Человек рождающий. История родильной культуры в России Нового времени

Он критиковал применение кровопускания, употребление во время родов рвотных веществ, спиртных напитков, наложение давящей повязки на живот родильницы, несменяемость родильной рубашки после родов. В традиционном акушерстве ритуальные действия, связанные с магическими практиками и религиозными верованиями, преследовали цель облегчения страданий роженицы. Рациональный подход Н. Максимовича-Амбодика состоял в том, что он отрицал любые, кроме научных, методы родовспоможения. Он призывал отказаться от манипуляций с ладанками (вешать на шею роженице), посылать в церковь «с просьбами и подарками», отмечая, что они «хоть и безобидны по сути, но совершенно бесполезны». Он отвергал традиционные ритуалы с «детским местом».

История развития акушерского знания показывает, что отношение к тем или иным манипуляциям имело противоречивый характер. В работе Н. Максимовича-Амбодика, к примеру, представлена критика перевязывания живота родильницы. Он писал о бесполезности этой процедуры, но в то же время такая манипуляция, применяемая в народном акушерстве, имела цель предотвратить выпадение матки. Впоследствии врачи стали рекомендовать бандажировать живот не только родильнице, но и беременной женщине.

Народное акушерство формировалось в результате продолжительных наблюдений над состоянием роженицы, сакральные действия были призваны облегчить страдания женщины, сохранить «таинство» родов. Научное акушерство также складывалось в результате наблюдений, формировалась усредненная модель «правильных» и «неправильных родов». Однако в погоне за авторитетом акушерской науки, врачебная специализация стала рассматривать роженицу как пассивный объект, над которым врач должен проводить определенные действия. Развивавшаяся акушерская наука превращала врача в единственного носителя знаний о родоразрешении. Этот подход в России начал обосновываться с сочинения Н. Максимовича-Амбодика. Авторитет врача, его техническую подкованность стали символизировать акушерские щипцы, которые Н. Максимович-Амбодик стал активно использовать в своей практике. Показаниями для применения щипцов (он рекомендовал щипцы Якова Руффа, популярностью пользовались щипцы П. Чемберлена, У. Смелли) выступали: недостаточная «проворотливость» рук повивальной бабки, узкий таз роженицы, «первородящая в поздних летах», большие размеры младенца (плода)[638]. Щипцы на протяжении всего XIX века, судя по автодокументальным источникам, наводили ужас на женщин. Это было вызвано тем, что их использование спасало мать, но крайне редко спасало ребенка. Хирургические инструменты проникали в сферу родовспоможения. Кроме щипцов, появлялись указание на необходимость употребления ножниц с тупыми концами[639].

Пятая часть книги Н. Максимовича-Амбодика была посвящена уходу за родильницей и младенцем. Современные исследователи считают содержание книги важным в истории теоретических трудов по охране материнства и детства[640]. Он одним из первых стал критиковать процедуру «правки ребенка», тугое пеленание, пропагандировать грудное вскармливание[641]. Однако эти рекомендации были далеки от реальной жизни. Тугое пеленание, «правка ребенка», судя по автодокументальным источникам, сохранялись вплоть до начала XX века не только в семьях крестьян, но и у образованных слоев населения.

Борьба за авторитет: акушерская наука vs. повивальное искусство (научная литература 1800–1840 годов)

Большинство представителей медицинского сообщества начала XIX века продолжали смотреть на акушерство не как на науку, а как на повивальное искусство, носительницами которого являлись повивальные бабки. Среди врачебной специализации врачей-акушеров было крайне мало. К примеру, в 1823 году среди 260 врачей Санкт-Петербурга числилось только 6 врачей-акушеров[642]. Курс акушерства на медицинских факультетах был второстепенным. Врачи не располагали достаточным клиническим материалом, преподавание велось в основном в теории, практические навыки оттачивались на «куклах» и фантомах. Одними из самых известных в начале XIX века были акушерские фантомы французской акушерки Анжелики дю Кудрэ, изготовленные из хлопка и кожаных ремней с использованием настоящих тазовых костей женщины. Использовались также фантомы Н. Максимовича-Амбодика (женский таз, сделанный из дерева, с тряпичной куклой), Шульца. Главным же препятствием в утверждении авторитета врача-акушера в России выступили гендерные стереотипы, сформированные православной этикой, немало способствовавшей укреплению представлений о недопущении мужчин к осмотру и изучению женского тела. В обществе сохранялось устойчивое неприятие присутствия постороннего мужчины при столь интимных процедурах, как гинекологический осмотр женщины или роды. Врачей могли привлечь к суду только за то, что они производили осмотр женщины без достаточных на то согласований. В 1829 году получил огласку случай доктора Баженова, который был осужден за осмотр роженицы без повивальной бабки[643]. Известный профессор акушерства А. Я. Крассовский, вспоминая свою частную практику в середине XIX века, указывал на недоверие рожениц к врачам. Он отмечал, что в условиях домашних родов в абсолютном большинстве случаев женщины пользовались услугами повитух:

Я помню те времена, когда ведение родов всецело предоставлялось повивальным бабкам, и акушер приглашался только на всякий случай, если бы роженица не могла разрешиться. Публика более доверяла повивальным бабкам, чем акушеру, которого допускали к акушерским исследованиям с большой неохотой, особенно в частной практике[644].

Повивальная бабка в первой половине XIX века оставалась основной участницей родового акта. Даже в состоятельных семьях на роды предпочитали приглашать повитуху, не только стесняясь присутствия врача, но и отмечая бесполезность его участия. Сфера деятельности повивальных бабок была существенно шире, чем у врачей-акушеров. Помимо приема родов повивальные бабки должны были проводить различного рода освидетельствования женщин в отношении беременности, девства, изнасилований, способности к супружеским обязанностям и проч.[645]

Авторитет акушерской науки утверждался не столько с распространением школ и институтов для повивальных бабок, сколько с открытием специальных кафедр акушерства при университетах, где велось преподавание акушерства для будущих врачей. Рост числа литературы по акушерству, изданной на русском языке, в первой половине XIX века был вызван развитием акушерского образования, открытием кафедр акушерства при университетах (при Московском университете, Медико-хирургической академии), основанием повивальных институтов и школ. В 1800–1840‐х годах были опубликованы оригинальные сочинения В. М. Рихтера, Д. И. Левитского, С. Ф. Хотовицкого, И. Тихановича, К. Вермана[646]. Эти авторы заложили фундамент в обоснование того, что в современной социальной науке называется «технократическая модель родов».

Основное содержание врачебного дискурса состояло в обосновании самостоятельности предмета акушерской науки и расширении сферы деятельности врача-акушера. В научных изданиях по акушерству были представлены аргументы, оправдывавшие доминирование в области родовспоможения врачей-профессионалов перед лицом доморощенных повитух. Авторами учебников выступали преподаватели акушерских дисциплин, которые, несмотря на скептическое отношение со стороны врачей (в основном хирургов), доказывали важность и самостоятельность предмета повивальной науки. Вильгельм Михайлович Рихтер (1767–1822), основатель Повивального института при Императорском воспитательном доме, возглавлявший кафедру повивального искусства в Московском университете и впоследствии родильный госпиталь при университете, в 1790 году писал, что повивальное искусство представляет «важный предмет мудрой государственной политики»[647]. В 1801 году была опубликована его работа «Руководство к повивальному искусству…», основанная преимущественно на практическом опыте врача. А в 1810 году В. М. Рихтер издал Synopsis praxis medico-obstetriciae, где впервые представил подробное описание 624 случаев из акушерской практики, в том числе акушерских операций при трудных родах («поворот на ножку» и наложение щипцов)[648]. Он уделял значительное внимание анализу врачебных случаев, полагая, что эмпирический материал имеет первостепенную важность при обучении акушерству.

В. М. Рихтер считал, что обязанности повивальной бабки должны ограничиваться исключительно принятием самих родов, в то время, как врач был обязан хорошо разбираться в «исследовании» беременных женщин («польза внутреннего рукоосязания в повивальном искусстве есть столь велика»). Умение произвести осмотр женщины, определить при этом факт беременности или какого-либо заболевания должны были подчеркивать профессионализм врачей в сравнении с повитухами. В первые десятилетия XIX века сохранялась путаница в акушерской терминологии. Н. Дьяков, профессор Императорской военно-медицинской академии, в записке «Как можно лучше преподавать повивальное искусство и судебную медицину» (1804) называл науку о родовспоможении «пространной», параллельно употребляя термины «повивальные врачи», «врачебное повивальное искусство», «рукодеятельное повивальное искусство», «хирургическое повивальное искусство». Путаница терминологии сохранялась в работах Дмитрия Ивановича Левитского (?–1825), профессора повивального искусства при Московской медико-хирургической академии, который определял предмет науки:

Акушерская или Повивальная наука есть изложение правил, по которым надлежит предохранять беременных, рожениц, родильниц и новорожденных младенцев от опасности или при появлении оной подавать им пристойное пособие[649].

В предисловии к русскому изданию книги доктора хирургии и акушерства, шведского лейб-медика Иоганна Горна «Теоретическое и практическое акушерство» (переводчик Ф. Сухомлинов) отмечалось приниженное положение акушера среди врачей: «врачи, лечащие внутренние болезни, которые сами не зная приемов акушерских стараются унизить достоинство акушера и ограничивают круг его действий одним только механическим пособием во время самих родов». Ф. Сухомлинов и сам был противником рассмотрения акушерства в качестве всего лишь раздела хирургии[650]. Отстаивая самостоятельность акушерской науки, авторы учебников описывали особые качества, которыми должны обладать врачи-акушеры: телесные – «продолжительное здоровье и крепкое, правильное строение тела, сильные, в кистях не толстые, гибкие, не широкие, или безобразные… правая и левая равно способные руки», душевные и нравственные – «живое воображение, острое и оборотливое рассуждение, решительность, хладнокровное постоянство без жестокости, осторожность без робости, человеколюбие, терпение, совестность, бескорыстие, благостойность, молчаливость»[651].

Акушерская наука стала развиваться по пути оказания «хирургических пособий» роженице. В медицинской литературе усложнялась акушерская терминология, методы акушерских «исследований», особое внимание было обращено на акушерские операции, которые мог провести исключительно врач в особых (клинических) условиях. Укрепление врачебного авторитета проходило через патологизацию не только родов, но и репродуктивного здоровья женщины в целом. Н. Дьякон отмечал следующие хирургические операции, которыми должны владеть акушеры: «употребление щипцов», «разсечение головки младенца», «разсечение младенца», «хрящеразсечение костей лобковых», «разсечение матки», «кесарская операция». Авторы сочинений по акушерству обосновывали необходимость рассматривать акушерство «со стороны патологии»[652].

В сочинениях 1820‐х годов все больше внимания уделялось изучению беременности и поведения женщины при ней. Если деятельность повитухи была связана исключительно с актом родов, то врачи предметом особого изучения сделали беременность. Д. И. Левитский в курсе акушерства, основываясь на собственном врачебном опыте, подробно описал изменения, которые происходят с женским организмом от зачатия до родов, полагая, что явными признаками зачатия являются «особое чувство удовольствия при совокуплении, озноб, летучий жар, от живота по всему телу простирающийся, боль в животе, кружение головы, обмороки, усталость, побуждение складывать ноги»[653]. Несмотря на развитие представлений о признаках беременности («остановление или изменения месячных очищений», «постепенное напухание живота и перемена пупка», «постепенное возвышение матки», «перемена шейки и отверстия», «перемена грудей», «озноб и корчи в животе», «летучий жар», «усталость, головукружение, обморок», «истерические припадки», «возвышение чувствительности осязания и обоняния», «наклонность к душевным возмущениям», «зубная и головная боль», «кровотечение носом», «кровохарканье», «тошнота, рвота»), даже образованные врачи не могли точно определить наступившую беременность. К единственному верному признаку в начале XIX века относили «наступление перехват»[654]. Все остальные проявления считались относительными признаками, которые могли свидетельствовать о других заболеваниях.

В учебниках все подробнее описывались методы исследования беременных. Однако в описании процедуры «рукоосязания» сохранялись приемы, которыми пользовались обычные повитухи. Оно проводилось «указательным или средним пальцем, маслом намазанным»[655]. Понятия гинекологического осмотра еще не было, в литературе употреблялись термины «акушерское освидетельствование», «ощупывание», «рукоосязания» женщин[656]. «Рукоосязание» использовалось не только для установления факта беременности, но и в «судебных случаях», когда нужно было определить «девство» женщины (при изнасилованиях) или установить способность женщины к исполнению супружеских обязанностей. При проведении «акушерского исследования» поза женщины не регламентировалась. Видимо, ее выбор зависел от желания, состояния здоровья женщины или от умений повитухи или врача. «Рукоосязание» производилось в стоячем, сидячем полусидячем, спинном, боковом положении, на родильном стуле или на углу обыкновенного стула, в редких случаях на коленях или локтях[657]. К. Верман описывал такие варианты «ощупывания беременной»: «бабка садится перед нею на маленькую скамейку или становится на одно колено… обнимает поясницу и лицом прижимается слегка к животу», «женщина становится поясницею к стене, разгибает колена так, чтобы были довольно друг от друга отделены»[658]. В лежачем положении предлагалось делать ощупывания только у слабых женщин.

Веря в социальную миссию медицинской науки, врачи предостерегали женщин от стремления получать радости во время беременности и пугали их опасностями для них и будущих детей в случае нарушений запретов. В разделах о беременности врачи вводили всё больше ограничений на образ жизни женщин в положении. В отдельной главе «О сохранении здоровья беременных женщин» Д. И. Левитский обосновал запрет на «любовные наслаждения» во время беременности, ограничение женского питания (умеренность пищи, без пряностей, запрет на употребления вина, кофе), необходимость подготовки груди к лактации («выправлять сосцы различными способами… например, грудным насосом, стеклянною банкою, посредством наложенных на них гумми-эластических колечек или частичного притягивания перстами»)[659]. Врачи обратили внимание на изучение случаев ложной («кажущейся») беременности, особенностей развития плода (появлялись зачатки эмбриологии)[660]. Д. И. Левитский полагал, что в первый месяц после зачатия зародыш (считалось, что беременность длилась 10 месяцев) «величиной с муравья в виде двух пузырьков, из которых один означает туловище, висящее на тончайшей нитке, а другой голову»[661]. Изучая родовой процесс, врачи стали выделять в нем 5 периодов, всё подробнее описывая их: «начало перехват, усиление перехват, истечение родовой воды, затем „родовые муки“, активные потуги, появление головки, выход места»[662].

Осознавая, что «легкие роды» – сфера деятельности повитух, врачи продолжили расширять область оперативного акушерства, полагая, что здесь им не найдется конкуренции. Кроме того, эксперименты в области хирургического акушерства могли усилить значимость акушерской науки перед лицом врачебного сообщества. Повитуха могла производить простейшие «операции», такие как «поворот на ножку», «прокалывание пузыря», вытаскивание последа, в то время как врач должен был приходить на помощь в случае невозможности нормальной родовой деятельности. Он накладывал щипцы, осуществлял «членорассечение» младенца, а также реализовывал самую опасную операцию – «кесарское сечение». Медицина первой половины XIX века не имела достаточных сведений в области хирургии, поэтому перечисленные операции часто производились в случае смерти плода и роженицы.

О процедуре членорассечения младенца Д. И. Левитский писал: «Операция членоразъятия столько сама в себе жестока и отвратительна, что каждый акушер без сомнения не прежде решится на оную, как испытавши все возможные пособия»[663]. «Кесарское сечение» производилось по большей части на мертвой женщине. Использовались три вида разрезов: «на боку», «по белой линии», «поперечный». Женщины крайне редко выживали после этой операции (уровень смертности от операции в Германии был 70–80 %[664], в России подсчеты не велись). Основными причинами высокой смертности рожениц в случае «кесарского сечения» были всевозможные заражения, кровотечения, и, самое главное, смертность была обусловлена технологией самой операции. Врачи не зашивали матку, брюшную полость, а только кожный покров («рану на коже»), в результате чего происходило воспаление матки, заражение тканей, приводившее к смерти. Некоторые акушеры рекомендовали для предотвращения воспаления матки удалять ее после операции[665]. Основными инструментами при «кесарском сечении» были: два ножа (прямой с пуговкою – cum capitulo и брюшистый), зонд с бороздкой, пинцет, иглы кривые и прямые, примочка, шелковые нитки, компрессы, клейкий пластырь[666].

В учебниках по акушерству врачи продолжали затрагивать вопросы грудного вскармливания. В работах первой половины XIX века изменилось их отношение к этой практике. Если прежде они писали об обязательном налаживании лактации для каждой родившей матери, обозначая, что наилучшим питанием для новорожденного является молоко матери или кормилицы[667], то позже влияние идей просветительства, вероятно, угасло, и врачи выражали интересы состоятельных пациенток из привилегированных сословий, которые считали самостоятельное кормление грудью постыдным актом.

Важной областью акушерства, к которой на протяжении первой половины XIX века устремились взоры врачей, стало учение о гинекологии. Предмет акушерской науки расширялся за счет изучения «родотворных отправлений человеческого организма»[668], которые включали в себя развитие женских детородных органов, женские болезни. Гинекологическое учение также укрепляло авторитет врача-акушера. Одними из первых работ по женским болезням, опубликованными на русском языке, явились сочинения профессора медицины Ж. Капюрона, доктора медицины В. М. Мондата, лекаря К. Вестфаля, К. Г. Каруса, А. И. Грубера[669]. В России получила распространение работа доктора медицины, хирургии и философии Карла Густава Каруса «Учебная книга гинекологии…», переведенная в 1833 году профессором Императорской военно-медицинской академии Степаном Фомичом Хотовицким, впоследствии ставшим основоположником педиатрической науки в России. С. Ф. Хотовицкий написал предисловие к изданию, в котором указал основной предмет новой науки гинекологии («гинекоятрики») – «учение о свойствах женского тела, об отношении к его строению, жизни, болезням и приличествующим ему диетическим и врачебным пособиям»[670].

Женское тело, его репродуктивные функции, половые особенности женского организма попадали под врачебный контроль. Такие проявления, как развитие женского организма, физиологические особенности детородных органов, характер «месячных отправлений», «болезни матки», «болезни яичников», «болезни грудей», «девичья немочь», бесплодие, «маточное бешенство», «истерика», становились сферой для врачебной деятельности и вмешательства[671]. Предмет акушерской («родовспомогательной») науки, прежде рассматривавшийся исключительно как «пособие при родах», разрастался, выходя за рамки исключительно «повивального искусства». Несомненно, это большой прорыв в развитии гинекологического учения в России, но в области социальной и повседневной истории наблюдался процесс патологизации женского репродуктивного здоровья, которое, в отличие от мужского репродуктивного здоровья, попадало под особый экспертный контроль. Многие состояния женского организма, особенно в части полового развития, стали трактоваться как «ненормальные». К примеру, появлялись диагнозы – «девичья немочь», менструация стала рассматриваться в качестве проявления болезненного состояния. Вводя понятие «половая истерия», врачи стали определять границу того, когда сексуальное поведение женщины нормально, а когда чрезмерно. Невозможность супружеской пары завести ребенка, бесплодие рассматривались исключительно в качестве женских заболеваний.

Наблюдение за женским организмом, по мнению авторов сочинений по гинекологии, должно включать три периода: «а) детства, б) плодотворной зрелости, в) прекращения плодотворного отправления (старости»)[672]. Значительное внимание врачи уделили способу гинекологического осмотра, выделив наружное, внутреннее ручное, исследование с помощью инструментов. И если в предыдущих работах осмотр беременных предлагалось осуществлять с помощью пальцев собственной руки, то в новых гинекологических сочинениях указывалось на необходимость осмотра с помощью специальных инструментов. Гинекологическое учение, хоть и развивалось теоретически, но его практическое применение было затруднено по причине отсутствия соответствующих клиник и резко отрицательного отношения общества к самому факту столь интимного осмотра мужчиной женщины. В 1850‐е годы профессор О. И. Мяновский, возглавлявший акушерское отделение клиники, по воспоминаниям современников, единожды решился на «гинекологическое исследование»:

Он решился произвести это исследование в клинике всего один раз, и то с большими церемониями: он долго уговаривал больную решиться на такое щекотливое дело, ввиду чуть не спасения ее жизни… Студентов это очень забавляло[673].

О повышении внимания врачей к девическому здоровью и репродуктивным функциям женского организма свидетельствуют публикация научно-популярных книг на эту тему. Одной из первых брошюр подобного содержания стала работа врача Самуила Ямницера. Осознавая пикантность содержания своего сочинения для многих женщин, во введении он писал:

Фу! Это непристойно: подумают и скажут многие из моих читательниц, не помыслив о том, что здесь идет речь о спасении жизни матерей и их младенцев… Это брошюра, нет ничего, кроме призыва наблюдать за здоровьем беременной[674].

С. Ямницер отметил необходимость наблюдения за здоровьем каждой беременной «как со стороны физической, так и в отношении моральном, дабы возможно было достигнуть желаемого успеха»[675]. Доктор медицины Карл Федорович фон Дейч, впоследствии врач Сиротского дома в Москве, гоф-акушер, в 1841 году опубликовал работу «Лучшее приданое или необходимые наставления для беременных…», переизданную в 1859 году под заголовком «Советы матерям»[676]. Он подробно описал появление «месячных очищений», рассматривая их в качестве особого болезненного состояния, употребляя такие понятия, как раздражительность, «несносность нрава в этот период», расстройство пищеварения, «гнилостный запах изо рта», проблемы с голосом, кашель, чахоточный вид, головная боль, тошнота, жар, головокружения, обморок[677]. Он указывал на необходимость оставаться дома на протяжении всего периода регул, исключить верховую езду, посещение балов и публичных мест, отказываться от горячих напитков, беречь себя от душевных потрясений, а также избегать сидения на мягких подушках и сидения скрестив ноги. Он критиковал распространенную среди девушек процедуру держания ног в холодной воде для остановки «выхода крови». К. Ф. Дейч рекомендовал использовать различные медицинские средства того времени при возникновении сильных болей: прикладывать пиявок «к наружной поверхности детородных частей», употреблять настои ромашки. Рекомендации оставаться дома были связаны прежде всего с тем, что русские женщины не использовали никаких специальных средств «для сокрытия месячных очищений», часто оставляя следы. Он рекомендовал дамам «носить шаровары», что считалось в то время недопустимым[678].

Умение производить осмотр, подтверждая беременность или женское заболевание (опухоль), превратилось в шибболет профессиональной компетентности. В живописании подробностей, объяснимых отсутствием или запретом практики на живых людях, можно увидеть процесс превращения медицины в социальный инструмент. Мало описанная ранее на русском языке физиология брака превращалась в оправдание моральной и социальной полезности врачебного ремесла и необходимости тщательного контроля за здоровьем тех, кто вынашивает детей. Институты с родильными отделениями и клиниками на протяжении столетия превратились в экспериментальное поле для врачебных манипуляций. Сугубо женское дело и опыт были ниспровергнуты со своего пьедестала; по мере того как врачи расширяли область оперативного акушерства, рожавшие теряли контроль над своими телами, превращаясь в объекты акушерской поддержки и спасения. Гинекологический осмотр при помощи специальных инструментов становился важным выражением врачебной квалификации.

Патологизация деторождения. Оперативное акушерство и гинекология (1840–1860 годы)

С 1840‐х годов в России вышло в свет немало книг и оригинальных исследований по акушерству Г. И. Кораблева, А. Н. Никитина, А. П. Матвеева, И. П. Лазаревича[679]. Выход книг с огромным числом медицинских терминов и цитированиями на иностранных языках символизировал разделение обязанностей женщин и мужчин, повивальных бабок и врачей-акушеров, равно как областей применения их знаний и навыков. Если предыдущие труды в большей степени были адресованы повивальным бабкам, то с развитием акушерского образования носителями этого знания становились мужчины (акушеры). Авторы пособий продолжили расширять предмет своей науки, полагая, что действия «акушера-врача не должны ограничиваться изложением одного только учения о пособии при родах и в родильное время, а должны содержать в себе полное учение о женщине и плоде ее в физиологическом и патологическом отношениях»[680].

Происходило окончательное разделение обязанностей повивальной бабки и акушера, областей применения их знаний и навыков. Герасим Иванович Кораблев (1792–1863), профессор Московской медико-хирургической академии, автор работы «Курс акушерской науки…» (1841–1843), которую современники называли «крупным вкладом в бедную тогда в русскую акушерско-гинекологическую литературу»[681], употреблял термины «акушерская наука», «родовспомогательная наука», «повивальная наука». Однако в отношении носителей знаний для «пособия в беременности, родах и в родильное время, как в здоровом, так и в болезненном состоянии»[682] он использовал единственный термин «акушер», избегая термина «повитуха».

В учебнике Г. И. Кораблева впервые столь четко проводилось разделение в деятельности повивальной бабки и акушера. В понимании Г. И. Кораблева повивальная бабка должна оказывать пособие на родах, заниматься «в тесном смысле … родовспомогательным искусством»[683], в то время как сфера деятельности акушера значительно шире. Он должен был: «…обращать внимание на все, что только имеет влияние или в связи находится с делом рождения: 1) сохранить здоровье беременной, роженице, родильнице, равно как и младенца, 2) роды, хотя бы они и одними силами натуры совершены быть могли, 3) в тех случаях, где родотворная натура слаба, или вовсе бессильна, должен способствовать и действовать искусством»[684]. Врачу предписывалось владеть комплексом механических средств для принятия родов, знать диетические правила для здоровья роженицы и родильницы, уметь прописывать соответствующие лекарства. Знания в области «диетики» признавались чрезвычайно важными, так как они, по мнению врачей, помогали предотвратить многочисленные заболевания роженицы, ее ребенка, а также затруднения при родах[685]. К. Ф. Дейч, отстаивая авторитет врача-акушера перед повитухой, настаивал, что к акушерам женщины должны обращаться в случае возникновения любых форм болезненности в протекании беременности[686]. При этом он отмечал, что женщинам следует избавляться от «ложной стыдливости или опасения помощи, подаваемой мужчиной»[687].

В учебниках также обосновывались специфика акушерской науки по сравнению с хирургической. Акушеры помимо повивального искусства должны хорошо знать анатомию, физиологию, математику, физику, фармакологию, патологию, терапию и хирургию[688]. К акушерам стали предъявлять все больше требований, в том числе «телесного», «душевного» и нравственного характера. К «телесным качествам» относили: «надежное» здоровье, «крепкое и хорошо образованное тело», «проворные руки» (кисть руки не должна быть толще 8–9 см; «персты должны быть не короткие, не грубые, но довольно длинные, гибкие, имеющие тонкое осязание, дабы некоторым образом могли заменять чувство зрения»), средний возраст («не очень молод и не очень стар»)[689]. Необходимыми душевными качествами выступали: живое воображение, хорошая память, острый и «оборотливый» рассудок, решительность и «человеколюбивое хладнокровие». К нравственным качествам причислялись: благопристойность, приветливость, ласковость, трезвость, терпение, снисходительность, сострадание, кротость, трудолюбие, совестливость, бескорыстие, скромность и «уважение к женской стыдливости». При обучении акушерству в университетах подчеркивалась острая необходимость совмещения теории и практики. Поскольку родильных отделений было крайне мало, практиковаться было сложно, при учебных заведениях стали открываться родильные отделения, основная задача которых состояла в предоставлении возможности студентам применять полученные знания. Помимо этого, в ходу были упражнения на фантомах, которые применялись для обучения операциям «поворота на ножку» и «прикладывания акушерских щипцов»[690].

Г. И. Кораблев, называя акушерство наукой и искусством, выделил составные ее части: учение о физиологии, диетике, патологии, терапии и хирургии[691]. Жизнь женщины в половом отношении он разделял на три периода: развитие, зрелость и увядание, каждый из которых, по мнению ученого, должен был представлять особый интерес для акушера.

К оригинальным работам в области акушерства первой половины XIX века относятся сочинения Александра Павловича Матвеева (1816–1882), профессора, директора Акушерской клиники, а потом и ректора Императорского Киевского университета. В 1853 году он опубликовал «Руководство к повивальному искусству…», которое оказалось чрезвычайно востребованным и за 10 лет имело три переиздания[692], а в 1856–1858 годах издал трехтомник «Курс акушерства…». В первом томе были изложены все известные знания в области анатомии и физиологии женских половых органов, а также «диэтики акушерства»[693]. А. П. Матвеев полагал, что для акушера большое значение имеет правильное определение самого факта беременности. Успешность врача в подтверждении или опровержении факта беременности могла резко и скоро повысить его авторитет, стоимость его услуг и безоговорочное приятие предложений о частоте посещений и осмотров. А. П. Матвеев считал, что только в процессе врачебного осмотра можно выявить «верные» признаки беременности. Он впервые столь подробно описал формы акушерского осмотра, а именно «выслушивание живота беременной». К верным признакам беременности он отнес «маточный шум» и «шум детского места», о причинах которых он не имел представления[694]. Среди новых научных методов в определении беременности он указывал на необходимость «исследования мочи беременных»[695]. В России в середине XIX века не было специальных лабораторий, однако во Франции, Германии врачи предоставляли подобные услуги и весьма точно определяли факт беременности. А. П. Матвеев описал мельчайшие изменения в женском организме с развитием (по месяцам) беременности, указывая, что беременность в среднем длится 280 дней, но может затягиваться и до 308 дней. Он подробно описал случай «ложной беременности», наблюдавшийся им в клинике. Во втором томе «Курса акушерства…» А. П. Матвеев подробно описал болезненные состояния беременных, характеризуя известные причины выкидышей[696].

Медикализация родов существенно усиливалась за счет развития оперативного акушерства. Именно этой области знаний А. П. Матвеев посвятил отдельный том (3‐й) «Курса акушерства». Акушерские операции становились явным преимуществом врача, благодаря которым акушерская наука получила новый виток развития. А. П. Матвеев рассмотрел 14 видов акушерских операций, среди которых: «искусственное прободение оболочек яйца», наложение акушерских щипцов, поворот на ножку, поворот на головку, поворот на зад, извлечение руками, прободение головки младенца, эмбриотомия, «кесарское сечение», гастротомия, элитротомия, насильственное произведение родов, искусственное отделение детского места, искусственный выкидыш. Он описал возможность произведения «искусственного выкидыша», по сути абортирования, с сохранением жизни матери, операции при внематочных и многоплодных беременностях.

С 1840‐х годов в акушерской науке наблюдалось стремительное введение новых технических приспособлений. Врачи активно экспериментировали, стремясь не только облегчить течение родового процесса, но и увеличить собственную значимость и профессионализм в глазах «пациенток». После того, как Н. И. Пирогов начал применять наркоз (хлороформ) в 1847 году, в хирургических операциях врачи-акушеры также стали экспериментировать с использованием наркоза при трудных родах, требовавших проведения операций. Акушерство и хирургия сблизились настолько, что возник термин «хирургическое акушерство».

А. П. Матвеева интересовала проблема, связанная со стимуляцией родов при слабых потугах и вообще с трудными родами. Он описывал разнообразные новейшие способы европейских акушеров по стимуляции родового процесса, которые нередко были основаны на методах, использованных необразованными повитухами. А. П. Матвеев впервые использовал процедуру расширения маточного устья при помощи введения во влагалище губки, смоченной в аравийской камеди (впервые операция была использована Клюге в 1820 году), введения специального тампона (предложен Шолером в 1842 году), восковых бужей (использовал в 1848 году голландец Леман), особого маточного душа (применял с 1846 года Кивиш)[697]. Врачи-акушеры стремились рационализовать родовой процесс, стремясь доказать превосходство научного акушерства над народным.

Важной авторитетной областью для врача становилось именно пособие в случае трудных родов[698]. Если нормальные роды могла принять повитуха, то при возникновении осложнений ее знаний и имеющихся в ее распоряжении технических средств было недостаточно. Акушеры получили абсолютное превосходство над повитухами в области операции «кесарского сечения». Впервые в учебнике А. П. Матвеева уделено значительное внимание описанию производства этой операции, несмотря на то что врач признавал ее крайнюю опасность («7 из 10 умирают»). В рассматриваемый период врачи всё еще не могли определить причину столь частых смертей. А. П. Матвеев выделил два показания к ее проведению: слишком узкий таз роженицы и ее смерть. Перед проведением, по мнению А. П. Матвеева, врач должен был уведомить роженицу обо всех опасностях, и только после этого приступить к вмешательству. «Кесарское сечение», по описанию А. П. Матвеева, следовало производить на столе или кровати. Помощь при этом должны оказывать шесть человек: один занимается хлороформированием, «двое должны положить руки свои на живот роженицы по бокам разреза, чтобы не было выпадения кишек, четвертый – держит нижние конечности роженицы, пятый – подает инструменты, шестой – принимает младенца»[699]. Подготовка женщины к операции состояла в постановке ей клистира и приведения ее в «бесчувственное состояние» при помощи хлороформа. Врач должен был иметь широкий набор хирургических инструментов: «большой брюшистый бистурий», «пуговчатый бистурий», «жолобоватый зонд», а также пинцеты, крючки, лигатуры, ножницы, нитки, иголки, компрессы, широкая повязка для живота, пластырь. А. П. Матвеев рассматривал четыре варианта произведения разреза: «по белой линии», «с боку ее, параллельно с нею», «поперек, на одной стороне живота», «диагонально, в направлении от конца нижнего ложного ребра одной стороны, к середине горизонтальной ветви лобковой кости на другой стороне»[700]. А. П. Матвеев полагал, что разрез по белой линии наиболее оптимален, так как передняя стенка живота в данном месте наиболее тонкая, и этот способ предотвратит значительное перерезание кровеносных сосудов. Поперечный разрез не рекомендовался, так как после него, по мнению врача, «чрезвычайно плохо срастаются мышцы живота». А. П. Матвеев подробно описал все стадии операции, действия основных участников. Как и его предшественники, он указывал на то, что нет никакой необходимости зашивать разрезанную матку: «На рану покровов живота надобно наложить кровавый шов; на рану матки нет надобности накладывать шов, потому что сокращения ее сами сблизят края разреза между собой»[701]. Такой подход был основной причиной высокой смертности рожениц.

Применение обезболивания, предполагалось, должно использоваться только при хирургическом вмешательстве, в остальных случаях врач прибегал к народным способам обезболивания, применявшимся повитухами: натирать живот женщины теплым маковым маслом, прикладывать теплую фланель[702].

Особое внимание к акушерским манипуляциям во время трудных родов, использование специальных акушерских инструментов стали вызывать все больший интерес в работах отечественных врачей. Иван Павлович Лазаревич (1829–1902), ученик А. П. Матвеева, доктор медицины, работавший в Акушерской клинике св. Владимира в Киеве, предметом своей научной работы сделал процедуру впрыскивания матки для стимулирования родового процесса[703]. В рассматриваемый период он опубликовал результаты своих практических наблюдений, а впоследствии занялся разработкой всевозможных инструментов и приборов для использования при акушерских операциях. И. П. Лазаревич для впрыскиваний в матку использовал средства народной медицины – дегтярную воду, настой спорыньи, что свидетельствовало о тесной связи и даже преемственности между традиционным и научным акушерством в рассматриваемый период. И. П. Лазаревич изобрел также особый прибор для лучшего впрыскивания. Его исследование «Впрыскивание в матку…» стало одним из первых в России, в которых разбирались конкретные акушерские случаи, анализировались результаты применения новых технологических приемов, описывался подробный акушерский анамнез пациенток. В собираемый анамнез входили сведения о начале месячных отделений, общем состоянии здоровья женщины, перенесенных заболеваниях, характере протекания предыдущих беременностей, родов, состоянии здоровья во время текущей беременности[704].

Наблюдение за родильницами в послеродовой период окончательно утверждается в качестве раздела акушерской науки. А. П. Матвеев, в отличие от Н. Максимовича-Амбодика, полагал, что после родов необходимо перевязывать живот родильнице для лучших сокращений матки и восстановления физиологических функций женского организма, тем самым реабилитируя практику из народного акушерства[705]. Женщинам рекомендовалось устанавливать особые диеты, давать успокоительные средства, среди которых опиум и морфий, осуществлять кровопускание, «приставлять пиявок на живот». Самостоятельное грудное вскармливание вновь рекомендовалось применять каждой матери, однако врачи не настаивали. В случае отказа врач рекомендовал стягивать грудь женщине особой повязкой и давать принимать слабительные[706].

С середины 1850‐х годов в российской медицинской литературе подчеркивалось, что акушерство и гинекология – это разделы хирургии, поэтому методы исследования и лечения должны быть хирургическими. Именно в этом направлении стала прогрессировать научная мысль, изучающая «жизнь женщины, в отношении половых отправлений»[707]. На состояние гинекологического учения в России оказывали влияние успехи в этой области в западноевропейских странах. Значительных результатов добился Александр Александрович Китер (1813–1879), профессор кафедры акушерства и женских болезней Петербургской медико-хирургической академии. Он был автором двух значительных трудов – «Руководство к изучению акушерской науки» и «Руководство к изучению женских болезней»[708]. Учитывая тот факт, что по специальности А. А. Китер был хирургом (возглавлял кафедру хирургии в Казанском университете), ему удалось далеко продвинуться в сфере хирургической гинекологии. А. А. Китер первым в истории российской гинекологии провел операции по удалению матки (операция гистерэктомии)[709]. Он активно применял новые медицинские манипуляции: исследование при помощи маточного зеркала, прижигание шейки матки ляписом.

Медикализация деторождения с середины XIX до начала XX века

К середине XIX века произошла институционализация акушерской науки. Во второй половине XIX – начале XX века появилось значительное число работ по акушерству, опиравшихся уже не на переводные труды немецких коллег, а на собственную клиническую практику. Женская репродукция из интимного, табуированного опыта превратилась в подробно изученный физиологический процесс. Предмет акушерской науки стал рассматриваться предельно широко, включив в себя три состояния женщины: беременность, роды и послеродовой период как в нормальном, так и патологическом состоянии[710]. Среди множества учебников по акушерству выделился целый ряд, получивший статус образцовых. Эти учебники многократно переиздавались и были проверены на практике не одним поколением врачей. К учебникам подобного ряда можно отнести работы немецких профессоров (в переводе и обработке русских профессоров) М. Рунге, К. Л. Шредера и отечественных авторов А. Я. Крассовского, А. П. Матвеева, Н. И. Побединского, Н. Н. Феноменова, А. П. Губарева.

Врачи развивали практическое научное акушерство, способное им дать абсолютное преимущество перед специалистами в области народного акушерства. Авторитет врача и преимущества научного акушерства были связаны с внедрением новых технологий, которыми располагали клиники и не владели повивальные бабки, принимавшие роды на дому. Научное акушерство развивалось по пути усовершенствования научной диагностики беременности, внедрения различных способов обезболивания родов, оперативного акушерства и гинекологии. Одним из важнейших преимуществ врачей в родильной клинике стала возможность проведения оперативных вмешательств при трудных родах. Это имело исключительную важность, так как от успешности применяемых манипуляций зависела жизнь матери и плода.

В акушерской терминологии и практике стало внедряться понятие «анамнез» – так же, как и в терапии, хирургии. В литературе особое внимание стало уделяться описанию способов сбора акушерского анамнеза; в обязанности врача входил сбор самых широких сведений о физиологии женщины, особенностей развития репродуктивных функций организма[711].

Именно с этого периода беременность начала рассматриваться в качестве особого болезненного, патологического состояния, на развитие которого существенное влияние оказывал весь предшествующий телесный опыт женщин и общее состояние их здоровья. «Уже во время беременности женщина стоит на границе между здоровьем и болезнью, рискуя каждую минуту потерять равновесие здорового организма»[712], – таким образом характеризовалась хрупкость положения беременных.

Особым направлением в научном акушерстве стало акушерское исследование, главная задача которого – определить факт беременности и ее срок, выявить патологии, установить количество плодов в матке.

Для крестьянок определение факта беременности не играло существенной роли, так как это являлось естественной частью их повседневности. Однако для горожанок, чье прокреативное поведение всё больше рационализировалось, установление факта и сроков беременности становилось значительным событием. На помощь приходило научное акушерство, в особенности часть, связанная с диагностикой беременности. В учебниках по акушерству появился специальный раздел по диагностике беременности. Его содержание постоянно расширялось. Новые технические приспособления были направлены на максимально точное исследование женского организма. Женщина определялась в качестве объекта специального исследования. Возможность достоверного подтверждения беременности толкала женщин всё чаще обращаться к врачам. Государственные институты также стали чаще привлекать врачей для установления факта беременности при судебных процессах (для снижения уголовного срока для беременных, при семейных спорах, в случае изнасилования и проч.). В развитии акушерской диагностики были заинтересованы все стороны: пациентки, сами врачи (это повышало их авторитет в профессии), государство.

Профессор акушерства и женских болезней Императорского Московского университета, автор многочисленных трудов по акушерству и гинекологии А. П. Губарев посвятил отдельную работу наружному и внутреннему акушерскому исследованию[713]. Несмотря на все попытки обобщить данные о способах исследования женского организма, диагностика оставалась консервативной. Врачи продолжали пользоваться традиционными средствами, применяемыми повитухами: ощупывание и прослушивание. Во многом это было связано с этической стороной дела. Проблема «стыдливости женщин» перед врачами-мужчинами продолжала быть существенной проблемой на пути развития методов диагностики. Врачи продолжали делать ставку на развитие «наружного исследования». В своих работах врачи отмечали, что нужно приноровиться таким образом, чтобы производить осмотр женского организма, не обнажая его.

Женское тело становилось объектом для специальных акушерских измерений, призванных придать научный подход к диагностике состояния женского организма. На иллюстрациях и фотографиях в учебниках по акушерству и гинекологии – исключительно врачи-мужчины. Среди новых технических приспособлений – циркуль со шкалой («тазомер»), различные наперстки и катетеры, благодаря которым врач производил замеры женского таза, выявлял объем и высоту живота. Отклонение от «нормальных размеров» стало трактоваться в качестве патологии, которая могла стать основанием для последующего оперативного вмешательства. Страх перед возможными патологиями служил весомым основанием для женщин обращаться к врачам для произведения акушерского исследования.

Символом профессионального исследования становилось особое акушерско-гинекологическое кресло (стул), разные модели которых (в России пользовалась популярностью модель Шредера и Вейта) стали появляться в акушерских и гинекологических клиниках[714]. Новейшие кресла имели специальные ногодержатели, которые позволяли врачу обходиться без помощников (прежде при гинекологическом исследовании рекомендовалось ассистентам раздвигать, сгибая в коленях, ноги пациенток, удерживая их в таком положении). С конца XIX века получило распространение «внутреннее гинекологическое исследование». Женщина окончательно превращалась в пациентку, объект врачебных манипуляций. Несмотря на все еще сохранявшиеся традиционные способы «осмотра» женщин (на боку, коленно-локтевое положение, лежа на кушетке, стоячее положение) врачи отдавали предпочтение акушерско-гинекологическому осмотру на специальном кресле. Выбиралась поза наименее удобная для женщины, но максимально удобная для врачей, так как она позволяла специалистам провести максимально полный гинекологический осмотр. При этом желания и просьбы женщины все меньше брались в расчет. Во врачебных рекомендациях появились указания на то, что во время внутренних осмотров «не следует останавливаться перед различного рода просьбами поскорее закончить исследование»[715]. Гинекологические осмотры врачам рекомендовалось проводить в присутствии третьих лиц женского пола (повивальной бабки, акушерки, сестры милосердия, сиделки) с целью обезопасить себя от обвинений в безнравственных действиях[716].

Авторитет врача обосновывался необходимостью проведения регулярных акушерских исследований, даже на поздних сроках беременности. Главный аргумент – предотвращение опасных патологий.

Новые способы диагностики беременности и обнаружения патологий появились в начале XX века в связи с открытием В. К. Рентгеном рентгеновских лучей. Российские врачи в клинических условиях стали проводить эксперименты с использованием Х-лучей с целью точной диагностики беременности[717].

Происходило выделение особого раздела патологического акушерства – оперативного. Акушеры и гинекологи словно соревновались в представлении новых способов оперативного вмешательства. Это выражало не только желание помочь своим пациенткам, но и стремление укрепить свой научный авторитет, наравне с представителями хирургической специальности. На страницах учебников по оперативной гинекологии и акушерству женщины представлялись объектом для научного изучения[718]. Возможность предупредить осложнения при родах за счет оперативных вмешательств приводила к патологизации состояния женщин. Анализ врачебных манипуляций в родильных клиниках на протяжении XIX века демонстрирует существенный рост оперативных вмешательств. К концу XIX века врачи описывали различные способы чревосечений, что сделало возможным осуществление кесарева сечения и абортирования.

Преимущества обращения в клинику и авторитет врачей были связаны с внедрением правил асептики и антисептики. Значительное число рожениц погибали от родильной горячки, вызванной инфицированием организма. Еще в 1847 году венский акушер И. Земмельвейс, указав на связь высокой смертности рожениц в больницах с трупным ядом, передаваемым через руки медицинского персонала, стал активно внедрять в свою практику правила асептики и антисептики. В акушерской литературе стало уделяться значительное внимание правилам асептики и антисептики[719].

Значительные преимущества профессиональное акушерство предоставляло при обезболивании родового акта. В этом случае интересы пациенток и врачей совпадали. Возможность уменьшить родовые боли могла стать решающим аргументом при обращении в клинику. Несмотря на то что врачи не считали необходимым проводить обезболивание нормальных родов, они предлагали различные болеутоляющие средства. Фармацевтическая промышленность приходила на помощь роженице вместо традиционных процедур, употребляемых сельскими повитухами среди крестьянок. Самым широким в употреблении стал хлороформ. Рекомендовалось давать хлороформ с началом схваток, не доводя пациенток до потери сознания. Врачи экспериментировали в поисках облегчения родовых болей, указывая на благотворное влияние применения наркотических средств (через «подкожное впрыскивание», клизмы, постановку влагалищных тампонов) – морфия, кокаина, гидробромистого скополамина, хлоралгидрата, вдыхание газообразных веществ – эфира, «веселящего газа» (закись азота)[720]. Одним из новаторских способов облегчения родовых болей с конца XIX века стало обоснование возможности использования гипноза[721]. Все средства по обезболиванию приводили к тому, что физиологические функции женского организма ослаблялись, основной акцент в родовом акте переносился с роженицы на врача. Успешность родоразрешения все более зависела от профессионализма врача, а не от действий самой женщины.

Традиционные приметы и научные свидетельства беременности. Начало коммерциализации беременности

Развитие научного акушерства не могло не отразиться на повседневном опыте беременных. Под влиянием научно-медицинского дискурса на протяжении второй половины XIX века происходила медикализация состояния беременности, которая затронула преимущественно образованных горожанок, интеллигентных женщин, представительниц дворянского сословия. Беременность из обычного, естественного процесса превратилась в особое состояние, требовавшее новых знаний, специфического поведения и контакта с экспертными сообществами – врачами.

Основная цель этой главы состоит в том, чтобы изучить, как происходил переход от традиционных взглядов на образ жизни беременной к медицинскому описанию и контролю, каким образом формировалась нормативная сторона поведения беременных, связанная с представлениями о норме и патологии и транслируемая врачебным сообществом. Нас интересует, как новые знания трансформировали женскую повседневность, как медицинские знания разрушали сложившиеся суеверия и табу не только в поведении женщины, но и в восприятии собственной телесности.

Среди используемых источников – этнографические материалы, акушерская литература, а также автодокументальные источники. В отличие от бесписьменной крестьянской культуры, существовавшей исключительно в виде «устных историй», собранных этнографами, горожанки, представительницы интеллигентных слоев населения всё чаще описывали свое состояние беременности, родов в дневниках и воспоминаниях. В связи с изменением репродуктивного поведения горожанок, состоявшем в сокращении числа беременностей в их жизни, рождение ребенка становилось уникальным событием, которое фиксировалось в эгодокументальных источниках. Особую важность представляют «тексты рожениц» – часть женской автодокументалистики, в которой подробно описывалось поведение, образ жизни во время беременности и особенности деторождения. И если до середины XIX века женщины избегали описания собственной беременности (см. главу II), то во второй половине XIX века опыт деторождения стал занимать все большее место на страницах женских дневников и писем.

Диагностика беременности

В традиционной повседневности российских крестьянок определение факта беременности, как и сама беременность, не заслуживало особого внимания по той причине, что это событие было одним из многих «в долгой цепи рождений»[722]. Беременность являлась естественным, многократно переживаемым, «совершенно нормальным процессом»[723], что сказывалось на отношении к этому состоянию. «В нашей местности уходу за беременными не бывает»[724], – нередко сообщали крестьянки собирателям этнографического материала. Женщины рожали на протяжении всего репродуктивного периода. Если крестьянка репродуктивного возраста не кормила грудью (что считалось естественной контрацепцией, в связи с чем грудное вскармливание могло длиться до двух-трех лет), не рожала, она, как правило, находилась в состоянии беременности. В среднем здоровая замужняя женщина Центральной России рожала по 8–10 раз с перерывом в два года[725].

Крестьянка (равно как и члены ее семьи), вовлеченная в тяжелые хозяйственные работы, не придавала особой значимости переменам, происходившим в ее организме в связи с наступлением беременности. Женщина могла родить, при этом никто из ее окружения не был уверен в ее особом положении. Типична ситуация, о которой повествуют собиратели этнографического материала:

Крестьянин Иван Яковлев, проснувшись поутру, пошел во двор. В сенях он услышал, что кто-то пищит. Отыскал он место и увидал там в корзине ребенка. Стали судить, чей ребенок. А у крестьянина была дочка, за которой давно уже замечали, что она как будто беременна, но не знали достоверно: верно это или нет. Он и пошел туда и заставил ее сознаться[726].

Причина, по которой народная традиция, народное акушерство были безразличны к признакам беременности, связана как с образом жизни крестьянок, так и с окружавшими ее жизнь суевериями. Крестьянке не было смысла определять беременность, если она не могла управлять этим состоянием. Она не могла противостоять ему, ограничить количество деторождений. С другой стороны, народная традиция предписывала женщине до последнего скрывать свое состояние «в предупреждении того, что роженица должна мучиться за душу каждого человека, который будет знать о ее положении»[727]. Считалось, что беременную легко сглазить, что приведет к трудным родам («Оборони Бог, если кто спознает, что баба родит, замучит ее, ни за что не родит, как должно быть»[728]). Женщина, согласно народной традиции, могла рассказать о новом положении только повитухе и родной матери.

Представления о признаках беременности были результатом знаний, основанных на повседневном опыте и наблюдении. Эти знания передавались от матери к дочери, их трансляторами выступали также деревенские повитухи. Два основных признаки свидетельствовали о новом положении женщины: исчезновение «кровей» («рубашечного», «красок») и «шевеление ребенка в утробе»[729]. Прекращение месячных в ряде регионов называли «заносище»[730]. На их основании крестьянки определяли срок родов. Суть метода состояла в том, что от даты первого шевеления нужно было отнять двадцать недель или от времени прекращения «кровей». Однако женщинам редко удавалось точно определить дату, они могли ошибаться вплоть до месяца. Это было связано с тем, что занятая тяжелым трудом крестьянка не всегда могла зафиксировать движение плода.

Гораздо большее значение в жизни беременной женщины играли различного рода суеверия и приметы, происхождение которых корнями уходят в языческую традицию. Этнографы выделяют три группы примет, суеверий и ритуальных действий: предшествующие родам, непосредственно связанные с родами, послеродовые ритуалы и имянаречение. К примеру, в западных губерниях России (Минской, Витебской, Смоленской) бытовали представления о том, что беременная не должна становиться на веревку (угроза обвития пуповиной), наступать на кошку, собаку (будет шерсть на теле ребенка), смотреть на покойников, подходить к падали (смерть и болезни ребенка), пить прямо из котелка (дитя родится черным) и др.[731] Бытовали представления, что во время беременности, в особенности накануне родов, женщина не должна врать, воровать, сквернословить[732].

Среди примет, говорящих в пользу рождения ребенка, встречались: если у женщины при надевании платья подол окажется завороченным, то она в этом году непременно должна родить; если она наступит на штаны мужа; если у нее будет чесаться в ушах; если приснятся журавли[733].

В народной среде было немало суеверий, которые определяли пол будущего ребенка. Буквально в каждой губернии существовали свои особые признаки, о чем сообщали исследователи крестьянского быта. На рождение девочек могли указывать множество признаков[734]:

• Когда задают вопрос женщине о том, кого она родит, женщина покраснеет.

• Если первые три месяца беременности были тягостны.

• Снится колодец. (Нож или топор – признак рождения мальчика.)

• Женщина стала хуже выглядеть.

• Появление на лице сыпи («матежей»).

• Тихая, размеренная жизнь перед и во время беременности (энергичная деятельность родителей накануне и в первый месяц зачатия приведет к появлению на свет дитяти мужского пола).

• Форма живота: «возвышение левой стороны», в то время как признаком мальчика является «возвышение правой стороны».

У эстов было представление о том, что беременная не должна садиться на ведро с водой, иначе у нее будут только девочки[735].

С развитием научного акушерства состояние беременности патологизировалось, врачи начали рассматривать его не в качестве «естественного», нормального процесса, а со стороны отклонения от нормы, оценивая его скорее как болезнь. При этом врач становился единственным экспертом, способным достоверно определить признаки беременности, оценить возможные патологии, установить необходимость оперативного вмешательства. Врачи стремились изучить жизненный цикл беременной, максимально точно определяя сам факт наступления зачатия и точную дату родов. От их точности зависел профессиональный авторитет акушеров и степень доверия со стороны пациенток, а значит, частота обращения к ним женщин. Однако диагностика беременности («доказательства беременности»), несмотря на развитие акушерских знаний, в подавляющем большинстве оставалась традиционной. Врачи выделяли «сомнительные» (тошнота, расстройство пищеварения, непереносимость запахов, извращение вкуса, невралгии, ослабление слуха и зрения, головокружение), «вероятные» (остановка месячных, увеличение объема живота и размера матки и др.), «верные» (прослушивание сердцебиения плода и его шевеление) и «положительные» признаки беременности[736].

Акушерская наука второй половины XIX века была направлена на поиск максимально точных способов определения беременности. Значительное место в профессиональном акушерстве заняли практики гинекологического осмотра, который считался «краеугольным камнем акушерского искусства»[737]. Под влиянием акушерской науки женское тело превращалось в объект исследования врачей. Представители медицинского сообщества предлагали всевозможные способы «изучения» тела беременной с помощью осмотра, ощупывания, выстукивания, выслушивания. Необходимость посещения врачей обосновывалась не только важностью определения самого факта беременности, но и значимостью в выявлении всевозможных патологий[738]. Страх перед всевозможными опасностями и болезнями, описанными в медицинской литературе, толкал женщин все чаще обращаться к врачу.

При выявлении признаков беременности наблюдалась патологизация состояния женщины. Во врачебной среде существовал особый термин, обозначавший нервные расстройства беременных, – «родильно-лихорадочное состояние» (термин «токсикоз беременных» вошел в употребление только в 1910‐е годы). В то же время основными признаками для подавляющего большинства женщин являлись отсутствие регул и ухудшение общего самочувствия (тошнота, нервные срывы, головные боли и пр.). Именно эти признаки зачастую вводили женщин в сомнения. Между тем задержка менструаций была частым явлением в их жизни. Вследствие специфики женской одежды, состоявшей в ношении туго затянутого корсета, а также субтильной комплекции (прежде всего дворянок) регулы могли пропадать (состояние аменореи) или задерживаться без явных на то причин. Для врачей остановка менструации также не являлась абсолютным признаком беременности, о чем они писали: «Как известно, менструации могут исчезнуть при душевных возбуждениях, простуде, чрезмерных напряжениях, бледной немочи и при многих тяжелых заболеваниях»[739].

Гинекологи приводили многочисленные мифы своих пациенток относительно признаков наступления беременности. Известный столичный врач В. В. Дерикер в своей книге «Физиологическая история женщин» цитировал любопытные утверждения женщин. Одна из дам уверяла, что самым верным признаком для нее является «содрогание, боль около пупка»[740]. Другая была убеждена, что беременность наступает из‐за сильного «сладострастного наслаждения», которое возникает при половом акте одновременно у обоих супругов[741]. К «явным» свидетельствам пациентки относили также внезапную женскую полноту, сыпь на лице и теле, появление особых пятен на коже. Тяжелое душевно-психическое состояние, проявлявшееся в повышенной раздражительности, смене настроения, сонливости, тоже приписывали к признакам беременности. «А я раздражена, зла, браню попусту детей, сержусь на всех. Что это? Опять беременна?» – размышляла дворянка[742].

Горожанки плохо ориентировались в предвестниках беременности. Их ощущения часто не отражали реального положения дел, что свидетельствовало в пользу сложных отношений с собственным телом. Нередко в страхе перед новой беременностью любые расстройства организма, даже банальную простуду, женщины относили к проявлениям беременности. Встречались и противоположные случаи. Задержку и нарушение менструального цикла они списывали на какую-либо болезнь, не считая себя беременными. Женщины обращались к докторам с просьбами восстановить их здоровье, «отказываясь верить»[743] в свое новое положение. В качестве примера – случай, описанный одной из провинциальных дворянок. Не подозревая беременности, она посетила врача с жалобой на отсутствие регул. Она просила прописать необходимое восстановительное лечение. Гинеколог неожиданно для пациентки установил, что она беременна[744].

Врачи отмечали, что «женщины более достаточного класса… долго не верят в существование беременности и остановку регул всегда готовы приписать какой-нибудь другой причине»[745]. Елизавета Дрентельн, специализировавшаяся на акушерстве и гинекологии, приводила пример из своей практики: 43-летняя первородящая женщина до наступления родов не подозревала о своей беременности, «считая, что у нее просто, вследствие возраста, прекратились регулы и явилась в теле полнота»[746]. Перечисляя фактические проявления беременности (тошнота, отсутствие аппетита, сонливость, головокружение, учащенное сердцебиение), пациентка до последнего утверждала, что это малокровие дает о себе знать[747]. Нередко на страницах дневников и писем женщины сообщали о «ложной тревоге»[748]. Даже российские императрицы, окруженные штатом самых лучших врачей, нередко ошибались в определении собственной беременности. Например, Мария Федоровна, жена цесаревича Александра Александровича (будущего императора Александра III), прежде чем действительно забеременеть, несколько раз сталкивалась с феноменом «ложной беременности»[749]. Александра Федоровна, супруга Николая II, в надежде на рождение наследника настолько уверовала в свою беременность (пятую по счету), что была потрясена, когда на девятом месяце доктор диагностировал ее отсутствие (по совету придворного шарлатана француза Филиппа она не допускала к себе медиков)[750]. Ее ложная беременность сопровождалась всеми признаками настоящей беременности (отсутствовали регулы, рос живот, чувствовались шевеления плода)[751].

О распространенности «ложной беременности» сообщали врачи. Акушер-гинеколог Н. Марков наблюдал этот феномен в анамнезе нескольких своих пациенток. Он заметил, что данная аномалия чаще встречается у интеллигентных женщин, «одаренных истерической или вообще нервной организацией… склонных к психическим аффектам и самовнушению»[752]. Он полагал, что зачастую «ложная беременность» появляется у бездетных женщин, «влюбленных до безумия» в беременность, патологически стремящихся стать матерями.

Видимо, это явление было настолько частым в повседневной жизни женщин, что даже авторы-мужчины на страницах литературных произведений приводили случаи кажущихся беременностей своих героинь. Так, в «Вечном муже» Ф. М. Достоевский, повествуя о любовном треугольнике Настасьи Васильевны, описывал состояние «ошибочной беременности». Женщины, особенно молодые и первородящие, могли вплоть до первых шевелений плода (а это на 4–6‐м месяце беременности) ничего не подозревать о своем положении. «Оказалось, Сашка беременна. Что это, значит, она играет из меня дуру. Оказывается, есть уже движение плода, и она уверяет, что ничего не знала, не подозревала», – писала провинциальная дворянка[753].

К акушерам и гинекологам за подтверждением беременности женщины обращались и в том случае, когда намеревались произвести аборт. Об этом писала Л. Д. Менделеева-Блок. Заподозрив нежелательную беременность, она направилась к акушерке для получения точного диагноза[754]. Подобный сюжет представлен Л. Гумилевским в рассказе «Счастливый случай». Главная героиня Татьяна, осознав странность своего состояния, отправилась к акушерке, которая подтвердила догадки женщины[755].

Развитие научной медицины, публикация научно-популярных медицинских изданий оказывали влияние на появление «сознательного» отношения к собственному репродуктивному здоровью. Среди горожан, преимущественно обеспеченных и интеллигентных семей, намечалась тенденция контролировать собственную фертильность. В подтверждение этого – случай семьи Половцовых. Супруги настолько внимательно относились к деторождению, что им удавалось безошибочно диагностировать беременность уже на первом месяце. Екатерина Николаевна, следуя наставлениям мужа, фиксировала даты начала и окончания регул, даже в отсутствие супруга сообщала ему столь интимные сведения в личной переписке. Подобная атмосфера взаимного понимания, открытости и поддержки приводила к тому, что супруги полностью контролировали собственную фертильность. К явным признакам возникшей беременности Екатерина Половцова относила задержку регул, «покалывание в груди», «боли в пояснице»[756], которые проявлялись уже в первые недели после зачатия. Когда супруги обнаружили задержку регул, они тотчас обратились к гинекологу. Несмотря на фактическую беременность, врач так и не смогла диагностировать новое положение женщины[757]. Лучшие акушеры и гинекологи не гарантировали беременности раньше четвертого месяца. Например, подтверждение собственной беременности Мария Федоровна, будущая российская императрица, получила только на пятом месяце.

Причина столь позднего определения беременности состояла в том, что для врачей самым «верным» («положительным») признаком были прослушиваемые сердцебиения плода, что можно было успешно сделать на 3–5‐м месяце беременности при помощи стетоскопа. При этом акушеры не доверяли рассказам самих женщин, которые утверждали о шевелении плода («уверения самой женщины, что она чувствует движение, не имеют решающего значения»[758]). Даже гинекологический осмотр женщины не всегда давал правдивый результат о ее положении, что требовало высокой квалификации врача (именно это произошло в вышеописанном случае супругов Половцовых). «Но при всей осторожности до половины срока беременности, до совершенно решительных признаков, даже самый опытный акушер может ошибиться»[759], – констатировали акушеры.

Благодаря развитию медицинских знаний основным методом в определении срока беременности стал «метод Негели». Ключевой становилась дата последних регул («рубашечное»), к которой прибавляли девять месяцев и семь дней. На страницах женских журналов, в частности «Первого женского календаря», и популярной медицинской литературы нередко публиковались календари беременности, позволявшие установить приблизительную дату родов. Существовал другой способ подсчетов, не практикуемый сегодня: от начала последней менструации отнимали три месяца, затем прибавляли год и семь дней. Первые шевеления плода, которые традиционно совершались во второй половине пятого месяца, также вносили существенные коррективы в определение срока родов.

Беременные женщины считали все подсчеты приблизительными, поэтому нередко называли предположительную дату родов в терминах «в начале», «в середине» или «в конце» того или иного месяца. «До сих пор остается еще неизвестным, с какого времени надо считать начало беременности; поэтому и продолжительность ее не может быть точно высчитана»[760], – отмечал известный гинеколог профессор Н. И. Побединский. Однако частым явлением был неправильный отсчет беременности и, как следствие, неверное определение даты предстоящих родов. Это объяснялось тем, что большинство женщин не имели практики фиксировать собственные менструальные циклы, в связи с чем осложнялась как диагностика беременности, так и установление предполагаемой даты родов. Ошибиться со сроком родов на месяц-два было делом обычным. «Предполагаю также, что вы, вероятно, ошиблись на целый месяц сроком родов, как, впрочем, и весьма часто случается»[761], – писала пожилая женщина своей невестке.

Так же, как и современных, матерей позапрошлого столетия не мог не волновать вопрос об определении пола будущего новорожденного. Известно, что императрица Александра Федоровна, которая длительное время не могла родить наследника (на свет появлялись только дочери), имела внушительную папку бумаг с всевозможными рецептами того, как зачать мальчика[762]. Медицина не могла помочь в этом вопросе, поэтому устойчивость сохраняли традиционные приметы и суеверия. До второй трети XIX века врачи, подобно представлениям в народной традиции, считали, что на пол ребенка оказывает влияние образ жизни женщины вскоре после зачатия. В то же время под влиянием научных знаний появлялись новые «приметы», которые якобы могли оказать влияние на пол ребенка. В частности, среди врачей озвучивались мнения, что особое влияние на пол ребенка оказывают возраст родителей, их умственные способности, характер питания, эмоциональный настрой отца и матери накануне зачатия и даже в первое время беременности. Сильное расстройство женского самочувствия считалось признаком рождения мальчика. Пол ребенка пытались определить по внешнему виду беременной. Считалось, что мальчик появится на свет в том случае, если женщина в положении хорошо выглядела. Когда императрица Александра Федоровна в четвертый раз была беременна, окружавшие ее родственники надеялись, что на свет появится долгожданный наследник. Великий князь Константин Константинович записал в своем дневнике: «Она очень похорошела… все поэтому трепетно надеются, что на этот раз будет сын»[763]. Опытные врачи пытались определить пол ребенка через прослушивание плода. Считалось, что учащенное сердцебиение – признак девочки. Однако они часто ошибались. Так, после прослушивания плода врач сообщал Е. Н. Половцовой о рождении девочки: «По количеству ударов и по звуку Попова предположила, что будет девочка»[764]. Но в итоге родился мальчик.

В 1910‐х годах в научном сообществе российских акушеров и гинекологов прозвучала революционная идея в сфере диагностики беременности – использовать рентгеновские лучи[765]. Однако обоснованная акушерами теоретическая возможность применения подобного диагностического способа не получила в дореволюционной России практического применения.

Новые телесные практики

В традиционной культуре восприятие беременности в качестве естественного, многократно повторяющегося состояния приводило к тому, что у крестьянок отсутствовали особые практики, связанные с проведением беременности. Этнографы и врачи отмечали «почти полное отсутствие каких-либо гигиенических мероприятий, касающихся женщин», за исключением фиксации тех или иных примет, свидетельствовавших о характере родов, здоровье, половой принадлежности будущего ребенка[766].

Новые практики проведения беременности были связаны с развитием научного акушерства и формировавшимися в экспертном сообществе концептами материнства. Идеология «сознательного материнства», пропагандируемая прежде всего врачами, приводила к тому, что женщины стали обращать особое внимание на собственную телесность. Врачебный дискурс стал определять принципы правильного ведения беременности и подготовки к родам. Внутриутробное развитие плода стало рассматриваться в качестве важной части развития и даже воспитания ребенка. «В первый день беременности уже начинается воспитание будущего человека», – размышляли сознательные родители[767]. Разумеется, эти рекомендации касались исключительно горожанок, женщин из интеллигентных семей.

В источниках личного происхождения встречаются сообщения о том, что девушки, задумываясь о беременности и предстоявшем грудном вскармливании, проводили определенные манипуляции со своим телом: «Я помню, с ранней молодости я старалась отвыкать от того, чтобы спать ничком, потому что думала, что во время беременностей это будет неудобно, обмывала грудь холодной и грубой мочалкой, чтобы приготовить ее к кормлению и т. д.»[768]. В моду входила гимнастика («гимнастика Лоренца», «дыхание по системе Мюллера»). Впервые врачи доказывали важность «целесообразных гимнастических упражнений», среди них дыхательных упражнений на открытом воздухе и приседаний. К «хорошим физическим упражнениям» относили греблю, которая, по мнению врачей, «развивает грудную клетку и мышцы, входящие в состав брюшных стенок»[769].

Врачи активно пропагандировали принципы самостоятельного грудного вскармливания, которое было мало распространено среди интеллигентных женщин, традиционно пользовавшихся услугами кормилиц. В медицинской литературе стали появляться рекомендации по подготовке женщин к кормлению грудью. Для профилактики трещин сосков, вызванных грудным вскармливанием, рекомендовалось прикладывание к груди грубого холста, а также «гигроскопической ваты», пропитанной спиртом, простой водкой, ромом или крепким одеколоном; ежедневные обмывания груди холодной водой или щеткой с мылом, крепким чаем; обработка на ночь кожи сосков чистым борным вазелином. При появлении трещин рекомендовалось использовать карболовый раствор. Врачи также рекомендовали ежедневно делать массаж сосков, состоящий в их вытягивании, дабы укрепить и сделать устойчивей к предстоящему кормлению[770]. Описание подобных процедур встречается в женских дневниках. В частности, Е. Н. Половцова сообщала: «Накануне делала груди подкранной водой по 5 мин. Груди чешутся меньше, чем за неделю назад. Соски длинные. Неприятного чувства, если тянуть не особенно сильно, – нет»[771]. Дамы в положении с особым вниманием подходили к вопросам гигиены, все чаще отказываясь от неудобной дамской одежды в пользу специальных вещей для беременных.

В противовес традиционным для высших слоев общества представлениям на повседневную жизнь беременной («целый день лежать на кушетке, не двигаться, усиленно питаться») вестернизированные врачи на страницах периодических изданий стали пропагандировать для дам в положении активный образ жизни, доказывая его благотворное влияние на здоровье женщин. Российские врачи ориентировались не только на выводы зарубежных авторов, но и ссылались на данные отечественных этнографов, земских врачей. Именно они отмечали, что крестьянки, занятые тяжелым трудом вплоть до наступления самих родов, вполне успешно («легко и быстро») производят на свет потомство, в отличие от представительниц высших слоев общества.