончания охоты Миша размышлял всю дорогу до Турова. На пир, конечно, остались – неприлично было бы просто взять и уехать. Но долго за столом не сидели…

И снова – Волынский шлях. Потянулись по сторонам поля, луга, перелески… Тот же дуб с висельниками… государственными преступниками – ворами. Глянув в их сторону, Миша невольно поежился.

«Ну, что скажете, сэр Майкл? В хорошенькое же дерьмецо вы нынче угодили! Интриги, мать их… Как в лучших домах Лондо́на! А Вячеслав-то туровский хорош… Что ж, по большому-то счету князя понять можно. Зачем ему с Мстиславом ссориться? Тем более из-за какого-то сотника. Но и мятеж в Ратном князю туровскому ни к чему. А что же Мстислав? С чего б такое отношение? Может, донос? Очень может быть, кстати… Соседушек-то завидущих – полным-полно. Лешаки еще эти… кованая рать… капище…»

Еще чего странного? Так тот чертов купец, как его… Мефодий! Вечно пьяный, торговыми делами не занимается, скандалит, пьет… Так, может, притворство все? Соглядатай этот Мефодий… и на кого-то работает! Проверить бы надо, ага… И еще – в Турове кое-кого поспрошать… посоветоваться…

Вот уже показался и город. Ворота, мощенные дубовыми плашками улицы, рынок… Проехав по Волынской, свернули на Торговую, перекрестились разом на купола большого и красивого каменного храма – собора Петра и Павла, оглянулись на детинец – глубокие рвы, валы земляные, укрепления из толстых дубовых бревен – стены и башни. Крепкие ворота, подъемный мост.

Прилегающие к детинцу улицы с домами и храмами – Окольный город – тоже были окружены стеною, но город быстро разрастался, имелось уже и поселение за стеною – посад, ничем пока что не защищенный.

На ночлег остановились у родного Мишиного дядьки Никифора, младшего брата матушки, Анны Павловны, не просто купца, а почтенного туровского негоцианта, ведущего обширную торговлю с Новгородом, Киевом, Волынью, Царьградом… Лес, пенька, пшеница, воск, мед, железные оковки – крицы, надежные, новгородской работы, замки – чем только не торговал Никифор Палыч, даже работорговлей, говорят, не брезговал. Да никто не брезговал в те времена! Цена за красивую молодую рабыню иногда и до тысячи серебряных ромейских монет доходила! А если девку еще и обучить танцам да искусству любви…

Никифор с домочадцами, конечно, расспрашивал об охоте – любопытно было. Миша рассказывал во всех подробностях – и про дичь, и про соколов, и про ловчих. О боярине, ясно дело молчал, а дед Корней и вообще не произнес ни слова – все больше пил. Ой, не жаловал ратнинский воевода Никифора, едва терпел… Потому и спать ушли рано.

– А отрокам вашим я велел в людской постелить…

В людской так в людской – для младшей стражи дело привычное. Где бы ни ночевать, лишь бы покормили.

Новый слуга Алексей Корота тоже в людской лег. Спали на полу, постелив свежей соломы – славно! За Коротой Ермил с Велькой приглядывали – на то им сотник наказ дал. Мало ли – беглый!

– А что Ходок, корабельщик? – уже пожелав всем доброй ночи, вдруг вспомнил сотник.

Ловкий пройдоха и зубоскал Авраамий по прозвищу Ходок служил кормчим на одной из ладей Никифора и много чего знал – не только про туровских. Поговорить с ним было бы очень даже неплохо. Однако ж…

– Так в Новгороде опять! – Никифор Палыч рассмеялся. – Кого еще послать-то? И сыны мои с ним – на торжище новгородское поглядеть напросились.

Наутро все парни отправились с дедом Ковнем на рынок – гостинцев городских накупить. А то что же – зря ездили?

На рынке много чем торговали: ленты шелковые, аксамитовая ткань, кушаки атласные, кольца да перстни златые, серебряные подвески… Из чего попроще – браслетики витого стекла – новгородские, синие и коричневато-желтенькие – киевские. Вот уж девичья услада! Главное, все время покупать можно, бьются ведь часто – стекло!

Велька тут же подначил:

– Бери, друже Ермиле, с полдюжины! Войше-деве подаришь – та рада будет!

Услыхав про Добровою, отроки – в хохот:

– А! Так вот кто жених у нее!

– Ну а что? Девка справная. Ка-ак даст промеж глаз – закачаешься. А с лица воду не пить.

– Из богатой семьи Войша… К тому ж говорят – книжница.

– Кто говорит-то?

– Так она сама же и хвастала!

– Но!

– Вот те и но! Рот-то закрой, паря, – муха залетит.

– Да ну вас к черту! – отмахнулся Ермил. – Девка как девка. Чего пристали-то?

Но подарок все же купил. Правильно парни напомнили. Неудобно без подарка-то, да. Долго выбирал, приценивался, наконец выбрал, на что глаз лег. Резной – из рыбьего зуба – гребень да браслетик серебряный, дорогой. Зато красивый – не оторвать глаз! На гребне – зверь дивный, шерстистый слон с бивнями, а браслетик в виде змейки с синими сапфирами-глазками.

Расплачивался за подарки сам воевода – у него казна была.

– Дома потом отдадите… аль отработаете, коли отдавать нечем. А с тебя, Ермиле, еще и книжка для правнучек. С этой, как его… с печатни!

Между тем Михаил Фролович вышел на широкую Пробойную улицу, что вела от детинца и до Нижних ворот. Так по ней и пошел, никуда не сворачивая, до самой реки, до пристани, где толпился самый разный люд. Корабельщики и заморские гости-купцы, артельные, приезжие из ближних и дальних деревень, рыбаки, мелкие торговцы…

– А вот рыбка свежая – налетай!

– Налимы! Налимы! На уху! Знатная выйдет ушица!

– Сбитень, сбитень кому? Вкусный.

– Квас-квасок – раскрывай роток!

– Налимы! Налимы! Купи налима, господине. Ухи наваришь – пальцы оближешь, ага.