Повесть моей жизни. Воспоминания. 1880 - 1909

Анненские были очень близки с Ткачевым, они с радостью ждали свидания с ним. В Париже им пришлось пробыть дольше, чем они предполагали, так как я заболела там корью. Петр Никитич каждый день приходил к нам, принося мне баночки желе. По методу французских докторов, корь лечили, главным образом, сладким. У меня, поэтому сохранились самые светлые воспоминания о новом веселом дяде и о парижских докторах.

Вероятно, родственная связь с таким видным эмигрантом сыграла не последнюю роль в высылке Анненского в Сибирь.

К моменту дядиной ссылки вся окружавшая его молодежь уже стояла на собственных ногах. Обе младшие сестры вышли замуж, младший брат очень рано окончил университет и сразу занялся педагогической деятельностью. В 21–22 года он стал учителем гимназии и давал частные уроки.

В 23 года он страстно влюбился в мать своих учеников, бывших немногим моложе учителя. Несмотря на возраст (ей было 46 лет), невеста сохраняла исключительную красоту, и юноша совершенно потерял голову. Сразу же он и женился на ней, взяв на себя заботу о большой семье, привыкшей к обеспеченной, почти богатой жизни. Он считал делом чести обеспечить жене и ее детям прежние условия существования. Конечно, материальные заботы на первых порах сильно помешали развитию его крупного таланта.

Но брату, во всяком случае, не приходилось больше о нем заботиться.

Другое дело Емельянов. Дядя хорошо знал, что он не только не сможет, но и не захочет ни в какой мере обеспечить себя. Его влекли совсем другие интересы. Пока он был за границей, он существовал на какую-то грошовую стипендию. Учился он там или нет, дядя не имел понятия. Ваня перестал ему писать, вероятно, не желая впутывать его в свои дела. Подготовился ли он к какой-нибудь специальности и чем занялся, вернувшись в Петербург, Анненские тоже не знали, хотя и спрашивали об этом родственников. С Иннокентием Емельянов прервал всякие отношения, а с Марией Федоровной хоть и встречался — они очень любили друг друга, — но не делился с ней своими планами.

И вдруг как обухом по голове. Анненских поразило известие, что Ваня арестован и сидит в доме предварительного заключения. Тетя сейчас же собралась и, забрав меня, поехала в Петербург. Ей не был запрещен въезд в столицу. Она надеялась, что ей удастся с помощью настойчивых хлопот сделать что-нибудь для своего воспитанника, которого она любила, как сына. Но в Петербурге она узнала, что сделать абсолютно ничего нельзя. Емельянова арестовали, как непосредственного участника дела 1-го марта, и он не отрицал своего участия. Суд над ним уже состоялся, его приговорили к смертной казни, замененной, вследствие его несовершеннолетия, пожизненной каторгой.

Свидание с ним, после объявления приговора, все-таки дали тете, как воспитательнице, заменившей ему мать. Тетя взяла на свидание и меня. Она считала, что в тогдашних условиях русской жизни не следует держать ребенка под колпаком и ограждать от тяжелых впечатлений, особенно, когда они затрагивают самых близких людей. На Ваню с самых первых лет жизни я привыкла смотреть, как на старшего брата.

До сих пор я помню его лицо, выглядывавшее на нас из-за решетки маленького тюремного окошечка. Я уже была на свиданиях с дядей, но там это было совсем другое. Заключенные в Вышневолоцкой тюрьме казались мне какими-то очень интересными, пожалуй, даже привилегированными людьми, которыми близкие гордятся, и уж, во всяком случае, никто их не боится.

Правда тетя и на этот раз не проявляла ни малейшего страха, но я с детской наблюдательностью все же замечала, что упоминание о нем некоторыми встречалось как-то хмуро, скорей неприязненно, и разговор быстро переводился на другую тему. Я поняла — говорить о нем можно не со всяким, — это тайна, но тайна, непобедимо влекущая.

Несмотря на свой малый возраст — мне было тогда около десяти лет — я постепенно, с помощью настойчивых расспросов, узнала, частью от тети, частью от дяди, всю фактическую сторону того события, за участие в котором брата постигла такая страшная кара.

Об убийстве Александра II я уже знала. Оказывается, мой Ваня был одним из бомбометателей. Он стоял с бомбой на Екатерининском канале и должен был бросить ее в случае, если первые две бомбы — Гриневецкого и Рысакова — не достигнут цели. Но первой бомбой убило лошадей и кучера, а второй — оторвало ноги у Александра II. Окружающие в страхе разбежались, оставив без всякой помощи смертельно раненного, истекающего кровью, царя.

И вот юноша, державший под мышкой начиненную динамитом коробку из-под конфет, один из первых бросился оказывать помощь умирающему.

Эта картина запечатлелась в моем мозгу так ярко, как будто я видела ее своими глазами. Меня глубоко поразил ее смысл. Я понимала, что для Вани царь был враг, которого он считал своим долгом убить. Но ужасающая картина истекающего кровью, с оторванными ногами человека, заставила его, забыв обо всем на свете, помогать укладывать царя в сани. Террорист не подумал, что у него под мышкой бомба, которая, если выскользнет, убьет его первого, а если его захватят с нею, то казни не избежать. Только, когда царя увезли, Ваня вспомнил о грозящей ему опасности и ушел на конспиративную квартиру. Никому не пришло в голову задержать молодого человека с невинной коробкой конфет, только что помогавшего поднимать царя.

После первого марта Емельянов еще целый год провел в Петербурге на нелегальном положении, помогая восстанавливать распадающуюся организацию.

Показания Рысакова обнаружили участие Емельянова в цареубийстве, его искали и, в конце концов, схватили. Я видела его за решеткой. Его, старшего любимого брата, с которым были связаны мои самые первые детские воспоминания. Это было мое первое серьезное горе, и в то же время предмет тайной гордости. Под глубоким секретом я поделилась тайной с одной моей двоюродной сестрой, но потом пожалела об этом: она разделила мои чувства не в той мере, как мне того хотелось.

В то время и еще долгие годы потом Ваня Емельянов был моим идеалом, самым высоким образцом преданности долгу, мужества и самоотверженности. Я мечтала пойти по его стопам, но втайне сознавала, что этот идеал для меня недостижим.

Емельянов тоже не забыл своей сводной сестренки, и через семь лет, выйдя в вольную команду, написал мне так же, как своим воспитателям, и мы с ним переписывались долгие годы, пока он не женился на дочери золотопромышленника, что как-то отдалило меня от него.

В. Г. Короленко

В 1884 году, на Рождество, у нас была большая семейная радость. Отбыл трехлетний срок ссылки в Восточную Сибирь и возвращался в Россию В. Г. Короленко. Он выбрал местом жительства Нижний Новгород и проездом через Казань остановился у дяди.

Я хорошо помню его в те годы. На десять лет моложе дяди, в 1884 году ему только что исполнилось 30. Он был очень красив — темно-русые вьющиеся волосы, большие, глубокие карие глаза и, по тогдашнему обычаю, густая, курчавая русая борода.

Условия, в каких ему пришлось прожить эти три года — в Якутском улусе, в топившейся по черному юрте, для многих оказались бы непереносимыми. Слабые люди не умели приспосабливаться и часто гибли. Но Короленко, крепкий, сильный, сумел не только уцелеть, а даже заняться непривычной для него работой и еще более окреп. Он распахал девственную землю, посеял яровую рожь — единственный хлеб, вызревавший там во время короткого, но жаркого лета, косил траву, словом, завел настоящее сельское хозяйство. Зимой он рубил и пилил дрова, благодаря чему не мерз в лютые сибирские морозы.

Но, конечно, зимой работы было мало, и Короленко на досуге записывал свои впечатления и литературно обрабатывал их. Еще до ссылки он пробовал силы в литературе. Его первая повесть «Эпизоды из жизни искателя» была напечатана в «Отечественных записках».

В Сибири он собрал много интересных материалов и еще несколько лет по возвращении из ссылки обрабатывал их. Но один рассказ он привез уже в готовом виде и предложил дяде прочесть его нам. Дядя, конечно, с радостью согласился. Я должна была в тот вечер идти на елку к знакомым, но упросила тетю позволить мне остаться. Я горячо любила Владимира Галактионовича, и необходимость уйти даже на елку, когда он будет читать, сильно огорчала меня. Мои двоюродные сестры смеялись надо мной, но меня это не трогало.

Тетя позволила, и я была в восторге.

Несомненно, я не могла в 11 лет по-настоящему понять и глубоко прочувствовать «Сон Макара», который читал Короленко. Но и содержание, и общий тон рассказа дошли до меня и оставили во мне неизгладимое впечатление, в общем правильное, как я убедилась, когда перечитала этот рассказ взрослой.

Дядя и тетя были поражены цельностью и выдержанностью стиля, глубоким серьезным смыслом рассказа. В авторе чувствовался не начинающий, не новичок, а вполне сложившийся писатель с собственным индивидуальным стилем. Оба они предсказывали ему большое литературное будущее и советовали посвятить все свои силы литературе.

Но Короленко всегда отличался исключительной скромностью и не решался последовать их совету. На его попечении были в то время мать и сестра с маленькими детьми. Он боялся, что одной литературной работой не сможет обеспечить им безбедное существование. Да он и сам мечтал жениться на девушке, образ которой запечатлелся в его памяти еще с юношеских лет, Авдотье Семеновне Ивановской. Они встречались в Москве и в Петербурге в студенческих кружках, а потом она была тоже выслана в Повенец Олонецкой губернии, и срок ее ссылки кончался.

Дружба Короленко с дядей оживилась и еще более окрепла во время этого краткого свидания. Они полюбили друг друга и чувствовали большую внутреннюю связь и близость в основных точках зрения. Хотя со времени сидения в Вышнем Волочке они жили врозь и занимались разной работой, впечатления их о жизни русской провинции оказались сходными и привели к аналогичным выводам.

Они чувствовали, что могли бы много дать друг другу, и так грустно было опять расставаться. Им обоим очень хотелось жить в одном месте.

Короленко уговаривал дядю тоже перебраться в Нижний Новгород и предлагал ему навести справки, как обстоит дело с земской статистикой в Нижегородской губернии.

Для дяди это оказалось очень кстати. К тому времени у него испортились отношения с председателем губернской земской управы. Под влиянием крупных помещиков Аристов начал придираться к дяде. Он, мол, слишком широко ставит дело, увлекается его теоретической, научной стороной, вовсе не нужной для целей земского обложения.

Дядю эти придирки раздражали. Он не считал возможным ради интересов крупных помещиков искажать свою работу. И дядя, и его помощники, в большинстве своем, были люди принципиальные. Дядя увлек их, заразил своим интересом к существу дела. Они соглашались работать за самое ничтожное вознаграждение. Дядя готов был сводить до минимума организационные расходы, но поступаться интересами дела, суживать свою программу в угоду земской экономии, дядя не соглашался.

В конце концов, столкновения с Аристовым привели к отказу дяди от места заведующего статистическим бюро Казанского губернского земства.

Короленко уже успел тем временем завязать знакомство с нижегородскими земцами и заинтересовать их постановкой статистической работы в казанской губернии.

Из Нижнего Новгорода дяде прислали приглашение приехать для переговоров. Летом 1886 года вопрос решился. Его пригласили организовать статистическое обследование нижегородской губернии, и он дал свое согласие.

Тете грустно было расставаться с родными, но перспектива жить в одном городе с Короленками очень привлекала ее.

Я училась тогда в Казанской гимназии, но она мне не нравилась, да и с девочками я как-то не сошлась близко. В гимназию я поступила поздно, прямо в пятый класс. Тетя считала, что сможет больше дать мне, занимаясь со мной сама, дома.

Приезд в Нижний Новгород

Наконец, все приготовления закончены, вещи упакованы и отправлены на баржу. Сами мы решили плыть на товаро-пассажирском пароходе Зевеке, чтобы не ждать в Нижнем своих вещей.

Мы распрощались с родными и знакомыми и отправились за 7 верст на пристань на двух извозчиках. На одном тетя с багажом, на другом мы с дядей и Барбоской. Ни трамваев, ни конок тогда не было. Извозчика, по-видимому, удивила честь, оказанная простой дворняжке.

— Собачка-то у вас, видно, по ученой части? — спросил он дядю, оглядываясь.

Дядя не разуверял его. Очевидно, он принял нас за странствующий цирк.

Кода мы приехали на пристань, оказалось, что дядю в тамошней гостинице ждала большая компания друзей и знакомых, приехавших проводить его. Проводы вышли очень теплые. Дядя и тетя совсем не ожидали этого. Особенно близких друзей у них в Казани не было, и тетя не думала, что казанцы за пять лет сумеют так оценить дядю. Это было им обоим, конечно, очень приятно.

Несмотря на летнее время, — мы переезжали в первых числах августа — погода стояла отвратительная, мы с тетей обе за дорогу распростудились и приехали в жестоком гриппе. Между тем, квартиры у нас еще не было, а остановиться у Короленко, где останавливался прежде дядя, не представлялось возможным. В их крошечной квартирке ютились мать, сестра с тремя маленькими детьми, брат Илларион и семья самого Владимира Галактионовича. За прошедшие со времени его возвращения неполные два года он успел жениться на Авдотье Семеновне, и у него уже родилась дочь — Соня.

Не знаю, почему, но дядя устроил нас с тетей не в гостинице, а в земском геологическом музее, в кабинете заведующего. Сам заведующий, геолог H. М. Сибирцев, удивительно милый человек, принял нас в высшей степени радушно, так что мы чувствовали себя, как дома, расположившись на мягких диванах среди геологических карт и образцов. Простуда наша в теплом помещении, с постоянным самоваром, который ставил для нас добродушный старик-сторож Федор, быстро прошла тетя начала энергично искать квартиру, пока дядя налаживал свою работу.

Через неделю мы уже устроились на новом месте. Тетя с дядей так привыкли к кочевой жизни, что устройство на новой квартире не занимало у них много времени. К тому же у них не было никакой привязанности к вещам. У них никогда не было того, что называется «обстановкой». Было минимальное количество необходимых вещей, по возможности удобных, но совершенно не претендующих на выдержанность стиля и даже на красоту.

Тетя, умея шить, не обладала талантом к женским рукодельям и не привила его мне, так что у нас не было никаких салфеточек, ковриков, скатерок и изящных безделушек на этажерочках и столиках. Все было просто, чисто и удобно, но очень скоро жилье приобретало их особый индивидуальный отпечаток, жили ли они в Петербурге, в провинции или в сибирском захолустье.

Такой же приблизительно тон был и в квартире Короленко, особенно, когда они устроились отдельно от матери и сестры, хотя и в одном с ними доме. У Эвелины Осиповны от ее польского происхождения сохранилась склонность по возможности украшать свое жилище, так же, как склонность соблюдать некоторые, установленные традицией, обряды. Впрочем, она давно примирилась с неверием детей.

Она была удивительно милая, любящая, по-польски тонкая, деликатная женщина, ни в чем не стеснявшая своих детей, плативших ей самой горячей любовью. Да ее и нельзя было не любить, и к ней привязывались все, бывавшие у Короленок.

Владимир Галактионович нежно любил и мать, и сестру, и своих маленьких племянников. Все, что случалось внизу, у матери и сестры, какие-нибудь неприятности, болезни детей переживались им так же, как и происходившее в его собственной семье.

Помню один характерный эпизод. Дети его сестры заболели скарлатиной. Старший, единственный мальчик в обеих семьях, умер за одни сутки, раньше, чем доктор определил болезнь. Вслед за ним заболели две младшие сестры уже явно скарлатиной.

У самого Владимира Галактионовича были в то время две маленькие дочки, и жена его, само собой понятно, боялась для них заразы, чрезвычайно опасной в младенческом возрасте.

Все сношения между верхом и низом были прерваны. Но Владимир Галактионович придумал выход в этой трагической ситуации. Он не мог остаться в стороне, не мог не придти на помощь сестре и матери. Спускаясь вниз, он оставлял на открытой террасе все, что на нем было, включая обувь, и надевал заранее приготовленную смену. Возвращаясь, он опять переодевался и становился абсолютно безопасным для своих детей.

Его дочери не заболели, хотя он раза два в день навещал сестру, ходил для нее в аптеку, за доктором, ободрял ее и мать, ласкал племянниц и вносил тепло и свет в пораженную горем и тревогой семью.

Но дело было зимой и, несмотря на крепкое здоровье Владимира Галактионовича, переодевание на морозе в обледеневшую одежду не прошло для него даром. Он сильно простудился, не обратил на это никакого внимания и в результате потерял на всю жизнь слух на одно ухо. Наверное, если бы он и предвидел это, он поступил бы так же.

И так же или аналогично он поступал не только ради близких, кровных родных, но и ради каждого, нуждавшегося в его помощи. При виде горя или серьезной беды, постигшей кого-нибудь из окружающих, он забывал о себе, поглощенный исключительно желанием помочь.

Но не было в нем и тени сентиментальности. Растрогать его слезами и жалобами было нелегко. Он безошибочным чутьем умел распознать истинное горе и оставался равнодушен ко всему наигранному, искусственному.

Скоро его отзывчивость стала известна многим в Нижнем. В его двери постоянно стучались разные несчастливцы, и редко кто уходил без поддержки. Жена его вскоре привыкла не находить в платяном шкафу то старого пиджака или брюк, то поношенной, но еще годной пары ботинок. И, конечно, не всегда они оказывались на плечах или на ногах человека, которого приводила безвыходная нужда. Разумеется, обеспеченный человек не шел за такими вещами — деньги Короленко давал только в исключительных случаях. Но и бедняк не всегда мог устоять против искушения. Случалось — пиджак Короленко оказывался в трактире, а злополучный владелец приходил к нему вновь в прежних лохмотьях.

В Короленко это не вызывало праведного гнева. Он знал, что человек слаб и только злостные, неисправимые пропойцы не могли рассчитывать на подмогу.

Как только он поселился в Нижнем, его заинтересовала местная жизнь и люди. Он не хотел быть в этом городе чужестранцем, случайным проезжим. Его интересовала жизнь самых разнообразных слоев населения, не только в самом городе, но и в губернии. Иногда он просил взять его на статистическое обследование, например, Павловского района, где занимались кустарным промыслом. Он как будто чувствовал, что уклад жизни кустарных артелей, картинами которого так восхищались народники, весьма далек от истины. Побывав несколько раз в Павлове, и вместе со статистиками, и один, он хорошо познакомился с неприглядной действительностью. Результатом явились его «Павловские очерки». Их трудно было читать равнодушно, такие страшные картины они изображали. Забитые, совершенно отупевшие от ужасных условий жизни и беспросветной работы, продолжавшейся чуть не круглые сутки, в которой участвовала вся семья, включая шести-семилетних детей, кустари получали за нее жалкие гроши. Скупщики эксплуатировали их ничуть не меньше, чем фабриканты рабочих. А изделия их, выработанные адским трудом, отличались скверным качеством. Их ножами и ножницами можно было только «дым резать». Борьба неорганизованных, отупевших кустарей со скупщиками была еще безнадежнее, чем борьба рабочих с предпринимателями.

Народнические иллюзии под его праведным пером разлетались в прах. Последовательные народники крайне неодобрительно отнеслись к его очеркам.

Интересовала Короленко не только материальная сторона жизни народа, но и его духовные потребности и стремления. Нижегородская губерния открывала много возможностей для проникновения и в эту область. И здесь он беспощадно разрушал прекраснодушные иллюзии народников.

В Нижегородской губернии находилась особенно чествуемая православными икона Оранской Божьей матери. Ее ежегодно приносили в Нижний. Встреча и проводы ее собирали громадные массы горожан и крестьян из окрестных сел и деревень. Стотысячные толпы сопровождали икону по дорогам, которыми несло ее духовенство и верующие.

С другой стороны, в Нижегородской губернии жило множество раскольников разных толков. Здесь располагалась их святыня — озеро Светлояр, где по преданиям затонул град Китеж.

Туда тоже ежегодно в определенный срок стекались тысячи «уклонившихся от православия», и происходили оживленные прения между представителями разных толков и вероучений.

Короленко живо интересовали и те, и другие сборища. Он провожал икону Оранской Божьей матери, прислушиваясь к разговорам православных. Он ездил в Светлояр, слушая словопрения раскольников. Но ни среди православных, ни среди раскольников, добросовестный и беспристрастный, ни разу не подслушал он трепета живой веры. У православных проводы иконы давно превратились в повод для всяких чисто мирских целей. Духовенство смотрело на них, как на подсобный заработок. Миряне откровенно собирались веселыми компаниями для кутежей. Только немногие связывали встречу иконы Оранской Божьей матери с выполнением каких-нибудь религиозных обрядов, и то внешних, внушенных грубым суеверием. В раскольничьих сборищах дело обстояло не лучше. Там буква давно убила дух, и прения носили чисто словесный, отвлеченно-книжный характер.

Зато писатель во время этих странствий собирал богатый бытовой материал, дававший ему возможность создавать такие живые и типичные образы, как Тюлин в рассказе «Река играет» или Андрей Иванович в очерке «За иконой».

Некоторые находили, что прототипом для создания образа Андрея Ивановича, по крайней мере некоторых его черт, послужил для Короленко А. И. Богданович. Но сам Владимир Галактионович обычно отшучивался, когда речь заходила об Андрее Ивановиче, и совершенно не признавал этого.

Странствуя, Короленко свел много знакомств с людьми, каких бы он никогда не встретил, живя в городе и вращаясь в кругу местной интеллигенции. Знакомства продолжались годами. Своеобразные знакомцы посещали его и в городе, забрасываемые туда превратностями судеб. Главным образом, посещения связывались с постигшей их в пути какой-либо бедой. Короленко, если мог, охотно помогал им, не читая при этом досадных рацей.

Среди городских низов у негр тоже были многочисленные знакомства и несколько постоянных клиентов.

И дядя относился с большой терпимостью к человеческим слабостям. С Владимиром Галактионовичем у них случались общие клиенты, переходившие от одного к другому, когда чувствовали, что терпение одного из них начинает истощаться.

Помню некоего Васильева, безнадежного пьяницу, которого дядя несколько раз по просьбе его жены выкупал из трактира, где он умудрялся пропить с себя все, до последней нитки.

Наконец, Короленко решил сделать опыт, не подействует ли на Васильева свежий воздух, и поручил его для вытрезвления своему зятю,Н. А. Лошкареву, капитану небольшого парохода. Но из этого ничего путного не вышло.

Лошкарев отнесся очень добросовестно к порученной ему задаче. Он дал распоряжение буфетчику не отпускать Васильеву в долг никаких крепких напитков, а на пристанях выпускал его на берег только в сопровождении матроса.

Но матрос с поручением справиться не смог.

— Идем мы, я его все к берегу отжимаю, а он норовит к трактиру причалить.

В конце концов, Васильев бросил таки якорь в одном из прибрежных трактиров, и на пароход его доставили мертвецки пьяным. Несчастный вернулся в Нижний неисправленным и продолжал терроризировать всех своих знакомых.

Зная, что ничего не получит от Короленко, пьяный, он терпеливо выжидал за углом, когда тот выйдет из дома. Затем, оттолкнув прислугу, он вламывался в столовую и заявлял Авдотье Семеновне, что не уйдет, пока не получит двугривенный, чтобы опохмелиться. Получив отказ, он сбрасывал пиджак и угрожал снять с себя все, если не получит денег. Приходилось уступать во избежание скандала.

Скоро наша жизнь в Нижнем наладилась. Тетя наняла кухарку, прожившую у нас до нашего отъезда из Нижнего. Она, правда, не пила, как старая Никаноров-на, но была гораздо менее симпатична. В первую же неделю она меня страшно напугала.

Раз вечером дядя с тетей куда-то ушли, а я осталась учить уроки. Часов у нас не было, кроме дядиных, карманных, но в кухне висели ходики. Я, выйдя в коридор, крикнула?

— Степанида, который час?

— Восемь, барышня, или нет — половина девятого, — ответила она как-то смущенно.

Тогда я сама пошла в кухню, взглянула на часы и в то же время увидела искоса, что за дверью в углу, спрятавшись, стоит мужик в красной рубахе.

Сердце у меня упало. Я решила, что это разбойник, и они со Степанидой хотят меня убить. Не показывая вида, я вернулась в комнаты и стала обдумывать, что мне делать. Лечь спать я была не в состоянии. Теперь, прислушиваясь, я улавливала их шепот. Очевидно, сговариваются. Уйти из дома ночью мне тоже было страшно. Я оделась и, стоя в передней у открытой двери, позвала:

— Степанида, проводите меня. Мне нужно к Елпатьевским.

Это были наши знакомые, жившие близко от нас.

Я считала, что на улице Степанида ничего мне не сможет сделать. А дядя, вернувшись, наверное, догадается, что что-то случилось и придет за мной.

Так и было. Дядя, очень удивленный, пришел за мной. Я рассказала ему обо всем. Он успокоил меня. Привел домой и запер на ключ дверь в кухню.

Они с тетей, конечно, поняли: ни о каком разбойничьем нападении тут не было и помина. Просто Степанида в отсутствии хозяев принимала своего друга. Но тем не менее дядя сильно рассердился. Я еще никогда не видела его таким. В кухонные дела он совершенно не вмешивался. И я никогда не слышала, чтобы он повысил голос на прислугу. Но тут он вышел из себя и потребовал, чтобы тетя сейчас же рассчитала ее.

— Мы оставили на ваше попечение девочку, — сердито крикнул он, когда она пришла объясняться, — а вы так напугали ее.

До расчета дело, правда, не дошло. Степанида просила извинения, говорила, она-де только потому и спрятала своего друга, что боялась напугать меня, и он, вот уж точно, больше никогда не переступит ее порога.

Тетя вовсе этого не требовала. Она только, как и дядя, сердилась из-за моего испуга и терпеть не могла обмана.

Степанида осталась и прожила у нас девять лет. Друг бывал у нее уже открыто, но вообще особой честностью она никогда не отличалась. Такой дружбы, как с Никаноровной, у нашей семьи с ней не завязалось.

У тети с дядей скоро образовался круг близких знакомых. Кроме Короленок, с которыми установились не просто дружеские и близкие, но, можно сказать, тесные родственные отношения, тетя с дядей сблизились с Елпатьевскими. Он был прекрасный доктор, всегда лечивший и нас, и Короленок и, кроме того, писатель, далеко не лишенный таланта, хотя и не очень крупного. В Нижнем он поселился, тоже отбыв срок ссылки.

Потом шел Соловьев — председатель земской управы, человек очень неглупый и честный, но чрезвычайно осторожный. Дальше к тесному кругу наших друзей принадлежали дядины помощники по статистике, молодые люди, окончившие Московский университет или Тимирязевскую академию.

Все они, приезжая в Нижний, приходили знакомиться с дядей и получали от него не только указания по работе, но и всяческие житейские советы и приглашения почаще бывать у нас. Дядя умел так ободрить их, так приветливо и весело встретить, что они сразу чувствовали себя в чужом городе, как на родине, а в нашей семье, как в родном доме.

Тетя при всем своем сдержанном и замкнутом характере одной своей тихой, ласковой улыбкой ободряла людей больше, чем иной человек целой приветственной речью.

Я хорошо помню приезд почти каждого из дядиных статистиков.

Один из них, Ярослав Григорьевич Сипович, кавказец, окончивший Петровско-Разумовскую академию, приехал, когда дядя был на работе в уезде, а тетя ушла куда-то по делу. Дома оставались только тетя Маша и я.