Румынские мифы

Претенденты на роль Мирового древа

Мировое древо — широко распространенный мифологический архетип, встречающийся в культуре самых разных народов и, как правило, интерпретируемый в качестве «мировой оси», центра равновесия, незыблемой опоры, которая корнями уходит в землю, а ветвями касается небес.

Нельзя сказать однозначно, какое именно дерево в румынской мифологии можно сопоставить с Мировым — легенды в этом смысле очень неточны, — но можно перечислить те, которые явно наделены сакральным значением и выделяются на общем фоне. К таким разновидностям относятся яблоня (măr), дуб (stejar), ель (brad) и три разновидности клена: остролистный (arțar), белый (paltin) и полевой (jugastru). Перечисленные деревья встречаются в сказках, легендах, мифах, а также в песнях, колядках, балладах и т. д.

Особенно любопытная роль у ели, и вовсе не в связи с тем, что в Румынии это дерево, как и в других странах, исповедующих преимущественно христианскую религию, наделено широко известной рождественской символикой. Ель очень часто встречается в самых разных румынских ритуалах и обычаях, сопровождающих человека от рождения до смерти, и в последнем случае ее присутствие подразумевает и посмертное участие — сопровождение души в загробном мире. Последнее считалось особенно важным, если умерший/умершая был(а) не женат / не замужем: в этом случае ель выполняла роль невесты или жениха. Кроме того, в некоторых легендах и песнях, включая погребальные, упоминается волшебная ель (bradul zânelor, в буквальном смысле — «ель, принадлежащая зынам», о которых подробнее будет рассказано в третьей главе). Эта ель растет на границе между миром живых и миром мертвых, и ее функция заключается в том, чтобы по просьбе души наклониться и стать мостом или лестницей, по которой она пересечет предел. Не зная, как читать символы, практически невозможно правильно истолковать, например, эту народную песню:

Ель, ты с гору вышиной! Наклонись-ка надо мной, Чтоб увидеть мог с тебя я Всех, кого не забываю. Стройный я любил цветок — Он давно увял, поблек… Стать бы ласточкой-касаткой, К детям полететь украдкой, Свить гнездо под их окном, Заглянуть на миг в их дом, Чтоб увидеть — сыты ль дети, Хорошо ль им жить на свете?[7]

Да, это не лесной разбойник тоскует по брошенной семье — это душа пытается дотянуться до родного дома и детей, которые уже обзавелись собственными семьями, чтобы узнать, все ли у них хорошо…

В некоторых балладах наклониться перед просителем может яблоня или дуб, но с ними не связано такое количество обычаев и ритуальных песен, как с елью, поэтому в «состязании» космологических деревьев-психопомпов последняя однозначно побеждает.

У клена, особенно белого, иной сакральный смысл: прежде всего, из его древесины было изготовлено било Ноя — деревянная доска, по которой ударяют молотком, — чьи звуки помогли преодолеть дьявольские козни и закончить ковчег. С той поры, как уточняют предания, в любой церкви било вырезают из древесины белого клена, и звук била предшествует звону колоколов, прогоняя нечистую силу (одно из имен дьявола — Ucigă-l Toacă — в буквальном смысле означает «убей его, било»). Кроме того, предание об основании одного из самых известных и важных румынских монастырей — Путны — гласит, что построили его на месте старого клена, в который вонзилась стрела господаря Штефана Великого. Предположительно, фрагмент ствола этого дерева до сих пор хранится в монастыре как одна из священных реликвий.

Монастырь Путна

hecke61 / Shutterstock

Клен причастен не только к истории Путны. Относительно монастыря Слатина, построенного господарем Александру Лэпушняну, легенда повествует следующее: к господарю явился отшельник, которого во сне навестила Богоматерь и велела построить монастырь на том самом месте, где растет известный ему белый клен. Что и было сделано.

Что касается яблони, то она как дерево и плод — частый персонаж сказок и легенд. Золотые яблоки пропадают из царского сада, и когда Фэт-Фрумос берется поймать вора, то им оказывается птица майастра. Два яблоневых деревца вырастают на могиле детей, убитых злобной девкой-кухаркой, вознамерившейся погубить царицу. Подаренное могущественной покровительницей (святой Думиникой) яблоко катится перед героиней, указывая путь к любимому; коварная змеоайка предлагает герою отведать плодов волшебного дерева, зная, что они ядовитые; съев одно яблоко на двоих, бездетные супруги получают исполнение давней мечты о ребенке. Яблоко возвращает жизнь, здоровье или дар речи; зловредные феи-иеле танцуют вокруг яблони с раскидистой кроной… и так далее и тому подобное. Яблоня, как видим, безусловно волшебное дерево.

Румынская мифическая и сказочная ботаника вовсе не ограничивается перечисленными деревьями — фольклорист Симион Флоря Мариан посвятил этой теме исследование, занявшее три тома! А наше путешествие по румынскому потустороннему миру затронет еще один ботанический вопрос: растение mătrăguna, чье название перевести сложнее, чем кажется. О нем поговорим подробнее в седьмой главе.

ЧЕТЫРЕ СТОЛПА РУМЫНСКОГО МИФОЛОГИЧЕСКОГО ПРОСТРАНСТВА

«Миорица» и «миоритический народ»

«Миорица» (Miorița) — пасторальная баллада, которая считается одной из вершин румынского народного творчества. Писатель Алеку Руссо записал ее в 1846 году в монастыре Собежа, где находился в ссылке, а потом отправил писателю, поэту и публицисту Василе Александри, который занимался фольклорными исследованиями. Александри опубликовал балладу в журнале «Буковина» в 1850 году, а после смерти Руссо отыскал и записал другой вариант «Миорицы», который также был опубликован. Впоследствии было установлено, что существуют сотни версий баллады, которые хоть чем-то друг от друга отличаются, и вариант, который записал Алеку Руссо, — самый распространенный в устной народной традиции.

Советская марка 1989 года, посвященная поэме «Миорица»

Wikimedia Commons

Точно неизвестно, когда возникла «Миорица»: по этому поводу есть очень разные предположения, варьирующие от сравнительно недавнего появления баллады (примерно в XVIII веке) до XIV–XV веков. Попытки датировать «Миорицу» включали даже изучение реальных конфликтов между пастухами, сезонной миграции и различных аспектов экономических отношений, свойственных, как определил фольклорист Адриан Фоки, периоду развитого феодализма. Другой исследователь, Думитру Каракостя, пришел к выводу, что «Миорица» появилась во время относительного единства румынских народов (то есть до отделения арумынов, проживающих в южной части Балкан), в конце первого тысячелетия нашей эры.

Многие исследователи, пусть и в рамках разных теорий, не исключали присутствие в «Миорице» дохристианских элементов, что позволяет говорить о по-настоящему глубоких корнях баллады.

Сюжет «Миорицы» довольно простой и отчасти напоминает сказки разных народов, в которых про тайное убийство невинной жертвы рассказывает какое-нибудь животное или неодушевленный предмет — например, пастушеская дудочка (флуер). Но сходство кажущееся, потому что в балладе все происходит наоборот: когда вещая овечка Миорица предупреждает своего пастуха, молодого молдаванина, о том, что собратья по ремеслу — трансильванец и вранчанин — собираются его убить из зависти, он ничего не предпринимает, чтобы спастись, а просто дает ей инструкции относительно того, что надо сделать после свершившегося убийства. Прежде всего похоронить рядом с кошарой:

— Миорица, ярка! Если ты знахарка, Смерть придет за мной В темноте ночной… Лишь сверкнут ножи, Ты врагам скажи, Что мои останки У моей стоянки Положить должны, Где всегда слышны Стук копыт ночной, Лай сторожевой…[8]

Говорящая овечка-знахарка (или «вещая овечка» — oaie năzdrăvană) кажется совершенно сказочным персонажем, как и вещий конь Нэздрэван, однако стоит заметить, что такие были в каждой отаре! «Вещей» называлась самая смышленая овца, к которой пастух присматривался, чтобы лучше понимать стадо целиком. Следуя той же логике, словом «нэздрэван(э)» могли обозначать очень умного пса или коня. А то, что в сказках эти существа еще и разговаривают, на самом деле, не такая уж важная деталь.

Пастух в национальном костюме. Рисунок Кароля де Сатмари (1880)

Wikimedia Commons

Но вернемся к балладе. Пастух также попросил, чтобы все три флуера поместили у изголовья его могилы, и пусть на них играет ветер, а овцы плачут, собравшись вокруг. Миорица не должна была никому рассказывать о случившемся, а для старушки-матери пастух сочинил отдельную историю: ей надо было поведать о том, что он женился на прекраснейшей в целом свете принцессе и во время свадьбы с неба упала звезда. Венцы для жениха и невесты держали луна и солнце, вместо священников были гигантские горы, а вместо свидетелей — буковые деревья; дескать, живет он теперь в удивительном краю на другой стороне рая.

«Миорицу» изучали очень тщательно, и в итоге философ Лучиан Блага в своей работе «Миоритический космос» (Spațiul mioritic, 1936) пришел к выводу, что она выражает стремление к смерти, любовь к смерти — мортидо, как выразился бы Фрейд, — либо смирение перед смертью. Эта черта, как ее ни называй, поныне считается одним из характерных свойств румынского народа и одной из важнейших характеристик румынской народной духовности. Именно ее подразумевает выражение «миоритический народ» (poporul mioritic), которое, впрочем, может употребляться как всерьез, так и с долей иронии или сарказма. Обреченность и трагизм — вот суть румынского мировоззрения по Лучиану Благе; конечно, эту идею каждый индивид воспринимает в рамках собственных культурных и личных установок, и далеко не все с ней согласны.

Докия и Траян… или все же Дакия и Траян?

Имя Докия широко известно в Румынии и Республике Молдова благодаря распространенному и очень стойкому поверью, согласно которому возвращение холодных дней в начале весны связано с тем, что «баба Докия/Евдоха трусит свои кожушки», все двенадцать штук. Лишь после того, как дни Докии закончатся, можно ожидать настоящего тепла (примерно так все и происходило до того, как климатические изменения отредактировали календарь). В этой версии легенды Докия — пожилая женщина, но в литературе укоренился иной вариант, о котором и пойдет речь (а к кожушкам Евдохи вернемся в седьмой главе).

Эта другая, молодая Докия, согласно разным версиям предания, была то ли дочерью, то ли сестрой царя даков Децебала, очень умной и красивой девушкой, в которую влюбился император Траян, завоевавший Дакию. Не желая становиться женой того, кто погубил ее страну, Докия сбежала в горы вместе со своей отарой овец и воззвала к богу Залмоксису, чтобы тот ее не покинул и помог навсегда остаться в родном краю. Божественное вмешательство превратило девушку вместе с отарой в камни, которые, по легенде, до сих пор стоят где-то в горах Чахлэу.

Поскольку легенда о Докии — мартовской старухе — широко распространена на Балканах и имеет множество вариаций, в которых главная героиня почти всегда в годах, нельзя исключать, что вышеизложенная версия относительно молода и возникла под влиянием романтизма как литературного направления благодаря поэме Георге Асаки. Не зря среди четырех главных мифов румынской литературы «Докия и Траян» — миф этногенеза, ведь мудрая, красивая, непокорная девушка в этой истории воплощает целый край, который захватчикам так и не удалось завоевать до конца, хоть они и были им очарованы. Докия символизирует готовность пожертвовать жизнью ради свободы и к тому же уверенность в том, что высшие силы в этом решении ее поддержат.

Главный поэт румынской культуры Михай Эминеску замыслил, но так и не написал эпическую поэму «Децебал», в которой Докия одновременно любит и ненавидит Траяна, а превращается в камень оттого, что не может сделать выбор между чужбиной, куда ее хотел увезти император, и родным краем — покоренной римлянами Дакией.

Битва римлян с даками. Часть Колонны Траяна

Adriana Iacob / Shutterstock

Мастер Маноле, или Миф о самой страшной жертве

Миф о мастере Маноле, по сути, представляет собой повествование о жертвоприношении при строительстве — сюжет, надо признать, совсем не уникальный: аналогичные истории стали частью фольклора других стран, на Балканах и не только. В абстрактном смысле этот миф называют «эстетическим», и он очень часто приводится в качестве примера в тех случаях, когда речь идет о необходимости платить за шедевр чужой кровью и собственными страданиями.

В том, что касается формы, миф нашел свое отражение в балладе «Монастырь Арджеш», однако суеверие, согласно которому некое строение избежит превращения в руины, лишь если в фундаменте будет замурована жертва — желательно человеческая, — возникло гораздо раньше. Сюжет баллады довольно простой: сперва господарь Негру-Водэ в сопровождении мастеров с подмастерьями ищет на берегу реки Арджеш подходящее место для того, чтобы возвести там непревзойденный монастырь, и встреченный пастух рассказывает им про некую древнюю стену. Воевода решает, что ее расположение — как раз то, что надо. Он обещает мастерам все богатства земные, но требует, чтобы построенный ими монастырь не имел себе равных в целом мире по красоте и величию. Расплатой за неудачу будет смерть.

Далее накал повествования нарастает: все, что мастера успевают возвести за день, ночью рушится само по себе, без видимых причин. В конце концов мастер Маноле слышит некий сверхъестественный голос, который сообщает ему, что для удачного завершения работы надо замуровать в фундаменте монастыря первую женщину, которая следующим утром принесет мужу или брату завтрак. И разумеется, этой женщиной оказывается его беременная жена Анна, которую не в силах остановить даже внезапно испортившаяся погода.

Процесс строительства, во время которого Анна постепенно осознает, что за участь ее ждет, описан в балладе очень подробно и по-настоящему драматично. Эту часть баллады обычно превозносят за воплощение жутковатого лейтмотива расплаты: любовь в обмен на творчество и успех. Гибель Анны можно считать кульминацией истории, но это не конец. Негру-Водэ, впечатленный результатом, замышляет убийство мастеров. Узнав о его планах, они взбираются на самую высокую точку крыши и оттуда пытаются улететь на собственноручно изготовленных крыльях из тонких дощечек, но все — включая Маноле — падают и разбиваются. Там, где разбился мастер, появляется источник, символизирующий жизнь и бессмертие творческого начала: власть господаря погубила Маноле, но с тем, что он создал такой дорогой ценой, Негру-Водэ ничего не может сделать.

Конечно, мы знаем немало примеров, опровергающих последнее утверждение, и все же яростный и искренний пафос баллады мало кого оставит равнодушным, а мастер Маноле — символ, достойный того, чтобы задержаться в народной памяти на века.

Монастырь Арджеш

Anton_Ivanov / Shutterstock

А жена идет Все вперед, вперед, Скоро уж дойдет! Мастер увидал, Тяжко завздыхал, Вновь молиться стал: «Боже, сделай так, Чтоб спустился мрак С неба до земли — Хоть ты глаз коли! Женушка моя, Лапушка моя Мраку ужаснется, Ноженькой споткнется, Узелок уронит, Баклажку обронит. Милостивый боже, Прикажи построже, Чтоб она пошла Поискать вола. Вот уж год прошел, Как пропал тот вол — Бегали, шукали Да не отыскали. Мне б ее сдержать, Только б переждать, Дождаться другую, Ее-то живую Я и замурую В стену глухую».

Существуют три версии легенды в обработке Василе Александри, Тудора Памфиле и Георге Дем Теодореску.

Среди легенд с аналогичными сюжетами можно упомянуть венгерскую «Жену каменщика Келемена», сербскую о строительстве Скадарской крепости тремя братьями Мрнявчевичами, греческую о мосте в городе Арта.

Бог молитве внял, Мрак такой наслал По-над всей землей — Каждый стал слепой. А жена идет Все вперед, вперед. Споткнулась, упала Да тут же и встала, Узел обронила, Баклажку разбила. И опять пошла, И вола нашла, К мяснику свела, Тот забил вола; Мяса наварила, Собрала что было И к мужу опять Бросилась бежать[9].

Иллюстрация к легенде о Маноле из журнала Magasin Pittoresque (1869)

Morphart Creation / Shutterstock

Збурэтор, или Главный ловелас румынской мифологии

Збурэтор (также «сбурэтор») в буквальном смысле означает «летун». У этого сверхъестественного существа три облика: во-первых, он может быть крылатым змеем, небольшим драконом. Во-вторых, он может превращаться в огонек или искру и в этом виде перемещаться со всеми удобствами, попадая в запертую комнату, например, через щель между дверью и порогом или через дымоход, который становится в нужный момент и путем к отступлению. А вот третий облик — самый интересный…

В третьем облике збурэтор — копия юноши, которого разлучили с возлюбленной. Оригинал к моменту появления збурэтора, как правило, уже погиб от руки разбойника, коварного родственника или как-то иначе, и единственным результатом этой несчастной любви становится нечистый дух, приходящий по ночам к девушке, чтобы ее ласкать и терзать, покуда хватит сил, — «бесчестить запретной любовью», как выразился Дмитрий Кантемир, упомянувший о збурэторе в «Описании Молдавии» (1769). Несчастная постепенно чахнет, от стыда не в силах объяснить, что с ней происходит (а иногда она этого и не помнит), и в конце концов умирает.

Иными словами, збурэтор — разновидность инкуба.

Распутные злые духи, совращающие женщин (к мужчинам приходили суккубы), известны под теми или иными именами с давних времен и у разных народов, начиная с демонов лилу у шумеров. Славяне знали этих существ как «огненных змеев»: «Суеверные думают, что к некоторым женщинам и девицам летают ночью огненные змеи, то есть воздушные дьяволы, и имеют с ними сообщение, отчего те женщины очень худеют»[10].

Несчастную, к которой по ночам прилетает збурэтор, можно опознать по ряду примет: она грустнеет, чахнет, ведет себя странно, разговаривает с пустотой, кидается к каждой тени, словно заметила там любимого. Предания подсказывают несколько вариантов действий в подобной ситуации: прежде всего, збурэтора можно отогнать, хотя это непросто. Он способен просочиться в любую щель, поэтому таковые необходимо смазать особым снадобьем, в котором главный ингредиент — жир змея (не ползучего гада, а другого магического существа), добытый из его лопнувшего трупа. Годится и жир самого збурэтора, но для этого надо его выследить до дупла в глухом лесу, где эта тварь прячется днем, и сжечь дерево — весьма непростая задача.

Помимо избавления от злого духа, сложным представлялось и исцеление пострадавшей женщины. Для этого, если верить все тем же преданиям, годились некоторые снадобья (не такие уж замысловатые и включающие, например, растение иван-чай — по-румынски одна из его разновидностей называется как раз zburător или zburătoarea) и ритуалы, в том числе исполняемые кэлушарами. Вот что пишет о них Дмитрий Кантемир: «Суеверные люди приписывают им способность изгонять застарелые болезни. Исцеление же происходит таким образом. После того как больной лег наземь, они начинают пляску, а в установленный момент заговора по очереди наступают на страдальца — от головы до ног; затем шепчут ему на ухо особо подобранные слова, а болезни велят выйти. Если три дня повторять это трижды, чаще всего успех обеспечен и тяжелейшие недуги, исстари осмеивающие умение опытнейших лекарей, таким способом легко изгоняются. Так сильна вера даже в суевериях»[11].

Подробнее о кэлушарах расскажем в пятой главе.

В литературе образ збурэтора встречается нередко в романтическом ключе, поскольку с его помощью так просто исследовать чувственные переживания: примером служит стихотворение Иона Элиаде-Рэдулеску Zburătorul (1844). Еще любопытно, что некоторые черты збурэтора есть у Лучафэра, героя одноименной поэмы Михая Эминеску, — его ночные визиты к возлюбленной хорошо вписываются в сценарий, — хотя как таковой Лучафэр явно не заурядный инкуб, а существо куда более высокого порядка, как Демон в поэме Лермонтова.

Когда ж ее объемлет сон На ложе белоснежном, И руки ей целует он, И трепетные вежды. И льет кругом зеркальный свет, Рассеяв тени ночи, И, дрогнув радостно в ответ, Ее трепещут очи. Улыбка милых уст ясна, А он — огонь и стужа — Спешит за ней в глубины сна И опаляет душу. И зов смятенный и немой В ее дыханье слышит: «О, царь ночей, владыка мой, Что медлишь ты? Приди же! Скользни по зыбкому лучу, Войди в мою обитель, Твой свет я в жизни воплощу, Лучафэр-небожитель!»[12]

Иллюстрация к поэме «Лучафэр». Художник Октавиан Смиджельски

Wikimedia Commons

Глава 3. Духи стихийного мира

Классификация румынских мифических и фольклорных существ — дело непростое, потому что предания, легенды, сказки часто противоречат друг другу не в деталях, а в самых важных характеристиках действующих лиц. Иногда «иеле» и «зынеле» — это одно и то же, а иногда нет; «дочерями Александра Македонского» называют то иеле, то урситоареле, хотя они совсем непохожи друг на друга (много же у него было дочерей!); предания о появлении на свет балауров разнятся и частично совпадают с преданиями о збурэторах, у которых совсем иная специфика и роль, и т. д. Отчасти несовпадения объясняются тем, что фольклорный ландшафт Румынии очень пестрый, разные регионы в отдельные исторические периоды были подвержены влиянию разных культур — немецкой, венгерской, балканской, — да и национальных меньшинств в стране немало; потому-то одни и те же истории повсюду рассказывали на свой лад, отличия постепенно накапливались и стали в итоге кошмаром для тех, кто и по сей день усердно анализирует материалы, в огромных количествах собранные фольклористами XIX–XX веков.

Но в меру устойчивая структура все-таки лучше полного хаоса, поэтому в настоящей главе в качестве критерия для деления волшебных созданий на группы были избраны стихии, в которых они обитают — пусть не постоянно, но все-таки достаточно долго, чтобы возникли соответствующие ассоциации.

ВОЗДУХ: ИЕЛЕ

Согласно одному из преданий, иеле когда-то были служанками Александра Македонского. Однажды царю вручили в дар три сосуда с водой, дарующей вечную молодость; так сложилось, что они ее выпили — а потом преобразились и взлетели, да так и летают, пока не разыщут коня Александра Македонского, вместе с которым и отправятся в рай. По другой версии, они изначально были сиротами, получившими бессмертие и волшебную силу в дар за благочестие и усердные молитвы.

Слово «иеле» — иносказание, в буквальном смысле означающее «эти»; еще бывших служанок Александра почтительно именовали госпожами, красавицами, владычицами воздуха, девами леса или поля, дивными и т. д. Время от времени их называют зынами, и тогда возникает ужасная путаница, поскольку зыны рождаются из цветов, не летают и не тратят все свое время на песни и танцы, никого не крадут из мира людей (но подробнее об этом — в одном из следующих параграфов). Возможно, частичное совмещение двух понятий — явление в историческом смысле позднее и связанное с тем, что и те и другие с точки зрения западной культуры похожи на фей. Иногда у иеле есть имена: Рудяна, Ружа, Трандафира, Косынзяна, Сынзяна, Магдалина, Ана, Тиранда, Руксанда и т. д. Предания говорят разное об их количестве — две, три, девять, а то и бесчисленное множество. У них порой есть крылья; они летают с распущенными волосами, в венцах, одетые в белое, но увидеть их можно только ночью.

Иеле живут в воздухе, в лесу, в горах, у воды или на перекрестке, а могут поселиться и просто на стропилах. Они трапезничают на зеленых лужайках, пьют воду из колодцев, купаются в ручьях и озерах. В основном иеле заняты тем, что поют и танцуют, не касаясь земли; иногда они воруют музыкантов, особенно тех, кто хорошо играет, а если кому-то случится узнать мотив их песни и сыграть его на скрипке в полночь, иеле его точно унесут, чтобы некоторое время с ним позабавиться, а потом отпустить со строгим наказом забыть и песню, и все, что с ним было. Там, где танцевали иеле, остается пожарище, и растут на нем в лучшем случае грибы.

Иеле в представлении английского художника Генри Джастиса Форда. Иллюстрация к «Фиолетовой книге сказок» Эндрю Лэнга

Wikimedia Commons

Добры иеле или злы, вопрос не такой уж простой. Их можно назвать проказливыми и злокозненными: по своей воле они не трогают того, кто не причинил им зла и с кем не довелось столкнуться в самый разгар потехи. И все же иеле приносят несчастье, с ними нередко связаны пожары, стихийные бедствия (град), падеж скота, а также личный ущерб: человек, которому довелось привлечь внимание иеле, может утратить дар речи, остаться парализованным или обезуметь на время или навсегда. Та же беда настигнет того, кто прошел через поляну, где они ели или развлекались, пил воду из сосуда, которого они касались губами, купался в том же водоеме или просто услышал их музыку и песни ночью. У славян этот недуг известен под названием «русалочья болезнь».

Чтобы защититься от иеле в период Русальной, или Троицкой, недели, румынские крестьяне носили при себе чеснок и полынь; еще говорили, что если кого украдут эти шаловливые духи, то надо молчать как рыба — в конце концов им станет скучно забавляться с жертвой, и они ее отпустят, не сильно навредив. В этот период также действовали ватаги парней, исполняющие ритуальный танец — кэлуш. О кэлушарах и кэлуше подробнее рассказывается в пятой главе.

Таким образом, иеле — существа из той же попахивающей адским пламенем когорты, что и русалки, мавки, вилы, богинки, босорки и некоторые другие персонажи преданий, легенд и сказок восточных славян. Но кто из них появился на свет раньше — это мы вряд ли узнаем.

ВОДА: ШТИМА АПЕЛОР, ФАРАОНКИ, ВОДЯНОЙ

Черти и водяные

По легенде, с тех времен, когда Бог изгнал с небес восставшее против него племя, в болотах и прудах поселились черти. Они живут там припеваючи в своих палатах, где люди-прислужники занимаются всем необходимым: готовят еду, следят за огнем в очаге и т. д. Чертовское пламя под водой ведет себя совсем как обычное на суше. Болотным и подводным чертям прислуживают ведьмы. Иногда от скуки они устраивают водовороты или заманивают к себе путников, принимая облик дорогих им людей. И конечно, искушают смертных, стараясь заполучить их души.

Жил-был один парень, такой нищий, что однажды стало ему невмоготу.

— Если бы я точно знал, что черт способен исполнить мои желания, я бы ему с потрохами продался! — сказал он вслух.

Черт тут как тут.

— Вот он я, и коли будешь мой, то я дам тебе все, что захочешь, но сперва давай подпишем договор.

— Будь по-твоему, — сказал парень.