Человек рождающий. История родильной культуры в России Нового времени

Популяризатором здорового образа жизни беременных была врач М. М. Волкова, посвятившая этой теме не одну из своих работ («Половая гигиена женщины», «Беседы с женщинами о здоровье», «Мать и дитя», «Беседы о том, как надо охранять здоровье женщины, начиная с детства и кончая периодом увядания»), а также врач В. Н. Жук (автор многочисленных работ, но огромную популярность имел его труд «Мать и дитя»). Одним из существенных аргументов врачей в пользу активного образа жизни дам в положении была профилактика рождения ребенка большого размера: «…женщине часто бывает трудно разродиться – страдает и мать, погибает часто ребенок»[772]. С конца XIX века врачи все чаще стали отказываться от прежних рекомендаций ограничивать физическую активность в пользу частых регулярных пеших прогулок.

Все чаще среди интеллигентных женщин появлялись те, кто не ограничивал активный образ в период беременности. И если век назад подобное поведение было обусловлено приоритетом светской жизни, то в пореформенной России активный образ жизни был призван облегчить течение самой беременности и последующего родового процесса. Нередко дамы, привыкшие к регулярным заграничным поездкам, не отказывали себе в этом, находясь в положении. Так, А. Г. Достоевская своего первенца ждала в Женеве. Графиню П. С. Уварову первые роды застали в заграничной поездке с мужем. А. В. Левицкая сообщала о своем рождении в Ницце:

Родилась я в Ницце 3 февраля 1863 г. Мои родители любили путешествовать – часто ездили за границу… я была шестая в семье и родилась, как мне говорили, в Mardi gras, во время карнавала; в кринолине мама поехала с детьми кататься по Promenade des Anglais и принимала живое участие в Bataille de fleurs[773].

Срок до 8 месяцев считался вполне подходящим для дальних путешествий. Великосветская дама Ольга Валерьяновна Палей, часто находясь в положении, не лишала себя традиционных занятий – визитов, приемов. А. А. Знаменская, собираясь с многочисленными детьми к морю, писала: «А мне все-таки хочется ехать. Теперь я только еще на 4‐м месяце беременности…»[774] В Ялте она оставалась вплоть до восьмого месяца беременности.

Под влиянием врачебных предписаний формировалось представление об особой диете беременных. Рекомендовалось употреблять больше растительной пищи, меньше жирной, жареной. Если раньше употребление спиртных напитков (различных вин) дамами в положении никто не ограничивал, то теперь врачи настоятельно требовали от матерей полного отказа от них. В моду входили таблицы примерного рациона питания для беременных, где были расписаны калорийность, состав продуктов, необходимых для правильного развития плода и сохранения материнской красоты. Для субтильных женщин особую тревогу вызывали крупные размеры плода. В начале века среди женщин имела популярность специальная диета, которой рекомендовалось придерживаться за неделю до предполагаемых родов. Она предназначалась не столько для будущей роженицы, сколько для ее плода. «Диета Проховника» состояла в следующем: утром рекомендовалось выпивать чай или кофе с сухарями; в обед – мясо, рыбу, яйцо, салат, сыр (по желанию); вечером – на выбор тот же набор продуктов, что и в обед, с добавлением хлеба и масла. В течение дня разрешались фрукты (виноград, яблоки) и даже вино. Строго запрещались вода, суп, картофель, мучные блюда, сахар, груши[775].

Женщины в положение всевозможными способами скрывали наступившую беременность, в том числе используя специальный покрой платьев, скрывавший округлившийся живот. На картинах, фотографиях крайне редко можно обнаружить женщин в положении. Практики сокрытия беременности можно объяснить устойчивостью народной традиции скрывать вновь наступившую беременность (боязнь сглаза), а также высокими требованиями, предъявлявшимися к женщинам, ведущим публичный образ жизни. В конце XIX века велись споры среди общественности об уместности появления беременных учительниц, которые могли своим видом смущать учениц, в стенах учебных заведений. Многие женщины продолжали носить корсеты.

Появление дам в положении на светских мероприятиях вызывало активное обсуждение их внешнего вида, в особенности физического состояния. Нередко эти обсуждения были представлены на страницах женских писем и дневников. Интерес вызывало буквально все: во что была одета беременная, как вела себя, как двигалась, насколько изменилась ее внешность и т. д. При этом следует отметить критический подтекст повествований. Светские дамы стремились отыскать всевозможные изъяны как в поведении, так и во внешнем облике беременной. Дам в положении «критиковали» за излишнюю «бледность», за уставший вид, за набранный вес и проч. Это свидетельствовало о том, что к беременным женщинам, ведущим светский образ жизни, предъявляли высокие требования: они должны были следить за своей внешностью, одеждой, манерами, дабы соответствовать принадлежности к высшему сословию. В нелегком положении оказывались российские императрицы, за которыми неотступно наблюдал весь двор:

Как только Мария Федоровна появлялась на публике, сотни внимательных глаз буквально впивались в ее невысокую фигуру. А тем же вечером и на следующий день начинали обсуждать. Вы видели, как она бледна? Вы заметили, с каким трудом она ходит, как она неулыбчива, какие у нее появились странные пятна на лице?[776]

Крайне редко встречались положительные отзывы о том, как выглядели беременные. В преддверии собственного материнства двадцатилетняя девушка после посещения бала записала:

Одна из самых красивых дам была А. Базилевич, несмотря на то, что через 2 месяца у нее будет бебешка, она очаровательна… выражение лица ее чисто ангельское: спокойное, доброе и счастливое, несмотря на то, что она очень несчастная[777].

Внешний вид на поздних сроках беременности вызывал озабоченность у самих дам в положении. Провинциальная дворянка А. А. Знаменская сокрушалась по поводу «слишком огромного пуза», изменившейся до неузнаваемости «физиономии» и раздувшихся губ[778]. Е. Н. Половцова жаловалась на то, что ее чрезмерно «надувает» беременность[779]. Л. Д. Менделеева-Блок с отчаянием следила за метаморфозами своего тела. Она ненавидела плод за то, что он уродовал красоту ее фигуры: «Я не находила в душе ни одного уголка, которым могла бы полюбить гибель своей красоты»[780]. В ее представлениях идеал женственности никак не сочетался с обликом беременной женщины. Она воспринимала себя и собственное тело как нечто омерзительное:

Помню свое лицо в зеркале – совершенно натянутая кожа, почти без овала, громадные, как никогда ни до, ни после, полусумасшедшие глаза… С отвращением смотрела я, как уродуется тело, как грубеют маленькие груди, как растягивается кожа живота[781].

Первая беременность для аристократок, привыкших любоваться собственными формами, выставлять их напоказ в лучшем свете, подчеркивая все линии и изгибы, заставляла их по-иному взглянуть на себя и собственное тело. Ни одна из тех женщин, которые описывали себя во время беременности, не высказывалась позитивно в отношении собственного тела и внешнего вида. Подавляющее большинство, даже при условии счастливой семейной жизни, воспринимало свое тело как нечто враждебное своей сущности. «Все тело, такое незаметное в жизни девушки, вдруг стало тяжелым и неудобным. Пришлось бросить корсет, отказаться от танцев и быстрой ходьбы»[782], – вспоминала В. П. Багриновская.

«Эксперты» (врачи, педагоги, психологи), очевидно, под влиянием психоаналитической теории, обосновали важность психического состояния беременной женщины, считая, что негативные эмоции непременно отразятся на здоровье и характере будущего ребенка. В научной литературе существовал особый термин – «нравственная гигиена беременной», которая предписывала женщинам бороться со злостью, гневом, ненавистью, завистью. Будущей матери необходимо было «с любовью думать о своем внутриутробном плоде, оберегать его и, так сказать, воспитывать еще до рождения»[783]. Будущий отец размышлял:

Необходимо поставить мать в наивозможно лучшие условия физические, умственные, нравственные и эстетические… Может быть, если бы эту простую мысль понимало большее число людей… то на свете было бы гораздо больше умных, здоровых, нравственных и эстетически развитых людей[784].

Устойчивость имели традиционные суеверия, которые нередко транслировались и представителями научной медицины. Сохранялось уверенность, что беременных следует оберегать от испугов, сильных негативных впечатлений, страхов, так как они могут причинить физические или психические «уродства» ребенку. «Доказательством служат несчастные, родившиеся идиотами, потому что были зачаты при неблагоприятных обстоятельствах или в утробе матери подвергались страху, оцепенению, испугу и другим сильным потрясениям мозга»[785], – писал известный в XIX веке врач В. В. Дерикер. Можно сказать, традиционными были представления о том, что если в состоянии испуга беременная женщина схватится за какую-либо часть тела, то у ребенка непременно на том же месте возникнет отметина. «Сознательные матери» старались как можно чаще бывать на концертах, музыкальных вечерах, слушать симфонии – все для правильного развития эстетических наклонностей будущего дитяти. Сознательные родители настолько проникались мыслью о важности подготовки к беременности, что заблаговременно старались позитивно мыслить. В редчайшем по содержанию историческом источнике – интимном дневнике А. В. Половцова – автор признавался, что во время близости со своей женой он «думал о будущем ребенке и о том, чтобы он был действительно человеком»[786]. Таким образом, состояние беременности, с одной стороны, лишало женщин возможности проявлять естественные эмоциональные переживания, выказывать свою слабость, с другой – способствовало ее нравственному совершенствованию и рефлексии. «Я опять беременна. И это заставило меня строго взглянуть на себя. Во-первых, если мне суждено иметь ребенка, то мой нравственный уровень не может на него не подействовать», – отмечала мемуаристка[787].

Коммерциализация беременности

Наступившая беременность предписывала женщинам отказываться от модных тенденций в одежде. Новые ориентиры того, как должна выглядеть беременная, во что одеваться, стали задавать врачи. «Вообще беременная женщина в отношении к одежде необходимо должна правами и обязанностями матери принести в жертву все те требования моды, которые не совместны с ее положением»[788], – писал дореволюционный врач. Отечественные доктора, подобно своим западным коллегам, ополчились на модный атрибут женской одежды – корсет. Зачастую их носили даже 10–12-летние девочки, модные дамы не могли себя представить без корсета, который делал их талию «осиной», вызывая трепет и восхищение со стороны мужчин. Как только ни называли корсеты современники – «орудие пыток», «крайняя причуда», «наследованное от бабушек предубеждение» и проч., – спрос на них не заканчивался.

В начале XX века врачи объявили идейную войну традиционному атрибуту женского дворянского костюма: «Корсет, это знаменитое орудие пытки и обезображивания человеческого тела, должен быть строго изгнан»[789]. Возникшее в конце XIX века Общество охранения здоровья женщин обратилось в Министерство народного просвещения с инициативой запретить носить корсеты ученицам средних и высших учебных заведений. Мода входила в противоречие с требованиями гигиены.

С 1880‐х годов в научных исследованиях отечественных врачей (профессоров Б. И. Кияновского, В. Н. Жука) настойчиво доказывалось крайне негативное влияние корсетов на женское здоровье. Популяризаторы здорового образа жизни писали о том, что корсеты являются причиной многочисленных хронических заболеваний внутренних органов. Специалисты утверждали, что из‐за их постоянного ношения грудь и соски становятся плоскими, в результате чего многие дамы после родов не способны самостоятельно кормить грудью. Врачи установили, что корсет отрицательно влияет на регулы, задерживая их, нарушая естественный цикл. В связи с этим на страницах столичной и провинциальной прессы помещалось большое количество рекламных объявлений, в которых продавцы новинок фармацевтической промышленности обещали исправить все проблемы, связанные с задержкой менструации. В одном из многочисленных рекламных объявлений за 1914 год содержалось: «ДАМАМ высылается при задержке месячного периода гарантир., действующ., безвредный препарат… 4 р.»[790]. Помимо негативного влияния на регулы корсет оказывал губительное воздействие на положение матки. Врачи свидетельствовали, что у большинства женщин, носящих корсеты, матка находилась в ненормальном положении, отклонившись в ту или иную сторону. Это приводило к бесплодию, патологиям при беременности и родах, болезненности менструаций, выпадению матки. Ущерб репродуктивному здоровью наносили распространенные в дамском туалете тесемки, поддерживающие юбки. Эти, на первый взгляд, безвредные приспособления сдавливали внутренние органы, обостряя опасность возникновения всевозможных заболеваний. Короткие рукава и открытый лиф дамского платья, глубокое декольте также оказывали негативное воздействие на женское здоровье. Девочки-подростки, обучавшиеся в средних учебных заведениях, нередко стыдились полного бюста. В связи с этим распространенной практикой среди них было ушивание лифа платьев до такой степени, чтобы он максимально сдавливал грудь, тем самым сохраняя детские формы. Следствием таких манипуляций становилась неспособность женщины в дальнейшем самостоятельно осуществлять грудное вскармливание по причине неразвитости сосков. Многочисленные заболевания, связанные с органами грудной клетки (бронхит, воспаления гортани, простудные заболевания, чахотка, пневмония и др.), сопровождали дворянок на протяжении всей жизни. Если одежда крестьянских женщин имела функциональные удобства, оберегала их репродуктивное здоровье, то одежда горожанок, и прежде всего дам высшего света, оказывала крайне негативное влияние на их способность к деторождению. Первоначально на Западе, а затем в России дамы высшего света стали отказываться от привычных деталей женского гардероба. «Освобождение» от стесняющего корсета, многочисленных тесемок, глубоких лифов проходило параллельно с волной феминистического движения. Отрицание корсета явилось символом женской свободы и эмансипации в одежде.

В то же время активная критика корсетов, лифов, обуви на каблуках акушерами и гинекологами свидетельствовала о том, что беременные аристократки не спешили отказываться от привычной одежды[791]. Некоторые врачи (В. А. Кашеварова-Руднева), желая поддержать дам в положении, допускали ношение ослабленных корсетов вплоть до начала пятого месяца беременности. На Западе для любительниц тонких талий, находящихся в положении, появились «корсеты-реформ». Они в меньшей степени стесняли женскую фигуру, были сделаны из более мягких тканей и по многим своим признакам напоминали бандажи.

В продаже отсутствовала специальная одежда для беременных, в связи с чем ее часто шили на заказ. Врачи рекомендовали обзаводиться платьями короче тех, которые привыкли носить дамы: «Особенно предостерегаем беременных от ношения длинных со шлейфами платьев»[792]. М. Манасеина указывала, что в качестве одежды для беременных отлично подходят платья polonaise (женские наряды Robe à la polonaise вошли в европейскую моду в 1770‐х годах), если над ними провести важную манипуляцию – сделать широкими в талии. С. А. Толстая в воспоминаниях повествовала о том, как Л. Н. Толстой самостоятельно заказывал ей платье, выбирая при этом особый фасон:

На мне было очень коротенькое, коричневое, суконное платье, широко сшитое на беременность. Его заказывал и покупал сам Лев Николаевич, говоря, что за кринолином (широкая юбка со стальными обручами) и за шлейфами он свою жену не найдет; да и неудобно такое одеяние в деревне. Я и потом долго ходила в коротких платьях[793].

Главное требование к одежде для беременной – практичность. Если одежду для дам в положении можно было сшить, то с обувью дело обстояло сложнее. Среди дамской обуви преобладали узкие остроконечные кожаные башмаки (туфли, сапоги, ботинки) на каблуках. В начале века в моду вошли туфли, которые должны были «страшно сдавливать ногу»[794]. Несмотря на то что они были противопоказаны беременным (вызывали или усугубляли отек ног, были травмоопасны), многие дворянки продолжали пользоваться ими, не желая отказываться от модных тенденций.

Среди одежды для беременных появлялись новые приспособления, главная цель которых состояла в сохранении красоты женской фигуры. Женщинам рекомендовалось носить «нагрудники», прообразы современных бюстгальтеров. Для их изготовления не требовалось особого умения, поэтому каждая женщина, владевшая навыками шитья, могла обзавестись данным предметом гардероба. Еще в 1870‐х годах известная врач М. Манасеина в своем популярном руководстве описывала несложную технику изготовления элементарного «нагрудника»:

Нагрудник этот делается в четверть аршины полотна, длина же его должна равняться ширине груди от одной руки до другой; на месте, соответствующем руке, делается выемка, и нагрудник оканчивается с каждой стороны двумя проймами, из которых верхние проходят к спине над плечами, а нижняя вершка на два ниже груди; проймы эти застегиваются сзади крест накрест… Спереди на этом нагруднике делаются четыре складки, две снизу и две сверху; широкие основания этих складок обращены кверху вниз, вершины же их сходятся посреди нагрудника; таким образом на нагруднике получаются две выемки, соответствующие форме грудей[795].

Вместо корсетов и лифов, плотно сжимавших женское тело, беременным в конце XIX века рекомендовалось носить новинку европейской швейной промышленности – «бюстен-галтеры» («бюстодержатели»), «лифчики», или, как они именовались в провинциальных газетах, «грудодержатели»[796]. До эпохи их повсеместного употребления бюстгальтеры изначально рекомендовали носить беременным и кормящим женщинам «для поддержания молочных желез» и «чтобы не испортить красоты бюста». Лифчики первоначально рассматривались как часть корсета, «без костей», на плечиках[797]. Врачи также настойчиво рекомендовали женщинам в положении носить «свободный лифчик», который, в отличие от «грудодержателей», был длинным, вплоть до талии. Он состоял из двух клиновидных кусков ткани и надевался поверх белья. Он также был предназначен для поддержания груди. Эта идея, предложенная фактически врачами, была коммерциализирована. В 1889 году на Всемирной выставке в Париже француженка Эрмини Кадоль представила конструкцию для женской груди («корсетные чашечки»), которая вошла в обиход под названием бюстгальтер и имела ошеломительный успех у женщин. Запатентовано это изделие было в США Мэри Джекобс в 1914 году.

С особым трепетом представительницы обеспеченных слоев населения, «сознательные матери», относились к сохранению упругости кожи, предотвращению растяжек и профилактике отвисания живота. С этими вопросами женщины все чаще обращались к врачам, преимущественно в частные клиники[798]. Врачи прописывали различные мази, но всё большую популярность приобретали специальные приспособления.

В конце XIX века дамы стали использовать прообразы современных бандажей – «набрюшники». В медицинской литературе иногда их называли «поясом Юноны», «широким брюшным поясом». Первоначально «набрюшники» привозили и выписывали из‐за границы. Врачи обосновывали преимущества различных типов бандажей, среди которых особой популярностью пользовался американский бандаж, презентованный в России доктором В. А. Добронравовым на заседании Хирургического общества в Москве в 1876 году[799]. Однако с ростом спроса на бандажи стали появляться и отечественные изделия. В частности, Маркус Закс, помимо того что выпускал корсеты, в 1887 году основал Санкт-Петербургскую бандажную фабрику. Реклама его «набрюшников» размещалась на страницах как столичной, так и провинциальной прессы[800]. Самые изысканные «набрюшники» были доступны даже провинциалкам, которые могли заказать понравившийся экземпляр, выписав его по почте.

Ввиду дефицита и высокой цены бандажи часто передавали из одной семьи в другую, их перешивали, чинили. По примеру покупных бандажей нередко шили на заказ новые. Княжна С. Волконская писала родственнице: «Я там просила прислать старый бандаж княгини. Е. В. Грюнберг сказала, что если ей дадут старый, то она сделает новый так, что не нужно будет примерять»[801]. Далеко не всем по карману было приобретение новейших текстильных изобретений, поэтому бандажи нередко изготовлялись из доступного в каждом хозяйстве материала. В частности, бандаж мог быть изготовлен из бинтов, а также вязаной материи: «Если стенки брюшной полости очень растягиваются, то следует носить легкие бинты, пояса из кути или из вязаной материи; бинты эти полезно носить последние два месяца. Поясов с костями следует избегать», – отмечалось в специальной литературе[802]. Е. Н. Половцова на последнем месяце беременности сообщала, что часто бинтовала низ живота для его поддержания[803]. Практичными и безопасными считались вязаные бандажи, «брюшные пояса» из бумазеи. Самый простой способ самостоятельного изготовления «пояса» предполагал следующие действия: взять кусок бумазеи (широкий спереди и узкий сзади), вырезать полукругом по форме живота и сшить его с двух сторон. Однако акушеры критиковали самодельные бандажи («круглые подвязки»), считая, что они из‐за неправильных форм и материалов затрудняют кровообращение, и советовали добавлять «боковые ластики, идущие от чулок к краю бандажа»[804].

«Набрюшники» рекомендовалось носить уже с шестого месяца беременности, в особенности если речь шла о многорожавших женщинах. Для предотвращения растяжек («напряженности кожи на животе») аристократки прибегали к обмыванию кожи горячей водой, натиранию ее маслом или вазелином, раствором буры, миндальным маслом, смесью одеколона, глицерина и воды[805].

Новым фактом супружеской жизни интеллигентных семей явилось возникновение живого интереса со стороны будущих отцов к периоду беременности своих жен. Супружеская пара Половцовых на всем протяжении беременности Екатерины Николаевны по инициативе мужа вела дневниковые записи, где фиксировала свое физическое и эмоциональное состояние, количество сна, характер пищи, сопутствующие беременность мысли[806]. В собственных записях Анатолий Викторович Половцов отмечал особую важность интеллектуального совершенствования беременной женщины, считая, что этот факт непременно благоприятно скажется на умственном развитии ребенка. «Идейность» супругов выражалась в совместном чтении медицинской и педагогической литературы, в строжайшем соблюдении всех рекомендаций врачей. Примером нового типа взаимоотношений между супругом и беременной женой были и Федор Михайлович и Анна Григорьевна Достоевские. Анна Григорьевна отмечала трепетное отношение супруга к ее беременности, сравнивая его с заботой матери:

С чувством живейшей благодарности вспоминаю, как чутко и бережно относился Федор Михайлович к моему болезненному состоянию, как он меня берег и обо мне заботился, на каждом шагу предостерегая от вредных для меня быстрых движений, которым я, по неопытности, не придавала должного значения. Самая любящая мать не сумела бы так охранять меня, как делал это мой дорогой муж[807].

«Сознательная беременность» и врачебный патронаж

«Сознательное материнство», «сознательные матери» (conscious motherhood, moral mother) – словосочетания, впервые употребленные зарубежными учеными относительно европейских матерей конца XVIII века[808]. По их мнению, новая идеология «сознательного материнства» была связана с развитием капитализма. Ее носителями стали буржуазные слои общества. На смену «безразличным матерям» приходила «новая мать», смысл жизни которой сосредотачивался вокруг рождения и самостоятельного воспитания детей. Зарубежные исследователи полагают, что идеология «сознательного материнства» была связана с устойчивостью патриархата, который в условиях капиталистического развития приобретал новые формы – жесткое разделение сфер на условно мужские (служба, карьера, публичная активность) и женские (семья, дети, домашний быт). Новая идеология материнства была призвана ограничить вновь появлявшиеся горизонты публичной деятельности городских женщин сознательным уходом за детьми, воспитанием и образованием.

Зарубежные специалисты полагали, что среди российских матерей теория «сознательного материнства» не имела распространения и в их жизни на протяжении всего XIX века забота о детях занимала незначительное место[809]. Однако изучение автодокументальной литературы и источников медицинского характера доказывает, что в России также наблюдался переход от «безразличного» материнства к «сознательному» в интеллигентных семьях, семьях горожан с той лишь разницей, что он происходил на 50–70 лет позже, чем в Европе, в связи с общеэкономической отсталостью, запоздалыми либеральными реформами, неразвитостью научной медицины.

Идеология «сознательного материнства» неминуемо оказывала существенное влияние на отношение россиянок к деторождению. Формирование материнского культа, популяризация «сознательного материнства», рост числа детоцентристских семей, распространение популярной медицинской литературы, в которой авторы пропагандировали новое отношение интеллигентных женщин не только к уходу за младенцем, но и к собственной беременности, неминуемо оказывали влияние на традиционные практики проведения беременности и подготовки к родам. «Сознание своих материнских обязанностей относительно своего ребенка должно проявляться у матери не только со времени появления на свет маленького существа, но гораздо ранее; мать должна оказывать своему развивающемуся зародышу наибольшее попечение»[810], – отмечалось в популярном дамском издании.

Если в крестьянской среде повседневная жизнь беременной регулировалась исключительно моральными нормами, основанными на религиозных представлениях, народных приметах и суевериях, языческих верованиях[811], то с развитием медицинского знания, утверждением концептов «идеального материнства», новые экспертные системы (в лице прежде всего врачей) стали регулировать поведение и образ жизни беременной. Происходила медикализация повседневной жизни беременной.

С распространением концепции «осознанного материнства» горожанки стали уделять значительное внимание подготовке к будущим родам и материнству. В начале XX века в научно-популярной литературе появлялось все больше работ на тему гигиены беременных. Именитые авторы доходчиво излагали читательницам, во что одеваться, как питаться, как двигаться, к чему готовиться, что покупать, чем увлекаться во время беременности. Рекомендации авторов, безусловно, были рассчитаны на женщин из высших слоев общества, так как представительницы других социальных групп не имели ни физических, ни интеллектуальных, ни финансовых ресурсов к исполнению предписанной роли «сознательной матери». Автор классического учебника по акушерству Н. И. Побединский отмечал, что «женщины достаточного класса при доброй воле легко могут соблюдать все вышеуказанные предписания»[812]. Популяризаторами конструкта «осознанного материнства» стали врачи, педагоги, литераторы, художники и даже фотографы. Впервые беременность трактовалась ими как особенный период в жизни женщины, который требует сосредоточения сил, знаний и эмоциональных переживаний, позволяет всецело проявиться женской сущности, а также приносит ее обладательницам истинное счастье.

Эгодокументы, принадлежавшие интеллигентным женщинам пореформенной России, демонстрируют повышенное внимание к самому процессу протекания беременности. На страницах собственных дневников, личной переписки, воспоминаний женщины все чаще писали о протекании беременности, о самочувствии, о проблемах, которыми они тяготились, о том, как вели подготовку к родам и к появлению нового члена семьи. Ввиду сокращения числа деторождений в жизни горожанок материнство становилось уникальной практикой, а не бесконечным, подчас нежелательным явлением. «Новые матери» стремились быть экспертами в вопросах ухода за детьми и их воспитания. В связи с этим они активно штудировали литературу о гигиене беременных, основах ухода за младенцами, физиологическом, нравственном и интеллектуальном развитии детей. Накануне родов, например, Е. Н. Половцова вела подготовку к деторождению, словно готовилась к сдаче экзамена в университет, дни напролет штудируя книги по гигиене детского возраста, по уходу за новорожденными (Гейтца, труды Лоренца, «кормление грудью Ильинского»)[813]. Художники создавали образы заботливых матерей. Фотографы все чаще запечатлевали на снимках матерей, держащих на руках младенцев или окруженных детьми, младенцев на руках или в коляске, тем самым активно участвуя в пропаганде идей счастливого материнства.

Выражением «сознательного отношения» к беременности стала идея о важности и необходимости регулярных контактов будущих матерей с экспертными системами – источниками «сакральных знаний», способных уберечь женщину от многочисленных патологий. Так зарождался врачебный патронаж беременных.

Врачебный патронаж беременных

Женщина в положении на всем протяжении XIX века находилась в условиях доминирования традиционных практик независимо от ее сословного или социального статуса. В России отсутствовала система ведения беременности специалистами, в то время как на Западе формировалась врачебная практика ухода за будущими роженицами. Даже состоятельные женщины редко прибегали к консультативной помощи акушера или гинеколога. Это происходило только в случаях болезненной беременности и явной угрозы невынашивания. Обнаружить в документальных источниках информацию о профессиональном патронаже женщин в положении или о подтверждении их беременности врачами крайне сложно. Это дает основание относить проведение беременности к традиционной консервативной практике.

В условиях дорогих услуг частнопрактикующих врачей профессиональной консультативной помощью могли воспользоваться женщины из обеспеченных семей и исключительно по собственной инициативе. Определенные изменения в отношении горожанок к собственной беременности наблюдались с конца XIX века. Распространение «сознательного материнства» приводило к тому, что его сторонницы крайне внимательно относились к своим немногочисленным беременностям. Внутриутробное развитие плода, состояние будущей роженицы стало привлекать внимание как самих женщин в положении, так и их близкое окружение. Интересующие их вопросы они все чаще адресовали не к старшим, более опытным в семейных делах женщинам, а к авторитетным докторам. Замужние женщины стремились обзавестись знакомством с квалифицированным гинекологом или акушером. В его профессиональном участии они видели залог успешного течения беременности. Как правило, эту функцию на себя брали врачи, которые принимали первые роды у женщин или их родственниц. При возникновении новой беременности женщины посещали врачей, переписывались с ними для получения ответов на волнующие вопросы. Известный в России акушер-гинеколог, приват-доцент С. С. Холмогоров обратил внимание на все возрастающую тенденцию обращения к врачам дам в положении с просьбой «помочь им доносить до срока и родить живого»[814].

Содержатели частных акушерских и гинекологических лечебниц отмечали, что горожанки все чаще обращались к ним для установления факта беременности, для определения времени родоразрешения, для контроля собственного здоровья[815]. В конце XIX века некоторые частные акушерские лечебницы стали предлагать беременным стационарное лечение в случае возникновения жалоб, недомоганий и прочих состояний[816].

Подобная консультативная помощь могла осложниться тем, что частнопрактикующие врачи проживали в крупных городах, в то время как беременные находились в усадьбах. Нередко на выручку приходили мужья, которые, как правило, состояли на службе в городе. Показателен пример семьи Половцовых. Жена в письме сообщала супругу обо всех интересовавших ее вопросах, тот в свою очередь обращался к доктору за соответствующей консультацией. «У меня такая страшная головная боль, что я не двигаюсь с места. Сегодня весь день меня очень тошнит… Спроси у Анны Евгеньевны, что делать, если еще продолжится… Мне ужасно страшно…»[817] – писала Екатерина Николаевна. В другом письме она сетовала: «Очень жаль, что ты так мало сообщил мне из своего разговора с Анной Евгеньевной по поводу моей беременности»[818]. Муж передавал гинекологу даже самые интимные вопросы, связанные со здоровьем беременной жены (мучавшие «бели», болезненность сосков, допустимость сексуальных отношений во время беременности и пр.). Получив рекомендации профессионала, жена сообщала супругу, насколько они оказались действенными. На последнем месяце беременности Екатерина Николаевна Половцова при поддержке мужа регулярно (каждую неделю) посещала врача. Результаты гинекологического осмотра жены Анатолий Викторович скрупулезно вносил в дневник: «При последнем осмотре у Кати влагалище было гораздо меньше чувствительнее, чем прежде при раздвижении пальцев»[819]. Врач взвешивал женщину, вычислял набранный вес, измерял окружность живота, проверял отечность ног, прослушивал сердцебиение плода. Следует отметить, что характер осмотра беременной во многом напоминал современные гинекологические осмотры. Врач осуществлял «специальные исследования»: наружные, внутренние и комбинированные. Главная цель проводимых манипуляций состояла в получении максимальных сведений о характере предстоявших родов. Среди типичных вопросов, которые гинеколог задавал своей пациентке при составлении анамнеза, были возраст, число первых беременностей, болезни детского возраста, месячные, течение предшествующих беременностей, родов и послеродового периода, время появления первых движений плода[820]. Кроме того, врач уточнял дату последней менструации и даже время «плодотворного совокупления». Далее доктор проводил скрупулезный осмотр живота (размер, форма), определял положение плода, при помощи стетоскопа прослушивал сердцебиение, осматривал грудные железы, измерял форму таза. Учитывая интимность процедур, которые нередко были в новинку пациенткам, дамы в положении стремились посещать женщин-врачей.

Подобные консультативные практики во многом напоминали современный патронаж беременных с той лишь разницей, что они были доступны исключительно состоятельным семьям и не имели системного характера, то есть полностью зависели от воли пациентов. Пример Е. Н. и А. В. Половцовых демонстрировал совершенно новое отношение супругов к проведению беременности. Формировалось сообщество «экспертов» в лице сознательной жены, внимательного мужа и квалифицированного врача-гинеколога, которые тщательно вели контроль за состоянием беременной и развитием плода. Женщины, в свою очередь, актуализировали собственную значимость, привлекая внимание близких, прежде всего супруга, к своему новому положению. Если в доиндустриальной России беременность даже для дам из высшего сословия была естественным процессом, к которому мало кто проявлял интерес, то в новых условиях к нему подключалось все большее количество участников, формируя своеобразную «группу поддержки» беременной.

Частичный патронаж могли осуществлять семейные доктора. Об этом свидетельствуют обнаруженные истории болезней. Лечащий врач фиксировал различные стороны протекания беременности своей пациентки: время наступления, характер самочувствия, принимаемые лекарственные средства, особенности родового процесса, перенесенные заболевания. В частности, в историю болезни смоленской помещицы Софьи Павловны Волконской (Шуваловой) врач-немец подробнейшим образом заносил все данные относительно ее репродуктивного здоровья на протяжении более чем 30 лет (с 1877 по 1910 год)[821].

Если регулярные гинекологические осмотры были затруднены, врачи рекомендовали своим пациенткам заводить специальный «дневник беременности». В нем женщина должна была фиксировать все, что с ней происходило за девять месяцев (характер питания, самочувствие, прогулки, впечатления и др.)[822]. Предложенные врачами дневники по многим характеристикам напоминали современные карты беременных с той лишь разницей, что вести их должны были не специалисты, а сами дамы в положении. «Дневники беременных» не получили столь широкого распространения, как «дневники родителей» (в них родители записывали особенности физического, интеллектуального и нравственного развития ребенка), но все же их можно встретить в личных архивных фондах. В семье Половцовых, например, содержались подробные дневниковые записи первой беременности Екатерины Николаевны. Их уникальность в том, что супруги вели совместные наблюдения за характером протекания беременности.

С развитием частной медицины в моду входили различные формы диагностики здоровья беременной. В начале XX века в столичных городах появились химико-бактериологические лаборатории, услугами которых могли воспользоваться состоятельные дамы. Беременные аристократки все чаще практиковали сдачу анализов мочи. В то время эта процедура была недешевой. Стоимость общего анализа мочи в среднем составляла 10 рублей. В частности, в известном семействе Юсуповых представительницы женского пола регулярно отправляли анализы в престижные столичные лаборатории (доктора химии Пеля, доктора А. П. Шмита, Д. М. Цвета и др.). Члены семьи относились к результатам анализов весьма бережно, сохраняя их в семейном архиве (в настоящее время они находятся в фонде Юсуповых в РГАДА)[823]. Рост женского влияния в обществе, пробуждение женского самосознания приводили к тому, что представительницы высших классов стремились подчинить свою природу (в данном случае беременность) тщательному контролю извне. Рационализация сознания, развитие науки позволяли дамам в положении вести «научные наблюдения» за собственным состоянием и в случае отклонения вмешиваться в естественный процесс внутриутробного развития плода.

В начале XX века всё больше врачей подчеркивали важность организации государственного патронажа беременных. О. А. Шестакова в 1910 году писала:

У нас нет ни законов, ни обществ, заботящихся о беременной женщине. Она работает до последнего часа и даже нередко не обеспечена медицинскою помощью во время акта родов, даже в Петербурге[824].

Женщины-врачи, разделявшие идеи женской эмансипации, стремились защитить права работающих женщин, облегчить их участь, с другой – придать значимость женской репродукции на государственном уровне и рационализировать этот природный акт.

Идея общественной поддержки беременных была тесно связана с эволюцией гендерных ролей и статусов женщины в обществе. Материнство стало рассматриваться не только в качестве естественной сущности, природной обязанности женщины, но и ее социального и гражданского долга. В материнстве стали видеть форму общественно-полезного женского труда. И, как следствие, возникла необходимость его поддержки со стороны государства. Эмансипированные активистки женского движения требовали от государства системы социальных гарантий в осуществлении материнских обязанностей, тем самым акцентируя внимание на важности собственных ролей в обществе.

В медицинском сообществе доминировал тот взгляд, что попечение о матерях должно распространяться на три основных периода ее жизни: родовой, послеродовой и кормление грудью. Предродовое состояние женщины долгое время не рассматривалось в качестве объекта для государственной охраны и поддержки. К началу XX века акушеры и гинекологи стали приводить убедительные доводы в пользу того, что заботу о матерях и младенцах необходимо начинать с момента наступления беременности. Врачебный патронаж, по их мнению, должен был выражаться в профессиональном ведении беременности и дородовых консультациях. В частности, члены Всероссийского попечительства об охране материнства и младенчества полагали, что «попечение о ребенке должно начинаться еще до появления его на свет в убежищах для матерей, продолжаться в родильных домах и убежищах, а отсюда переходить в ясли и консультации»[825]. Многие врачи считали, что консультации для беременных необходимо сделать первым звеном в системе охраны материнства и младенчества. Отдельные деятели Попечительства выступали в пользу введения систематического контроля над женским репродуктивным здоровьем начиная с возраста ранней юности[826]. Известный доктор Н. Ястребов отмечал, что забота врачей о будущих матерях должна осуществляться еще до того времени, как девушки выйдут замуж, в период их школьного обучения. В связи с этим он предлагал «на первых порах» в программы учебных заведений повсеместно вводить курс детской гигиены и основы ухода за новорожденными. Доктор отмечал, что важно реализовывать меры по профилактике патологических выкидышей, мертворождений и преждевременных рождений[827]. Эту миссию должны были исполнять консультативные центры для беременных.

Впервые на практике поддержка женщин в предродовом периоде стала оказываться частными и общественными благотворительными организациями. В конце XIX – начале XX века в России функционировали филантропические общества, которые кроме всего прочего предлагали услуги бесплатного консультирования беременных. Они предоставлялись в Воспитательных обществах, а также в благотворительных организациях «Капля молока» (появились в России в начале XX века). Несмотря на то что «Капли» специализировались на распространении молочных кухонь для детей грудного возраста, некоторые из отделений общества охотно проводили бесплатный консультативный прием беременных. В частности, в рамках киевского общества «Капля молока» врачи принимали всех желающих, давая им различные советы по характеру проведения беременности, организации родов и уходу за новорожденными. В обществе практиковалось выделение пособий для нуждавшихся беременных женщин[828].

Впервые консультации беременных женщин в качестве «первого звена в системе охраны материнства и младенчества» были признаны Попечительством об охране детства и материнства, развернувшим масштабную деятельность в условиях военного времени (1914–1917)[829]. Врачам Попечительства принадлежала инициатива открытия так называемых «убежищ для матерей», где впервые практиковался особый подход к ведению беременности. Такие учреждения были основаны в Петрограде, Тамбовской, Тульской, Псковской губерниях. Если в обычные родильные стационары женщины поступали с началом схваток, то «убежища» предлагали новые услуги – помещение беременных в отделения в случае возникновения осложнений. В уставе таких убежищ отмечалось, что будущая мать может лечь в отделение за полтора месяца до предполагаемых родов. Женщины находились под пристальным присмотром врачей, которые контролировали правильное течение беременности и стремились предупредить появление осложнений.

В 1910‐е годы были озвучены идеи о важности патронажа беременных не только общественными организациями, но и представителями центральной и местной власти. По мнению активистов Всероссийского попечительства об охране материнства и младенчества, врачебный патронаж беременных должен был стать гарантом женского репродуктивного здоровья. Эти мысли были высказаны российскими врачами еще в 1906 году на Миланском конгрессе по вопросам социального призрения, Брюссельском конгрессе (1907) по борьбе с детской смертностью, III Международном конгрессе в Берлине по охране детей грудного возраста. Об этом же шла речь в отделениях Ведомства учреждений императрицы Марии, Отделе борьбы с детской смертностью и охраны детства (в частности, в проекте врача П. Ю. Кроля). Однако военное и революционное время поставило крест на инициативах дореволюционных врачей. В то же время многое из того, о чем они писали и что предлагали, стало воплощаться на практике уже советским правительством.

Идеи государственной поддержки женщин в период беременности, введения форм социального страхования по беременности и разумного ограничения их труда были озвучены А. М. Коллонтай в рамках социалистической идеологии. Суть ее концепции, сформулированной еще до революции, состояла в том, чтобы государственные органы власти обязали работодателей предоставлять женщинам восьминедельный дородовой и восьминедельный послеродовой отпуск (в том случае, если мать самостоятельно кормила грудью ребенка, продлить его до 13 недель); гарантировали выделение во время отпуска «вспомоществования» в размере среднего заработка; обеспечили роженицу бесплатной акушерской и медицинской помощью; заботились о повсеместном открытии консультаций для беременных[830]. Таким образом, меры поддержки, предложенные А. Коллонтай, чьи взгляды относят к радикальному феминизму, мало чем отличались от идей сторонников либерального феминизма, с той лишь разницей, что они были рассчитаны исключительно на представительниц пролетарского класса. Под влиянием этих идей власти приняли в 1912 году страховой закон, предоставлявший беременным женщинам 6-недельное пособие по случаю родов[831].

Несмотря на обилие идей о важности дородовых консультаций и попытки их реализации на практике, говорить о формировании системы врачебного патронажа беременных не приходится. Он продолжал оставаться привилегией для состоятельных родителей, стремившихся осуществлять уход за детьми в тандеме с «экспертами», чье влияние на материнскую повседневность становилось все более выраженным.

* * *

1. Результатом развития акушерских знаний на протяжении 1760–1860‐х годов стало то, что женское тело, его репродуктивные функции превращались в объект наблюдений, контроля и особых практик со стороны врачей-акушеров. Роженица из активного участника, субъекта родовой деятельности, по крайней мере в теории, превращалась в пассивный объект врачебных манипуляций. Повивальное искусство концентрировалось исключительно на процессе родоразрешения, акушерская наука включила в себя учение о половом развитии женского организма, о женских болезнях, о протекании беременности, «естественных» и «трудных» родах, послеродовом восстановлении, грудном вскармливании.

2. С конца XVIII века в России началось проникновение врачей-акушеров в сферу родовспоможения; оно не было столь агрессивным, как в истории западноевропейского акушерства. Гендерные стереотипы общества, устойчивость «женского пространства» родов выступали мощными препятствиями на пути медикализации родовспоможения. Повитухи продолжали быть основными участницами родов, именно повитух призывали на роды как в семьи привилегированных слоев населения, так и в семьи простолюдинов. Прослеживался значительный разрыв между теорией акушерской науки и практикой. Научному акушерству не удавалось вытеснить народное акушерство, женское пространство родов продолжало доминировать. Врачам было сложно проникнуть в «родильную комнату» в связи с устойчивым представлением общества о недопустимости присутствия посторонних мужчин при столь интимной процедуре, как роды.

3. Наблюдался процесс медикализации женского репродуктивного здоровья на страницах акушерской литературы, в то время как на практике сохранялось абсолютное доминирование народного акушерства. Научное акушерство распространялось со второй половины XIX века за счет открытия кафедр акушерства при университетах, позднее за счет формирования сети организованного профессионального акушерства (родильных отделений при больницах, клиниках).

4. Со второй половины XIX века социальный контроль со стороны государства и медицинский контроль все активнее стали захватывать и сферу родовспоможения. Этот процесс шел по пути обоснования престижа и профессионализма врачей-акушеров. Авторитет научного акушерства утверждался за счет развития учения об оперативном (хирургическом) акушерстве. Акушерские операции, применение новых технологических инструментов, гинекологические операции, особое «акушерское исследование» при помощи инструментов становились явными преимуществами врача. Научное акушерство утверждалось со стороны патологии и утверждения престижа врача перед лицом повитухи. Клиническое пространство стало сферой для деятельности врача-акушера, в то время как домашнее пространство – для деятельности повитух.

5. Результатом развития медицинских знаний в области акушерства, гинекологии, эмбриологии, гигиены в XIX веке стало их активное внедрение в повседневную жизнь общества. Происходила институционализация поведения роженицы, которая всё меньше ориентировалась на традиции и обычаи, все больше доверяя экспертному знанию, которое представляли дипломированные врачи, акушеры. Женское тело стало объектом наблюдений, контроля и особых практик со стороны медиков. Роженица из активного участника, субъекта родовой деятельности, по крайней мере в теории медицинских учебников, становилась пассивным объектом врачебных манипуляций. Именно медицина была институтом, нормализующим или патологизирующим деторождение, а медицинские критерии – ключевыми для разделения поведения женщины во время беременности, состояния ее организма на «нормальное» и «ненормальное».

6. На протяжении второй половины XIX века отношение к беременности и деторождению в целом претерпевало существенные изменения не только в институциональном изменении (развитие научного и профессионального акушерства, появление родильных клиник), но и на уровне практического опыта. До конца XVIII века беременность, частая спутница жизни женщины как в среде простолюдинов, так и в среде привилегированных сословий, никак не меняла женскую повседневность. Женщины продолжали вести привычный образ жизни: крестьянки – трудиться до непосредственного наступления самих родов, представительницы высших сословий – вести светскую жизнь, делать визиты. Единственным ограничителем их поведения выступали религиозные нормы, как христианские, так и языческие, которые тесно переплелись в культурном коде и отражали национальные особенности образа жизни. Беременность была естественным состоянием и частой спутницей повседневной жизни женщины. В ряду многочисленных деторождений женщины не придавали особой значимости этому состоянию. Ситуация начала существенно меняться со второй половины XIX века. Этот процесс был тесно связан с буржуазным развитием, который влиял на урбанизацию и коммерциализацию частной жизни, и развитием научного акушерства, способствовавшего медикализации репродуктивного поведения.

7. Рационализация сексуальности, сокращение числа деторождений в жизни горожанок и представительниц интеллигентных слоев населения, появление «экспертных систем» (врачебные рекомендации, диагностика, акушерские осмотры) меняли отношение женщин к беременности и родам. Под усиленным влиянием научной медицины, институционализации профессионального акушерства потребовалось не более века, чтобы беременность – естественное состояние женского организма – стала рассматриваться в качестве болезни, патологии, требовавшей особого вмешательства профессионалов и медицинского контроля. Это, в свою очередь, повлекло появление новых нормативных представлений о «нормальном» поведении беременных, вменявших женщине особые практики, культивировавшие в ее сознании страхи и новые эмоциональные переживания и предопределявшие необходимость ее взаимодействия с врачами. Она превращалась в «пациентку», а беременность – в диагноз. Процесс вовлечения беременной женщины в область медицинского контроля был вызван развитием акушерства и гинекологии и проникновением этих знаний в частную жизнь преимущественно горожанок.

8. Врачебный авторитет основывался на появлении технологических приспособлений, способных точнее определить факт наступления беременности, и на медицинских исследованиях, способствующих предотвращению патологических состояний. Женское тело превращалось в объект врачебного исследования, а сама беременная – в пациентку, «больную». Значительно место в профессиональном акушерстве заняли практики гинекологического осмотра. Врачи стали практиковать всевозможные способы осмотра, ощупывания, прослушивания, выстукивания женского тела для определения состояния плода и репродуктивного здоровья пациенток. Несмотря на проникновение медицинских знаний в повседневную жизнь беременных, устойчивость сохраняли и традиционные представления, особенно в части суеверий.

9. Одежда беременных, сексуальная жизнь, питание, встречи и прогулки – все эти стороны частной жизни женщин стали вовлекаться в круг медицинского контроля. С конца XIX века наблюдался процесс коммерциализации беременности. Под влиянием врачебных рекомендаций стали возникать различные приспособления, призванные улучшить репродуктивное здоровье женщин.

10. На протяжении второй половины XIX века под влиянием медицинского и публицистического дискурсов утверждалась идеология «сознательного материнства». Основное ее содержание состояло в важности контакта матерей (да и вообще женщин, заботящихся о собственном репродуктивном здоровье) с экспертными системами. Сознательное отношение к беременности выражалось в необходимости следовать врачебным указаниям, которые распространялись на образ жизни беременной, ее рацион питания, одежду, сексуальные отношения, заботу о теле. Идея врачебного патронажа беременных стала новым выражением врачебного контроля и идеалов заботы женщин о собственном репродуктивном здоровье.

11. Гинекологические осмотры становились значимой частью новой повседневности беременных. Формировалась технократическая модель контроля над женским телом, в основе которой – попытка установления точных показателей нормы и патологии. Средствами выражения врачебного контроля стали взвешивания, осмотры, сбор анализов. Прежде табуированные для обсуждения темы (начало регул, первый половой контакт, особенности сексуальной жизни) становились важной частью акушерского анамнеза. Регулярные контакты с врачами основывались на страхе пациенток перед возможными осложнениями в родах, которые во многом нагнетались самими врачами.

12. Первоначально элементы врачебного патронажа проникали в состоятельные семьи, которые могли воспользоваться услугами частнопрактикующих врачей. С начала XX века идея врачебного патронажа беременных из социальных низов, поддерживаемая государством, стала озвучиваться общественно-политическими деятелями и врачами-активистами. Впервые на практике поддержку женщинам в предродовом периоде стали оказывать частные и общественные благотворительные организации. Эта идея оказалась особенно актуальна в условиях Первой мировой войны. В 1910‐е годы стали обсуждаться идеи о необходимости внедрить врачебный патронаж беременных в социальную политику государства по охране материнства и младенчества.

13. Ориентируясь на современные подходы к трактовке понятия «медикализация беременности» как процесса, включающего «интерпретацию самой беременности как нарушения здоровья, которое обязательно требует экспертного медицинского вмешательства, и размышление о беременности как прежде всего о здоровье и болезни»[832], можно констатировать, что к началу XX века в России в общих чертах был заложен процесс медикализации беременности. Это выражалось прежде всего в том, что беременность была представлена в качестве патологического процесса, сопровождающегося высокими рисками, что нормальное течение беременности непременно должно осуществляться под контролем врачей и экспертных систем.

Глава IV

Из дома – в клинику. Деторождение между традицией и новацией[833]

Во всех культурах любого этноса родильной обрядности придавалось огромное значение[834]. Современные этнографы говорят об особой его субкультуре деторождения, «незримо объединяющей рожавших женщин и в последующие годы их жизни»[835]. В нашей стране интерес этнографов к теме рождения детей ограничен исследованием традиционных практик, существовавших в простонародной среде[836]. Предметом их изучения была исключительно устойчивая, мало подверженная изменениям традиционная родильная культура, составлявшая важную часть жизненного цикла крестьянских женщин. В зарубежной историографии изучение практик деторождения в прошлом и настоящем привлекает интерес широкого круга исследователей – историков, социологов, антропологов (см. главу I), в связи с чем используются междисциплинарные концепции и методы.

Важность изучения истории и этнологии родов в контексте женской истории в нашей историографии была заявлена первыми гендерными историками[837]. Разделяя их позицию, основное внимание мы концентрируем на изучении трансформации родильной культуры на протяжении XVIII – начала XX века, происходившей в городских слоях населениях. Именно в этой социальной когорте стала осуществляться модернизация культуры деторождения. Она была связана прежде всего с внедрением в повседневную жизнь практик научной медицины и начавшимся процессом медикализации деторождения. В этой связи представляет особый интерес, каким образом сосуществовали традиционные родильные практики и внедрялись новые медицинские знания, что чувствовала и переживала при этом сама женщина, как менялось пространство и окружение родов.

Нам важно определить, как и в результате каких процессов переходил перенос деторождения из домашнего в клиническое пространство. Мы стремимся изучить влияние развития акушерской науки, стационарного и организованного акушерства на женскую повседневность. Насколько процесс вхождения научного и стационарного акушерства в жизнь рожениц был естественным? Как происходило формирование технократической модели родов, которая превращала рожениц из активных участниц деторождения в пациенток? Нам важно проанализировать приобретения и потери женщин на пути медикализации деторождения. Отвечая на эти вопросы, нам хотелось «выписать» страницы, связанные с деторождением, из истории родовспоможения и истории медицины и вписать их в широкий культурный контекст, контекст российской женской культуры и женской истории начала XX века.

Вместе с ориентированием на принципы гендерной истории нам важно было дать голос самим участницам родов, как они описывали свой опыт, какими чувствами и переживаниями сопровождалась женская рефлексия. Учитывая тот факт, что письменная культура была распространена в основном в высших слоях российского общества, именно эти социальные группы представили для нас особенный интерес. Таким образом, мы ставим в центр исследовательского внимания домашние роды в интеллигентных семьях России индустриального времени, считая важным проанализировать в том числе и отношение самих женщин к столь важному событию в их жизни по ряду причин. Во-первых, «женские миры» (аксиосфера половины населения страны, иерархия его желаний и ценностей, жизненные приоритеты) почти не изучены; во-вторых, потому, что женщинам крайне редко дают голос на страницах исторических реконструкций, а если и используют его – то чисто иллюстративно; в-третьих, оттого, что повседневная жизнь высших, образованных слоев нашего общества, способных к рефлексии и словесному выражению своих переживаний, считается как бы априори известной по художественной литературе и потому не требующей специальных научных изысканий.

Мы также ориентируемся на подходы социальной истории медицины, полагая, что важно изучать не только историю научного (в данном случае медицинского), институционального знания, представленную от лица врачей и научных школ, а историю медицины от лица «пациентов» – самих женщин во взаимосвязи с важнейшими социальными процессами в обществе (промышленным развитием, урбанизацией, рационализацией сознания, трансформацией демографического поведения, эмансипацией, разрушением патриархальных устоев и проч.).

Институционализация и профессионализация повитушества. Повивальные бабки vs. врачи-акушеры

У истоков профессионального акушерства стояли повивальные бабки: именно их в последней трети XVIII века стали привлекать для получения теоретического образования, контролируемого врачами-мужчинами, и практической работы с населением. В этой главе речь пойдет о том, каким образом и почему повивальные бабки стали основой для распространения профессионального акушерства и медикализации деторождения.

Принимавшие роды всегда были одними из самых значительных и в то же время малозаметных, a потому безымянных акторов социальной и женской истории. Исследований о них в нашей литературе до обидного мало[838], поскольку изучающие историю науки концентрируются куда больше на истории медицины, ee инструментарии, открытиях в области лечебного дела, нежели на том, как все это изменило частные жизни женщин прошлого. Интересующая нас тема истории русского деторождения[839] позволяет сместить акценты и изучать проблему сразу в трех научных срезах: истории медицины (акушерки как проводницы научного знания в область родовспоможения), женской истории (механизмы формирования профессиональной гендерно-маркированной идентичности), исторической этнографии (контаминация традиций и новаций).

Нацелив исследовательский фокус на изучение процессов формирования профессиональной женской идентичности в сфере родовспоможения, мы ставили задачей реконструировать эту сферу квалифицированного женского труда, ee особенности, ee значимость для российской женской истории. Предваряя такую реконструкцию, отметим, что в русском языке XVIII века присутствовали разные термины для ee обозначения: повитушество, повивальное дело, бабичье дело; лишь в XIX веке стал проникать французский термин aider à accoucher («помогать разрешающейся от бремени»), который и породил ныне используемую лексему акушерство.

Нашим объектом исследования выступают образованные повитухи, которых в памятниках XVIII–XIX веков уточняюще именовали «ученые повивальные бабки» (именно их с 1870‐х годов, с распространением клинического родовспоможения, стали звать акушерками). Выявить этапы формирования акушерской специализации среди женщин, определить социально-статусный облик повитух, проанализировать спектр их деятельности, узнать особенности их взаимодействия с врачами и сельскими помощницами на родах мы считаем своими исследовательскими задачами.

Различные аспекты, связанные с развитием практик родовспоможения (от многочисленных обобщающих трудов по истории акушерства до исследований контроля над рождаемостью)[840], представлены в европейской и североамериканской историографии, зачастую в рамках отдельного направления. Многие авторы отметили непростые отношения, которые складывались с XVIII века между акушерками и мужчинами-врачами в процессе медикализации деторождения (переноса родов из домашнего пространства в стационары)[841]. В связи с этим мы ставим задачей определить присутствие или отсутствие таких тенденций в русской истории акушерства. Для этого мы обратились к законодательству Российской империи и медицинской литературе, опубликованной до 1860 года, которая в нашем случае выступает как источник. Также мы использовали архивные материалы (формулярные списки, письма, прошения, отчеты о деятельности), архивы родильных отделений (карты беременных), личные фонды, дела Физиката (врачебной управы – особого присутственного места в обеих столицах России), жандармского управления, благотворительных организаций, а также отчеты врачебных учреждений.

Вплоть до XVIII века сфера деторождения относилась к естественной практике. В связи с неразвитостью акушерской (и в целом медицинской) науки родовспоможение было целиком и полностью в руках необразованных («доморощенных») повитух, чья деятельность основывалась на опыте предков, традициях, религиозных воззрениях. Уже тогда были заложены основы для профессионального единства и передачи опыта из поколения в поколение тех женщин, кто умел «бабить» (помогать родильницам); первый закон, регламентировавший их занятия, появился в 1704 году[842]. В начале XVIII века в столичных городах России стали появляться заграничные образованные повитухи, первоначально привезенные для царских особ, а затем приезжавшие самостоятельно с целью заработка. Первой образованная повитуха была привезена из Брауншвейга для супруги царевича Алексея Петровича – брауншвейгской принцессы Софии-Шарлотты[843]. Известно имя голландской повивальной бабки фан-Гюзен, которая с 1718 года предлагала состоятельным горожанам Санкт-Петербурга свои услуги. В 1740 году к петербургскому двору была приглашена ученая повивальная бабка Энгельбрехт, а с 1754 года придворной повивальной бабкой стала Андриана Фондертар. Именно она впервые стала обучать повивальному делу жену купца Анну Селиверстову[844].

Стремительная вестернизация России и проникновение в нее светского научного знания, чем отмечен весь «осьмнадцатый век», имела своей составляющей и укрепление позиций научной медицины. Частью такого укрепления стало пристальное внимание государства к области деторождения. Процесс становления института профессионального повитушества происходил со второй половины XVIII века. Он был связан с зарождением научного акушерства в России, а также с формированием института акушерской клиники. На протяжении второй половины XVIII – первой половины XIX века были приняты основные законодательные акты, регламентировавшие профессиональную подготовку и труд повивальных бабок.

Поскольку процессы вестернизации начинались в стране с крупных городов, постольку и первые акушерские клиники появились первоначально именно в двух столицах, старой и новой, Москве и Санкт-Петербурге. В 1754 году тайный царский советник, лейб-медик, основоположник и организатор медицинского обеспечения в России Панайота (Павел Захарович) Кондоиди инициировал принятие закона об открытии особых повивальных школ и «о снабжении столиц и городов испытанными в сем искусстве повивальными бабками»[845]. Принятию закона предшествовал сбор сведений о всех практикующих повитухах в Москве и Санкт-Петербурге. В марте 1754 года П. З. Кондоиди с горечью сообщил правительству, «сколько злых следствий рожаницам за неимением ученых и искусных бабок ежедневно происходит», и предложил взять на учет всех городских баб, помогающих родильницам, ввести для них экзамены, работу лучших оплачивать из казны и, наконец, открыть в двух столицах по одной «бабичьей» школе для подготовки акушерок. Одновременно при императорском дворе появилась должность придворной акушерки, на которую первой была назначена голландка Адриана ван дер Шаар. Она наблюдала во время беременности великую княгиню Екатерину Алексеевну (будущую императрицу Екатерину II) и принимала у нее роды[846].

Согласно поданному лейб-медиком «Представлению», практикующие бабки должны были пройти аттестацию и, «кои будут достойны», приведены к присяге (отчего и бабок поначалу именовали присяжными; список присяжных бабок, которым разрешалось открыть самостоятельное дело по оказанию помощи роженицам, подавался властям «для народного известия»). Бабки обещали под присягой «днем и ночью ходить к роженицам богатым и убогим, какого б чина и достоинства они ни были», «к муке напрасно не склонять», a от «бранливых слов, клятв… шуток, неучтивых речей и прочаго совершенно удерживаться». Столичные повитухи были «освидетельствованы» (записаны в реестр), приведены к присяге, разделены на «старших» и «младших»[847].

Текст присяги повивальных бабок (редакция 1811 года):

Присяга повивальных бабок о должности их

Я нижепоименованная обещаю и клянусь Всемогущим моим Богом, пред Святым его Евангелием в том, что я должность мою, к которой я по указу Его Императорского Величества определена, со всякою ревностию и исправностию против предписанного мне порядка и данной Инструкции исправлять, к роженицам богатым и убогим, какого б чина и достоинства не были, когда востребована буду, днем и ночью, немедленно ходить, всякую возможную прилежность и усердие им оказывать, а ни которую злоумышленным образом пропускать, ниже пренебрегать, ежели родины продолжительные будут, к муке напрасно не склонять и не принуждать, а буду с терпеливостью ожидать настоящего времени, притом же бранливых слов, клятв, пьянства, непристойных шуток, неучтивых речей и прочего, совершенно удерживаться; к выкидыванию младенца дачею проносных и изгонительных лекарств, или каким-либо другим образом ни с кем и никогда соглашаться не буду и к тому себя употреблять ни за что не дам, ежели же случится противный и опасный случай у какой-либо роженицы, то не только заблаговременно более градских повивальных бабок, но по требованию нужды Доктора и Акушера просить и к тому неотменно востребовать имею. Когда же в равномерных случаях и к другим роженицам призвана буду, то верно и прилежно к лучшему советовать буду, и ничего, что полезно, успешно и способно к рождению быть может, ни от какой-либо злости, зависти, ненависти, ниже других причин ради скрывать не стану; когда же я употреблена буду к такой роженице, о которой или по месту, где находится, и по другим обстоятельствам, никому ведать не надлежит, и о такой роженице не разглашать мне и никому не сказывать; ежели же приключится странный и необыкновенный какой урод, то того же часа Медицинскому Начальству о том доносить буду, и ежели у которой-либо роженицы имеется какое увечье, или какая иная скорбь, то всего никому объявлять не буду, а содержать буду в совершенной тайности, разве одним пользующим ту особу Доктору или Лекарю и то с осторожностью объявлять буду; сверх же сего над определенными при мне ученицами прилежно смотреть буду, чтоб были поведения тихого, трезвого, честного и благонравного жития; при том же накрепко того наблюдать стану, чтоб оные ученицы к учению прилежно ходили и от себя их со всякою ревностию и радению обучать и к тому побуждать буду; а о неприлежных и непотребных Медицинскому начальству представлять истину должна; по прошествии каждого месяца во Врачебную Управу неотменно должна рапортовать письменно и без утайки имена и достоинства рожениц, коим я в том месяце служила, и освободились. Или умерли, а ежели где увидаю, что не освидетельствованная и неопробованная от Медицинского Управления женщина бабечье дело управляет, то тотчас о том с точным доказательством доносить непримину своему начальству. В заключение ж сей клятвы аще все вышеписанное не нарушимо сохраню, Господь Бог да поможет мне в сем да и будущем Веке спасением и благополучием и в деле звания моего успехом: буду же что нарушать буду умышленно, да последует мне противная, и в том целую Слова и Крест Спасителя моего. Аминь.

Источник: Отт Д. Сто лет деятельности Императорского клинического повивального института (1797–1897): Ист. – медицинский очерк. СПб.: Гос. тип., 1898. 1281 с.

Введение присяжной процедуры 29 апреля 1754 года Правительствующим сенатом по указу «О порядочном учреждении бабьичьева дела в пользу общества», с одной стороны, было направлено на ввод государственного контроля над деятельностью повитух, а с другой – на оформление профессионального статуса всех уже практикующих. Таким образом, еще до официального открытия повивальных школ власти подтвердили специализацию повитух без прохождения теоретического обучения, исключительно по факту их владения практическими навыками. Эти первые «освидетельствованные» должны были стать стратегической силой для развития акушерского образования в стране. Именно их впоследствии начали определять в разные повивальные школы для практической поддержки преподававших теоретический курс приглашенных врачей. Среди российских врачей акушерская специализация была крайне редкой, законодатель сделал ставку на развитие женского повивального образования. Это мудрое решение удачно вписалось в тогдашнюю систему медицинской помощи, не нарушило традиционных отношений между рожавшими и помогавшими им и не навязывало мужского «вторжения» в женское пространство родов. И все же, помимо повивальных бабок, в тезаурусе тогдашних законодателей нежданно появились и мужчины – «профессора бабичьего дела», «лекари-акушеры»[848]. Знание истории первых российских родильных домов позволяет увидеть в этих акторах иностранцев, которые поначалу практически не участвовали в процессе родовспоможения, но выполняли административные функции (координацию работы женщин-повитух). Исключительное право преподавать акушерскую науку также вручалось мужчинам: женщины вообще в те времена никакого профессионального обучения не получали и сами обучать не могли.

П. З. Кондоиди отлично понимал, что государственная казна не была рассчитана на затраты в области родовспоможения, отчего и настоял на том, чтобы в новой столице (Санкт-Петербурге) был введен особый налоговый «сбор с рожениц на содержание бабичного дела в казну». Он был невелик и зависел от социального статуса мужа роженицы[849]. Но попытка не увенчалась успехом. Роженицы всех сословий попросту перестали приглашать к себе присяжных бабок, довольствуясь услугами неграмотных знахарок. Такое положение вещей довело бы акушерок почти до нищенства. П. З. Кондоиди поэтому подал новое представление – об отмене обязательного сбора с рожениц, прося выделять из казны ежегодную сумму на поддержание бабичьего дела. Это было исполнено и стало новым шагом к формированию весьма замкнутого сообщества городских повитух.

Получение необходимого стартового капитала дало П. З. Кондоиди основание для открытия в 1757 году первых специальных учебных заведений для них – повивальных школ в Москве и Санкт-Петербурге. Преподавали там приглашенные иностранцы, главным образом немцы. Ведя преподавание, они одновременно собирали сведения о слушательницах – повитухах столицы; те же, в силу интереса к предмету, приходили из любопытства, походя обмениваясь, вероятно, знаниями о манипуляциях, практикуемых на родах. С преподавателями было негусто: упомянутые в документах того времени один профессор «бабичьего дела» и один лекарь-акушер были теми, кто имел некоторую теоретическую подготовку, но слабые практические навыки. Практиковаться было негде: с давних времен в России и до рассматриваемого времени мужчинам-врачам было запрещено касаться женского тела[850]. Классический врачебный осмотр не практиковался.

Первые известные преподаватели-профессора «бабичьего дела», известные русской истории, – это Иоганн Фридрих Эразмус в Москве (ординарный профессор анатомии и хирургии, обучавшийся в Страсбургском, а потом в Йенском университетах, после прошедший в Лифляндии экзамен на право преподавания и оттуда приглашенный в метрополию[851]) и Андрей (Андреас) Линдеман в Петербурге (статский советник, член Медицинского коллегии, родившийся в Ревеле, получивший степень в Германии, в Геттингене, в 1755 году и оттуда также вернувшийся в Россию[852]). За двадцать лет в Московской акушерской школе под руководством Эразмуса (до 1777 года) было подготовлено 35 повивальных бабок. И он, и Андрей Линдеман часто проводили «лекционы» у себя на дому по немецким учебникам, по сути дела, пересказывая собственные знания и наработки по-русски. Ученицы – a это были в основном практикующие уже повитухи – слушали преподавателей и делились с профессорами собственным опытом родовспоможения. Практические навыки, которые бы можно было подкрепить одновременным с преподавателями присутствием на родах, апробировались повитухами уже после прослушанного[853]. Рассогласованность теории и практики ощущалась с каждым днем все больше: как мы уже отметили выше, мужчинам-врачам было фактически запрещено прикасаться к беременной женщине[854].

Так что первый российский «профессор повивального искусства» Н. М. Максимович-Амбодик (1744–1812) сделал верную ставку на распространение профессионального акушерства через развитие женского повивального образования. Родился он на Полтавщине, окончил Киево-Могилянскую академию, Московский университет, обратил на себя внимание отличным владением иностранными языками и в числе троих студентов был отправлен на 6 лет в Страсбург учиться медицине по особой стипендии княгини Е. Д. Голицыной-Кантемир (она страдала многими болезнями и завещала направить огромную сумму из своего состояния на развитие акушерского дела в России)[855]. Страсбургская акушерская школа вообще оказала большое влияние на появление обученных акушерок в России: именно оттуда приглашались в обе столицы врачи. Там, вероятно, Амбодику пришла идея преподавать на родине с помощью фантома – «для изучения делать поворот младенца и прикладывать акушерские щипцы»[856]. В простейшем своем виде фантом был куклой, повторявшей костный женский таз и головку доношенного плода. Впервые созданный в Швеции, он был повторен в России и описан в первой переводной книге по акушерству, название которой сохранилось благодаря исследованиям типографии Н. Н. Новикова: «Городская и деревенская повивальная бабка, или Наставление самое простое и ясное: В вопросах и ответах состоящее, как поступать пред родами, во время родин и после оных, и какие спасительныя средства в таких случаях употреблять должно» (первое издание – 1764 год, второе – 1786)[857]. Изобретение фантома упростило преподавание акушерства и стало в России новым стимулом для врачей открыто критиковать казавшиеся вечными предубеждения о невозможности мужчинам обследовать женские тела. Перу Н. М. Амбодика принадлежит и первое оригинальное русское руководство по акушерству – «Искусство повивания, или Наука о бабичьем деле» (СПб., 1784–1786). Оно имело важное значение для эволюции профессиональной врачебной этики. Западная Европа того времени переживала эпоху увлечения утилитаристскими идеями Иеронима Бентама (1748–1832), который считал основной нравственности пользу. В России же казавшиеся очевидными для европейцев идеи пользы противоречили нормам православной морали, которая препятствовала быстрому проникновению «чужих» мужчин, а именно врачей, в частное женское пространство. Оно было все так же табуировано, что опять-таки создавало все возможности для профессиональной социализации подготовленных повитух.

Плацдармом для контаминации теоретического медицинского (главным образом иностранного) знания и практических навыков в области акушерства призваны были стать родильные госпитали, которые поначалу открылись при воспитательных домах для самых бедных, особенно незамужних, женщин в качестве тайного убежища. Рожать вне дома было во всех сословиях зазорно, поэтому даже в самых бедных городских семьях повитух всегда приглашали на дом. Открытие в 1764 году в Москве «родовспомогательного отделения» при Воспитательном доме, «родильного госпиталя» – «Прибежища сирых и неимущих родильниц» – в 1771 году в Санкт-Петербурге, прямо на Невском проспекте (там, где теперь находится Казанский собор), Училища повивального искусства и операторства (1784)[858] при родильном госпитале Санкт-Петербургского воспитательного дома было не только важным шагом в истории русской благотворительности. Эти пространства дали возможность повитухам получить практические навыки и собрать первую статистику клинических случаев[859].

Положение учениц повивальных школ и института было парадоксальным. Теоретическим знаниям обучали мужчины-акушеры, не имевшие должного практического опыта в сфере родовспоможения. Речь шла не столько о научении, сколько об обмене информацией между врачами и практикующими повитухами, которые обогащали своих педагогов знаниями об апробированных не раз манипуляциях и практиках[860]. Обучавшихся акушерству в Московском университете и Медико-хирургической академии студентов посылали в родильные отделения воспитательных домов, чтобы повитухи научили их навыкам принятия родов[861]. Возникла необычная для Западной Европы и привычная в России (и применявшая на всем протяжении первой половины XIX века) практика организации ученичества у практикующих повитух, пройдя которую все научившиеся принимать роды должны были после подкрепить свои умения теоретическими знаниями, сдав экзамен мужчинам-врачам[862]. A у самих врачей учениц не было. Приехавшие из‐за границы (и много мнившие о себе) иностранные лекари были заинтересованы в росте числа родильных отделений: там они собирали практический материал, наблюдая за ловкими руками повитух, ведь шансов быть призванными «на дом» эти мужчины-врачи не имели.

Значимым этапом в институционализации профессиональной деятельности повитух явилось принятие 20 сентября 1789 года[863] «Устава повивальным бабкам». Это и есть первый в российской женской истории документ, регламентирующий женский профессиональный труд. Основные требования, предъявляемые к профессиональным повитухам, состояли в необходимости пройти в медицинской коллегии «испытание» как доказательство владения теоретическими и практическими навыками, под присягой дать слово не заниматься абортированием младенцев «дачею проносных и изгонительных лекарств» («Ни с кем и никогда [в том] соглашаться не буду и к тому себя употреблять ни за что не дам»). Законодательно фиксировались и необходимые для профессии человеческие качества: повитухи должны были быть «доброго поведения», скромными, не болтливыми («соблюдая всегда молчаливость»), готовыми прийти на помощь «во всякое время, днем или ночью»[864], соблюдая… трезвость, «дабы во всякое время в состоянии были дело свое исполнять». «Недостаточным родильницам» (неимущим) они обязаны были «услуживать безденежно». Если повитуха получала жалование от казны, то ей запрещалось брать плату с рожениц[865]. Однако профессиональному акушерству не удавалось уничтожить устойчивую традицию преподносить подарки за принятые роды, распространенные в крестьянской среде. Деревенских повитух одаривали холстами, пирогами, медом, рушниками, хлебом и др. С появлением профессиональных повивальных бабок, в дальнейшем акушерок, как крестьяне, так и представители высшего сословия продолжали дарить им подарки[866].