Повесть моей жизни. Воспоминания. 1880 - 1909

Надо было ехать 25 верст, а может быть, и больше — версты никто не мерил — по пыльной дороге среди полей в крайне неудобной долгуше, где даже не к чему прислониться спиной.

Чтоб не загнать лошадей по жаре, расчетливый хозяин отправлял нас глубокой ночью, по холодку. Приезжали мы до рассвета и ожидали на открытой пристани пароход, время прихода которого было совершенно неопределенно. Позже там появилась гостиница, но пребывание в ней, только осложняло наш путь. Когда с пристани раздавался свисток, приходилось спешно собирать багаж и мчаться бегом к причалу. А пароход оказывался буксирным или крупным, не останавливающимся у мелких пристаней.

Но нас этот переполох именно и привлекал. Нравилось не спать ночь, ехать в долгуше, слушать заливистый свист Алексея, есть в непоказанное время сладкие пирожки, ватрушки, разрывать руками цыплят, обмакивая косточки в фунтики с солью. Даже дремать на бунтах каната в предрассветный час, а потом забираться в сонный пароход, где все каюты заняты, и досыпать на диванах в рубке, а утром пить чай с обязательным ломтиком лимона и остатками домашних подорожников — все доставляло неизъяснимое удовольствие.

Только на подъезде к Казани портила настроение мысль о нудном молебне в гимназии 15 августа и наскучивших уроках с 16-го.

Мне, впрочем, это долго еще не грозило. Я училась дома с тетей и, хотя я была и капризна, и непослушна, я все-таки любила занятия с ней, так она умела интересно вести их.

Дядина жизнь в Казани была очень наполнена и статистикой, и литературной работой, но с местным обществом и он, и тетя как-то мало сходились. Главный интерес их жизни сосредоточивался все же в Петербурге.

Они поддерживали с ним постоянную связь, хотя к этому времени близких людей, кроме родственников, там оставалось очень мало. Большинство было или выслано, или арестовано и сидело по тюрьмам.

Большое горе причинил им арест в 82-м году дядиного воспитанника, юноши Вани Емельянова. Он жил в семье дяди с 10 лет. К моменту дядиной ссылки он окончил реальное училище и был послан в Бельгию в высшую техническую школу. Дядя долго ничего не знал о его дальнейшей судьбе. Я расскажу о нем дальше.

Молодые Анненские. Два полюса.

П. Н. Ткачев. Судьба Вани Емельянова

В 70-е годы в семье дяди жило одновременно несколько подростков.

Отец дяди, Федор Николаевич Анненский, был долгое время омским вице-губернатором, поэтому-то его старший сын Николай и воспитывался в кадетском корпусе. Выйдя в отставку, Ф. Н. Анненский вернулся в Петербург и занялся какими-то финансовыми аферами. Но, видимо, он не обладал нужными талантами и скоро безнадежно разорился. Старшему сыну пришлось содержать его многочисленную семью.

Всех детей у него было двенадцать, но к тому времени оставалось шестеро — два сына — старший и младший — и четыре дочери. Две из них были уже замужем, а троих младших — младшего брата Иннокентия и двух сестер, учившихся в одной из вновь открытых гимназий, когда отец разорился, дядя взял к себе, чтобы дать им возможность получить образование.

Чтобы прокормить большую семью и, кроме того, содержать родителей и помогать тетиной матери-вдове, — и тете, и дяде приходилось много работать.

Когда они поженились — против воли родителей, они ведь были двоюродные брат и сестра, — у них ничего не было, дядя даже еще не выдержал кандидатских экзаменов и держал их, уже живя с тетей в крошечной квартирке на пятом этаже. Тетя рассказывала, что она очень волновалась, ожидая дядю с экзамена, но когда все сходило хорошо — а оно всякий раз сходило хорошо, — она успокаивалась раньше, чем он входил в дверь. Поднимаясь по лестнице, он во весь голос пел арию Сабинина из «Жизни за царя»:

Ах, когда же с поля чести Русский витязь молодой Без удалой доброй вести Возвращается домой!

Но, окончив университет, дядя очень быстро поступил на службу, и, когда его отец разорился, он уже служил в Государственном контроле, а по вечерам писал статьи в журналы.

Тетя сначала давала уроки в том пансионе, который они с сестрой окончили, потом открыла собственную школу для начинающих. Правда, школа эта просуществовала недолго — новые педагогические методы, отрицание наказаний и т. п. не встретили сочувствия родителей, и школу пришлось закрыть. Тетя стала брать на дом пансионеров и, кроме того, занималась переводами и переработками иностранных книг, так как прекрасно знала три языка. Одна из ее первых переработок, предложенных ей В. В. Лесевичем, был знаменитый Робинзон Крузо. Переработка оказалась настолько удачной, что Лесевич стал уговаривать ее попробовать свои силы на самостоятельной работе для детей старшего возраста. Ее повести пользовались тогда большой популярностью. Помню, когда я поступила на Курсы, многие мои сверстницы рассказывали мне, как они увлекались ее книгами. Начала она писать еще до моего рождения, но продолжала и когда я стала подрастать, в Казани.

Повести ее были совсем не похожи на ложно-сентиментальную детскую литературу того времени. Они были очень интересные, правдивые, серьезные и, по большей части, грустные. Я обливалась слезами, читая их еще в рукописях, и как я гордилась ею!

Несмотря на довольно стесненные обстоятельства, в сборной дядиной семье жилось дружно и весело. Все дети-подростки, и свои, и чужие, горячо любили свою молоденькую воспитательницу и обожали дядю, всюду вносившего оживление и веселье и подходившего к детям непосредственно, без всякой «педагогики», относясь к ней подозрительно.

Меня еще не было в этой семье, когда она была наиболее многолюдной — в первой половине 70-х годов. Но со слов многочисленных и дядей, и тетей я хорошо знала ее обитателей и склад семейной жизни.

Общий тон был дружный, любовный, но совершенно чуждый всякой сентиментальности. Молодые Анненские, особенно оба брата, старший и младший и сестра Мария Федоровна, обладали сатирической жилкой и стихотворным дарованием. Они постоянно писали шуточные стихотворения друг на друга и на других временных обитателей своей квартиры.

Александра Никитична была их общей поверенной и даже пыталась направлять их первые, часто неудачные романтические увлечения, а узнававшие о них братья и сестры помогали тете, вышучивая героев этих романов. Впрочем, иногда героиня, несмотря на все старания, оставалась верна своему «предмету».

Общее неодобрение всей молодежи вызвал роман старшей сестры, Наталии Федоровны. Трудно было поверить, что она одной крови со всеми Анненскими, настолько чужды им были ее устремления. Первой заботой молоденькой Наташи — было выйти замуж за состоятельного человека. Среди знакомых, посещавших Анненских, таковых не имелось, и она остановила свой выбор на молодом купчике, случайно встретившись с ним на пароходе. Злоязычная Мария Федоровна уверяла, будто, сведя с ним знакомство, Наталья сразу решила — «быть бычку на веревочке». И он, действительно, попался «на веревочку», хотя сестры и братья всячески вышучивали ее матримониальный план.

В шутливой пьеске, где фигурировала вся молодежь, избранник старшей сестры выступал с куплетами:

— Я пуще лабаза Наташу люблю…

А она подхватывала:

— Вот платье из газа И мой тюрлюрлю!

Судьба этой старшей из молодых Анненских оказалась довольно печальной и напоминала сказку Андерсена «Уж, что муженек ни сделает, то и ладно». Не обладая никакими коммерческими талантами, она, тем не менее, желала руководить влюбленным в нее мужем и постоянно побуждала его менять свою деятельность на казавшиеся ей более выгодные предприятия.

Лабаз она убедила его поменять на чулочную мастерскую, чулочную — на молочную мызу, мызу — на дачи в Парголово. Все предприятия оказывались неудачными и ликвидировались накануне разорения. Дачи тоже были проданы. Остался наличный капитал, очень небольшой и быстро растаявший. Так что кончала она жизнь в крайней бедности при поддержке брата. При этом в ней была какая-то странная страсть к самоуничижению, что-то напоминающее типы Достоевского. Когда ей приходилось жить очень стесненно, она ни за что не хотела устроиться сколько-нибудь прилично и с каким-то сладострастием рассказывала, что через ее комнату должны проходить ломовые извозчики.

Младшую сестру, Любовь Федоровну, тете удалось устроить много удачнее. Она отличалась с ранней юности бесконечным добродушием и неисчерпаемым легкомыслием. Она рано поступила на службу на телеграф, и сестра утверждала, что, получив жалование, она нанимала извозчика и велела ему:

— Извозчик, вези меня на двугривенный!

Это и был ее кутеж.

Сердце ее отличалось любвеобилием и не особенной разборчивостью. Молоденький, чуждый всякой культуры офицерик — вот герой ее первого романа.

В семейной пьеске он выступал с куплетами:

— В голове моей так пусто, Что в ней слышен звон порой…

На что Любовь Федоровна отвечала:

— И в моей не очень густо Что ж такое, милый мой.

Но Александра Никитична решила направить в другую сторону интерес своей легкомысленной кузины.

За Любочкой одновременно ухаживал серьезный молодой человек, француз по происхождению, но получавший образование в Петербурге. Тетя стала расхваливать его Любе и достигла цели. Деникер (так звали француза) одержал верх над офицером и увез молоденькую невесту в Париж. Он сделал крупную ученую карьеру, став академиком и директором Ботанического сада. Любовь Федоровна впоследствии превратилась в типичную парижанку, экономную и расчетливую. Она совершенно забыла традиции своей семьи и почти разучилась русскому языку.

Сама Мария Федоровна тоже не избежала «семейного издевательства». Она не была красива и отличалась в молодости исключительной худобой.

Дразнили ее молодым доктором из хохлов, без практики, который жаловался на свою судьбу:

— Раз пришел я в лечебницу, Да потом и каюсь. Увидал там жердь-девицу, Да по ней и маюсь.

О ней же кто-то пел:

— В карете пара вороная Вас мчит в наряде дорогом, А Юрий, юностью пленяя, Ходил на практику пешком.

Соответствовало действительности только последнее; остальное плод чистой фантазии: ни кареты, ни пары, ни дорогого наряда у жердь-девицы никогда не бывало.

Вышла она замуж по страсти, очень неудачно, похоронив в замужестве свою незаурядную даровитость и задатки несомненного литературного и педагогического таланта. Все ее ученики обожали ее. Я с детства помню ее замечательно талантливые и остроумные рассказы.

Старшего брата тоже не щадила семейная муза.

Мне помнится только начало посвященной ему оды:

День великий, день рождения                                 Николая Анненски. Предвкушает наслажденье                                 Анатолий фон Леннски.

Младший, Иннокентий, давал не меньше пищи для шуток. В особенности доставалось его ранним поэтическим опытам. Он пытался скрывать их, но в маленькой тесной квартирке это было нелегко, и сестры скоро обнаружили у него любимый плод его раннего вдохновения, длинную патетическую поэму «Магали».

Мария Федоровна уверяла, что в ней был такой стих: «Бог шлет с небес ей сладостную фигу».

Можно себе представить, сколько шуток это породило.

Мария Федоровна написала стихотворную пародию, изображавшую печальную судьбу злополучной «Магали» в петербургских редакциях.

Юный поэт будто бы тщетно носил ее из редакции в редакцию. В действительности он не только не помышлял ее печатать, но сам впоследствии, к сожалению, уничтожил.

Невзирая на это, жестокая сестра описывала, как автор «глушит» редактора чтением своей бесконечной поэмы.

«Магали — моя отрада!» — взывает он, а безжалостный редактор прерывает: «Нам не надо! Нам не надо!»

Увлеченный автор не слушает: «Магали — мой голубочек!» — продолжает он. «Ну, проваливай, дружочек!» — решительно выпроваживает поэта редактор.

Эти стихотворные перепалки нисколько не портили отношений молодых Анненских.

Обоих братьев, хотя жизненные интересы далеко развели их впоследствии, и сестру Марию Федоровну до самой их смерти связывала горячая братская любовь.

В 1874 году, когда я полуторагодовалым ребенком попала в эту семью, ставшую мне родной на всю жизнь, она уже была не так многолюдна. Сестры дяди уже вышли замуж, и на его попечении оставалось в ту пору только два мальчика — его младший брат, подросток Иннокентий и буквально подкинутый ему, абсолютно чужой мальчик Ваня Емельянов.

Отец привез его из глубины Бессарабских степей, чтобы отдать в Петербурге в реальное училище. От кого-то он узнал, что у дяди жили иногда пансионеры, и буквально умолил его взять к себе мальчика и отдать в училище, обещая платить и за содержание, и за учение. Дядя с трудом согласился. Из нужды он уже тогда выбился, а мальчик требовал больших хлопот, так как был совершенно недисциплинирован и очень слабо подготовлен.

Вскоре после того Емельянов-отец умер, и мальчик остался всецело на дядином попечении. Предположение, что двух мальчиков, уже подготовленного Кеню и десятилетнего Ваню можно будет в какой-то мере объединить, поручив Кене некоторые занятия с Ваней, оказались совершенно невыполнимыми.

Трудно себе представить более полярные противоположности, чем эти два мальчика, старший и младший. Один, Ваня Емельянов, — первобытное дитя природы, чуждое малейших зачатков цивилизации. Ученье давалось ему туго и абсолютно не влекло. Дяде стоило больших трудов подготовить его к первому классу. Особенно не давался Ване так называемый «Закон Божий». Он ненавидел краткий учебник «Священной истории», по которому необходимо было сдать вступительный экзамен.

Семья жила на даче, и дядя, по возвращении со службы, спрашивал обоих мальчиков заданные уроки. Иннокентий все и всегда знал безошибочно, Ваня — очень плохо. Однажды Ваня заявил дяде, что не мог приготовить урока, так как книги нет — исчезла. Поискали, поискали, да так и не нашли. На другой день дядя купил в городе и привез новый учебник.

— Ну, вот, готовь к завтрашнему дню свой урок, — сказал он Ване.

Мальчик с отчаянием посмотрел на ненавистную книгу.

— Как! — вскричал он, — Разве есть другая такая же? Я думал, что нет. Я закопал ту в саду.

Выучив кое-как урок, чтобы не огорчать дядю, в которого он сразу влюбился, он пропадал целыми днями, бог знает где. Тетя рассказывала мне потом, что никогда не была за него спокойна и мечтала об одном, чтоб, когда его принесут домой, у него была сломана только рука или нога, а не голова.

Но судьба как-то хранила его, и он лишь выбил стрелой глаз какому-то мальчику, за что у дяди были большие неприятности.

С годами активность Емельянова приняла другие формы. Из любви к дяде Ваня сумел заставить себя учиться в школе, хотя и считал это совершенно излишним. Его рано увлекла революционная романтика, и в старших классах он вошел в один из революционных кружков учащейся молодежи.

А рядом с этим буйным выходцем из диких степей, в той же семье, рос и развивался такой утонченный цветок городской цивилизации, как юный Иннокентий Анненский. Чуть не с младенчества он жил среди книг и книгами. Знакомые с его поэзией, может быть, вспомнят его стихотворение «Сестре», посвященное А. Н. Анненской и говорящее о том времени, когда ему было не больше 5–6 лет. В те годы их семья только что приехавшая из Сибири, где родился Иннокентий, еще благоденствовала, и воспитательницей у младших детей жила их двоюродная сестра А. Н. Ткачева, вышедшая потом замуж за Н. Ф. Анненского.

Поступив в гимназию, мальчик увлекся древними языками, потом греческой мифологией, греческой и римской историей и литературой. Античный мир обладал для него особым очарованием, и он вскоре ушел в него с головой.

Естественно, что двух мальчиков, с такими различными интересами, все отталкивало друг от друга. Каждый из них презирал все, чем исключительно жил другой. Да и разница в возрасте между ними была 4–5 лет. Ваня смеялся над всеми вообще книгами. Иннокентий постоянно боялся, как бы Ваня не забросил куда-нибудь какое-нибудь из его книжных сокровищ. Он считал своего случайного сожителя круглым дураком и сторонился его, как зачумленного. Это было, конечно, неверно. Ваня вовсе не был глуп от природы. Но книжная мудрость оставляла его совершенно равнодушным.

Неизбежные постоянные встречи за одним столом только раздражали обоих и еще дальше отталкивали друг от друга.

Когда тетя взяла меня к себе, я была еще слишком мала и ничего не понимала. В 3–4 года меня стал очень привлекать Ваня. Он охотно возился со мной, вырезая мне то свистульки, то дудочки или устраивая лук и стрелы. Иннокентий в 15–16 лет просто не замечал вертевшегося под ногами ребенка.

Правда, иногда Ваня дразнил меня:

— Смотри, Таня, я скажу сейчас твоей кукле «Счезни», и она исчезнет.

Я с ужасом кричала:

— Нет, Ванечка, милый, не говори, пожалуйста, не говори!

Тетя вмешивалась:

— Да пусть он скажет, Таня, а мы посмотрим, что будет.

Но я никогда не решалась на такой рискованный опыт, и репутация чудотворца оставалась незыблемой.

Несмотря на поддразниванием любила Ваню больше, чем своего молодого дядю Кеню. Ребенку важней всего, когда на него обращают внимание, занимаются с ним, а для Иннокентия это было слишком скучно. Прошло много лет, прежде чем мы с ним наново познакомились, и я сумела оценить его.

Дядю в ту пору ежегодно командировали за границу на проходившие там международные статистические конгрессы. Тетя ездила с ним и брала с собой меня. Толь-ко повзрослев, я поняла, какая это была жертва с ее стороны, а особенно со стороны дяди. Таскать с собой повсюду довольно-таки капризного трех, четырех, пятилетнего ребенка — весьма сомнительное удовольствие. Но, взяв меня в дочки, тетя не хотела надолго расставаться со мной и оставлять меня на чужих руках, а дядя абсолютно не мог жить без тети. Потом мне было даже обидно, какие дивные места я видела в раннем детстве, не воспринимая их красоту.

Как-то в Тироле мне был обещан пряник, если я не буду капризничать при восхождении на какую-то гору.

Я шла беспрекословно.

Дядя спросил меня:

— Таня, ты, кажется, за пряник на Монблан взойдешь.

— Я за пряник на любую гадость взойду, — мрачно ответила я и, поднявшись на вершину, демонстративно села спиной к виду, грызя свой пряник.

Иногда, впрочем, мои капризы оказывались для них выгодными.

Когда им хотелось остаться одним в купе, дядя нарочно дразнил меня перед станцией и во время остановки высовывал в окно мою ревущую физиономию. Пассажиры старательно обходили наше купе.

Но, как я позже вспоминала, дядя с тетей относились удивительно терпимо к причиняемым мною неудобствам. Дядя со своим неистощимым добродушием ограничивался шутками:

— В Винтимилье у нашей Тани все винты развинтились. Уедем — пройдет.

Тетя иногда удивлялась моему равнодушию к красотам природы. Однажды, идя со мной по берегу Средиземного моря, ее возмутило, что я как будто не замечаю безграничного лазурного простора. Но дядя наклонился ко мне, и оказалось: за парапетом, тянувшимся вдоль всего берега, моря просто не видно.

Наибольшее впечатление на меня произвели раскопки в Помпее: на том месте, где я стояла, выкопали прелестный столик с мозаикой на столешнице. Но все же выше всего за границей я оценила фруктовый компот, который мне заказывали в ресторанах. Ничем нельзя было так меня напугать, как, спросить счет прежде, чем дело доходило до компота.

В Париже дядя с тетей встретились со своими родственниками — дядиной сестрой, Л. Ф. Даникер и с ее ученым мужем, с которыми их соединяли только родственные отношения, и с тетиным братом, Петром Никитичем Ткачевым, эмигрировавшем в 1874 году. Тогда его выслали из Петербурга в «свое именье», Сивцево, Псковской губернии. Это маленькое имение, принадлежавшее, конечно, не ему, а его матери, не давало никакого дохода, так что ее дети, едва выйдя из детского возраста, должны были содержать не только себя, но и мать.

Но для Петра Никитича имение сослужило большую службу. Он был человеком дядиного склада, веселым, общительным, остроумным, не любившим одиночества. Он быстро свел знакомство с соседними помещиками и с исправником. Проводил с ними вечера, играл в карты, сделался душой местного общества, и все соседи наперерыв приглашали его к себе. А невеста его, Дементьева, тем временем уехала за границу, благо граница проходила недалеко от Сивцева. Получив известие, что она благополучно перебралась через границу, Ткачев решил сделать такую же попытку. Тут, кстати, подошли чьи-то именины, был большой съезд, приехал и исправник на своей прекрасной тройке.

Когда гости изрядно выпили и прислуга тоже, Ткачев незаметно вышел во двор, сел на исправницкую тройку, выехал за ворота и погнал лошадей.

Прежде чем его хватились, он был уже далеко. Узнав, что он уехал на исправницких лошадях, оставив ему своих, приняли это за остроумную шутку. Только на другой день, когда он не появился ни у исправника, ни у себя дома, простодушные провинциалы догадались, что дело не ладно. Но было уже поздно. Он также благополучно переправился через границу и условной телеграммой дал знать родным в Петербург, что побег сошел удачно.

Ткачев в Россию не вернулся. В эмиграции он играл видную роль, издавал газету «Набат», где полемизировал с более умеренной газетой «Вперед» П. Л. Лаврова.