Повесть моей жизни. Воспоминания. 1880 - 1909

Он оказался очень красивым молодым кавказцем, только с русыми волосами и серыми глазами. Пробыв четыре года в Москве в академии, он умудрился сохранить кавказскую непосредственность, соединенную с крайней юношеской застенчивостью. Мы с тетей употребили массу усилий, чтобы его ободрить, но это нам плохо удавалось, и он только еще больше смущался.

Мне кажется, если бы я была одна, я, несмотря на свою молодость, скорее сговорилась бы с ним. Но стоило мне взглянуть на тетю, я замечала насмешливые искорки в ее глазах, и мне приходилось думать только о том, чтобы самой не рассмеяться. Ничего смешного в нем не было, разве что некоторые неправильности языка.

— Хорошо ли доехали из Москвы? — приветливо спрашивала тетя.

— Ничэго, харашо. Только в вагоне все были набиты битками.

Я не смотрела на тетю Машу и надеялась, что она не заметила этой обмолвки.

Но она, конечно, отметила ее, и долгое время мы с ней не могли заговорить об этом милом юноше, чтобы не вспомнить, как он ехал в вагоне, где все были набиты битками.

Слава Богу, сам он не заметил своей обмолвки и скоро стал, как и все, чувствовать себя у нас, как дома. Я до сих пор отчетливо помню слегка гортанные звуки его голоса и мягкие, немного кошачьи движения.

К несчастью, он вывез с Кавказа не только гортанный голос, но и кавказскую лихорадку, которая в несколько лет скосила этого милого, привлекательного юношу.

Совершенно другое впечатление производил могучий сибиряк В., точно вытесанный целиком из сибирской сосны не слишком умелым сибирским плотником. Он подкупал всех своим неисчерпаемым добродушием и прекрасным умением петь сибирские песни.

В особенности неподражаемо пел он свою любимую песню:

Раз сибирский генерал Станового распекал…

При ее звуках мне невольно вспоминается мощная фигура этого простодушного сибиряка.

Дядя считал наиболее ценным помощником маленького сухощавого петровца Осипа Эдуардовича Шмидта. Ему он передал заведывание статистическим бюро, когда сам уехал в Петербург.

Осип Эдуардович при чрезвычайно маленьком росте и худобе отличался огромным носом. Дядя говорил, что, если Осипа Эдуардовича куда-нибудь приглашали, то нос его приходил накануне.

При этом Шмидт был крайне щепетильным и обидчивым. В особенности обижало его, когда по рассеянности путали его имя и вместо Осипа Эдуардовича, называли Эдуардом Осиповичем. Один молодой присяжный поверенный именно так и нажил себе в нем непримиримого врага. Шмидт в отместку неизменно и подчеркнуто называл его Робертом Георгиевичем вместо Георгия Робертовича, думая, что наносит ему тем тяжкую обиду.

Одно из самых ярких воспоминаний оставил во мне дядин сотрудник К., несколько более взрослый, чем вся эта молодежь. Он тоже окончил Петровскую академию, но раньше. Будучи убежденным толстовцем, после окончания академии вместе со своим другом, тоже толстовцем, он поселился на Кавказе, чтобы жить трудами своих рук.

Этот друг, по отзывам всех, знавших его, был человеком чрезвычайно честным и требовательным к себе. Несколькими годами ранее он встретился с женщиной, так поразившей его, что, несмотря на свое искреннее толстовство, он без памяти влюбился. И хотя женщина была замужем и имела сына, он увез ее от мужа и стал жить с ней вместе.

Судьбе было угодно заставить К. испытать ту же участь. Поселившись вместе со своим другом и его женой, он точно так же беззаветно влюбился в эту женщину, и тоже, несмотря на искреннюю дружбу с ее мужем, не смог противостоять соблазну, и увез от него жену, как тот, в свою очередь, увез ее от ее первого мужа.

Дяде рекомендовали К. как прекрасного работника, ищущего в данное время работу. Дядя пригласил его. Не помню как, но его романтическая история предшествовала появлению его в Нижнем.

Там жил тогда сын его жены от первого брака, студент, высланный в Нижний из Москвы.

Легко себе представить, с каким интересом мы, женская молодежь, ждали появления в Нижнем этой романтической пары.

При первом взгляде на К., каждый поручился бы, что это воплощенная честность и прямодушие.

Со смуглого, покрытого несходящим кавказским загаром лица, смотрели такие младенчески ясные голубые глаза, каких мне никогда больше не случилось увидеть на мужском лице.

Всякий, без малейшего колебания, вверил бы ему самое свое драгоценное сокровище. И действительно, во всех случаях, кроме того, о котором я упомянула, он бы не ошибся.

Как работник он тоже оказался безукоризненным.

Надо сознаться, нас это интересовало гораздо меньше. Но вот «Кавказская Тамара», завлекшая в свои сети трех серьезных и глубоко порядочных мужчин, заинтриговала нас исключительно.

Впервые встретившись с нею, мы были просто чрезвычайно изумлены.

Представьте себе немолодую женщину, одетую, как одевались тогда мещанки, в гладкую ситцевую юбку и широкую ситцевую кофту, с жидкими волосами, причесанными гладко на пробор, с небольшими серыми глазами и незначительными чертами лица. При встрече с ней никому бы и в голову не пришел вопрос, красива ли она.

Прошло несколько месяцев, прежде чем ее тайна немного приоткрылась.

Она ждала ребенка. По законам того времени, с кем бы женщина ни жила, пусть и совершенно открыто, родившийся у нее ребенок записывался за ее законным мужем.

Этого ни она, ни ее фактический муж, ни в коем случае допустить не хотели.

И вот, что они придумали.

Когда подошел срок, она попросила мужа уйти из дома и не возвращаться до тех пор, пока она не выставит на окно свечу.

Наступили роды. Она проделала все совершенно одна. Затем она вымылась, вымыла ребенка, убрала квартиру, даже вымыла пол. Запеленала ребенка, положила в корзиночку и вынесла на крыльцо. Только после этого она поставила свечу на окно.

Вернувшийся муж пошел в полицию и заявил, что ему подкинули ребенка. Он желает взять его и законно усыновить.

Явился полицейский, вошел в квартиру, где, конечно, ничего подозрительного не заметил, и тут же составил акт. Новорожденный младенец, девочка, был узаконен, как дочь своего приемного отца, получив его фамилию.

Крестила девочку моя тетя.

Мне думается, что именно в этой железной силе воли и заключалась разгадка той власти, какой неизменно подчинялись сталкивавшиеся с ней более слабые мужчины.

Тетя долго следила за участью своей крестницы. Отец ее, к несчастью, довольно скоро умер. Мать не надолго пережила его. Некоторое время Аня, по желанию матери, оставалась на Кавказе. Когда мы переехали из Нижнего, то, к сожалению, потеряли ее из виду.

Ее старший брат умер от кровотечения из носа, еще в бытность нашу в Нижнем. У него оказалась гемофилия, как у цесаревича, сына Николая II. Быть может, если бы ему возложил руку на голову какой-нибудь гипнотизер типа Распутина, не раз останавливавший кровотечение у цесаревича именно наложением руки ему на голову, он бы на этот раз и выздоровел. Но никакого Распутина в Нижнем не оказалось, и юноша постепенно угас.

Я навещала его в больнице и помню это красивое юношеское лицо, не бледное, а именно белое, как бумага. Страшно было смотреть, как капля за каплей, медленно, но неуклонно вытекала из него жизнь.

Медицина в то время не знала средств против этой страшной, но, по счастью, редкой болезни.

Кружки молодежи.

Приезд московских студентов.

Споры между народниками и марксистами

В первые годы пребывания в Нижнем я не входила в круг жизни взрослых, хотя родственные отношения с семьей Короленок распространялись, конечно, и на меня. Владимир Галактионович называл себя моим содядюшкой. Он так и надписал свою первую книгу Сибирских рассказов, подаренную лично мне к моей бесконечной гордости.

Единственный человек, признававший меня взрослой и начавший называть меня по имени и отчеству, — к моему большому смущению, был мой будущий муж, Ангел Иванович Богданович.

Он был выслан в Нижний к матери после исключения из Киевского университета и привлечения к делу подпольной организации, разбиравшемуся в военном суде. Против всякого ожидания Богданович был оправдан военным судом, хотя это было в годы жестокой реакции, пожалуй, наиболее жестокой именно в Киеве. Единственным пунктом обвинения были найденные у него при обыске 23 запятые из типографского шрифта, выкраденного, по подозрению, из какой-то гласной типографии для организации нелегальной типографии.

На суде Богданович произнес речь, которая произвела даже на военных судей такое впечатление, что они вынесли ему оправдательный приговор. В основу его речи были положены преступные запятые.

Я впоследствии была несколько удивлена, узнав об ораторской победе моего мужа. Он не любил говорить публично, никогда, ни на каких собраниях не выступал и, насколько я могу судить, красноречием не обладал.

В Нижнем он жил с Короленками, так что я сразу познакомилась с ним. Я, конечно, стеснялась его, как всех мало знакомых взрослых и смущалась, когда он заговаривал со мной. Впрочем, это случалось редко, он был замкнутым и мало разговорчивым человеком. Но в то же время, он принадлежал к распространенному тогда типу развивателей. С ними мне до тех пор еще не приходилось сталкиваться. Однажды, на каких-то именинах у Короленок была небольшая выпивка. Ангел Иванович, вообще совершенно не пивший, от двух-трех рюмок пришел в некоторое возбуждение, и язык его развязался. Его охватил развивательский жар, а объектом своей пропаганды он избрал меня. Он стал развивать мне теорию неизбежности борьбы между отцами и детьми. Я еще не читала тогда «Отцов и детей» Тургенева, но самая мысль показалась мне чрезвычайно странной. Мои «отцы» были для меня всегда такими высокими образцами всего лучшего, что я не представляла себе, из-за чего я могла бы с ними бороться. Единственное, в чем я была с ними до тех пор не согласна, это религиозный вопрос. Но я инстинктивно чувствовала, что дело идет не об этом, и что в этой области мой собеседник будет, наверное, не на моей стороне. «Отцы», в данном случае дядя, тетя и Владимир Галактионович, тихонько пересмеивались, слыша краем уха эту пропаганду, но не вмешивались. Они понимали, что с развивателями мне неизбежно придется столкнуться, и надо понемногу начинать самой разбираться в вопросах, волновавших тогдашнюю молодежь, хотя для меня, в 14 лет, это было, пожалуй, еще рановато.

Впрочем, на этом развивательские попытки Ангела Ивановича прекратились. Должно быть, почва показалась ему не слишком благодарной, а без некоторого возбуждения он не чувствовал необходимого жара. Наше неожиданное знакомство надолго прервалось.

Все мои интересы в тот период были связаны с гимназией. Нижегородская гимназия понравилась мне куда больше, чем Казанская. Тут я сразу тесно сблизилась с несколькими подругами. Связь эта продолжалась и по окончании гимназии. Подруги стали часто бывать у меня дома и скоро полюбили тетю и, по обыкновению, были очарованы дядей.

Мы увлекались литературой, много читали, и порознь, и вместе. Кроме классиков — Толстого, Тургенева (я поняла теперь, о каких «отцах» говорил Богданович), нам начали попадаться так называемые тенденциозные романы, например «Что делать?» Чернышевского, «Шаг за шагом» Омулевского, «Знамение времени» Мордовцева. Нас заинтересовали общественные и политические вопросы.

К концу шестого класса в наш гимназический кружок попытался проникнуть развиватель, молодой поэт из семинаристов. Но нам самим хотелось разобраться в разных вопросах, а не глотать разжеванную пищу. В то же время мы сознавали, что как-то отстали, что гимназисты больше нас читали и лучше разбираются в прочитанном. Вот если бы устроить кружок вместе с гимназистами! Но, как назло, ни у одной из нас не было братьев-гимназистов и даже ни одного знакомого гимназиста. Только у одной девочки бывал дома репетитор ее младшего брата, гимназист-восьмиклассник, но она сама не была с ним знакома. Мы коллективно написали ему письмо, предлагая устроить совместный кружок самообразования и, если у них в классе найдутся желающие, придти для переговоров ко мне. У меня одной была отдельная маленькая комната.

От дяди с тетей мы не скрывали нашего замысла. С большим волнением мы, пять гимназисток седьмого класса, ждали прихода гимназистов-восьмиклассников.

Их тогда пришло трое, но всех желающих тоже было пятеро. Как мы и думали, гимназисты оказались гораздо начитаннее нас и посвященнее в дела и интересы учащейся молодежи. У некоторых были знакомые студенты, приезжавшие на каникулы в Нижний. Они охотно согласились устроить совместный кружок.

Наше предложение вызвало у них поначалу большое волнение. Они колебались, думая, что это только предлог для знакомства с целью заняться флиртом. Правда, некоторые ничего против этого не имели. Но они сразу поняли, увидев нас, что мы относимся к делу в высшей степени серьезно и о легкомыслии нет и речи.

Гимназисты вполне одобрили наше решение не приглашать руководителя, но выработать заранее программу занятий они считали необходимым. Мы все согласились не читать на кружке художественные произведения, это займет слишком много времени, их каждый должен прочитать самостоятельно. Сообща, мы будем читать только критические и публицистические статьи. На всякий случай, они принесли с собой, ходившие тогда по рукам, программы чтения для самообразования и для занятий в кружках. Решили начать с Белинского, потом Добролюбова, прочесть обязательные тогда «Исторические письма» Миртова (Лаврова), некоторые статьи Чернышевского, Писарева, хотя против него кое-кто возражал, Ткачева, Герцена и некоторые нелегальные брошюры, вроде «Четырех братьев», «Царя-голода» и письмо Цебриковой.

Словом, оппозиционное, пожалуй, даже революционное направление будущего кружка определилось сразу без особых обсуждений.

Собираться мы решили по субботам у меня.

Тетя с дядей не стесняли меня, наоборот, всячески помогали. Чтобы не мешать нам, каждую субботу они уходили на весь вечер или к Короленкам, или вместе с ними к кому-нибудь из знакомых. В нашем распоряжении оставались две комнаты — моя и находившийся рядом с ней небольшой дядин кабинет, куда нам приносили чай и бутерброды, заранее приготовленные тетей.

Первое время большинство моих подруг стеснялись, предоставляя высказываться гимназистам. Но понемногу втянулись и мы. Сначала я, привыкшая говорить с «большими», а затем и остальные.

Наиболее речистым был один красивый гимназист, предмет моего первого, очень кратковременного увлечения, играющий роль вожака класса.

К сожалению, этот начитанный, красивый юноша в моральном отношении оказался довольно низкопробным. В университете он был изобличен в антиобщественных и нетоварищеских поступках. Он исповедовался мне на каникулах, и я — сердце не камень — была склонна простить его. Но впоследствии он покатился по наклонной плоскости, и наше знакомство прервалось.

В память о нем у меня остался мой первый и едва ли не последний не вполне удачный стихотворный опыт, скрытый мною ото всех, кроме моей ближайшей подруги Оли Чачиной.

…Под руку медленно Шли мы вдвоем. Он говорил о страданьях народа И о тяжелой борьбе впереди, И о труде, и о многом другом. Он говорил… И так дивно звучали Мне вдохновенные речи его…

Пока длился наш кружок, он еще ни в чем не погрешил и казался нам будущим вождем и героем, конечно, революционным.

Как это ни странно, но, несмотря на постоянные встречи, даже помимо кружковых суббот, и на взаимный интерес и дружеские отношения между всеми, в нашем кружке не завязалось ни одного романа. Исключение составило только мое краткое увлечение, и то ограничившееся лишь взглядами и отдаленными намеками во время совместных игр или катаний на праздниках.

Очень уж все мы были серьезно настроены и смотрели на наш кружок, как на подготовку к важному общественному делу. Но характер этого дела, кроме только его общереволюционного настроения, был для нас самих не ясен.

Наши разговоры носили народническую окраску, но такую неопределенную, что при первых серьезных возражениях она могла легко слинять. Это и случилось с большинством из нас довольно скоро, с теми, конечно, кто не отошел вообще от юношеских увлечений, и кого не затянула обывательская тина.

Пришла весна, и наши товарищи стали собираться в университет, но их престиж к этому времени значительно померк.

Их сменили новые герои.

В Москве в это время произошли студенческие волнения. Многих студентов исключили из университета и административно выслали.

Слухи о нижегородской интеллигенции доходили и до Москвы, и некоторые исключенные студенты выбрали Нижний своим временным местожительством.

Для Нижнего это было крупным событием.

До тех пор туда приезжали на каникулы только свои бывшие гимназисты. А тут явились новые, притом исключенные, с ореолом пострадавших политических борцов.

Гимназистки взволновались чрезвычайно. Мы ведь были единственными представительницами женской учащейся молодежи и чувствовали, что на безрыбье и нас могут заметить студенты. Была в Нижнем и одна курсистка с фельдшерских курсов, знакомая с некоторыми из наехавших студентов. Мы тоже ее знали, и она-то познакомила нас с ними.

Это было на страстной неделе. Всякие сборища в такие, отмечаемые всеми православными дни, строго запрещались традицией. Но… ждать ни мы, ни они были не в состоянии. Кроме того, мы боялись скомпрометировать себя, показавшись в глазах студентов религиозными. Лично мой религиозный кризис уже миновал, и я считала себя атеисткой.

Начались поиски помещения для вечеринки, какое соблазнительное слово, в четверг, на страстной неделе. Это всех хозяев приводило в ужас. Наконец, нашлась довольно большая низкая комната, где жили знакомые фельдшерицы. На них хозяева давно махнули рукой — все равно отпетые.

К нашему удивлению, студенты настаивали на приглашении Анненского и Короленко. О них они слышали в Москве и очень интересовались их отношением к жгучим современным вопросам.

А мы-то, глупые, не сумели оценить их, сторонились их, как «взрослых», доказывая тем, что сами себя считали детьми.

Помню, с каким трепетом собирались мы на эту первую настоящую студенческую вечеринку.

Здесь, на этой вечеринке, и вообще в этот период в Нижнем, я познакомилась с несколькими студентами, знакомство с которыми продолжалось и после моего переезда в Петербург.

Особенно сильное впечатление произвел на меня Леонид Борисович Красин, к которому в Нижний приехала его невеста Миловидова. Трудно было встретить более красивую и привлекательную пару. Оба высокие, стройные. Он — брюнет, она — шатенка. Казалось, природа специально создала их друг для друга.

При этом мы слыхали, что их не разделяют никакие принципиальные разногласия, что тогда казалось чрезвычайно существенным. Мы заранее рисовали картины их безоблачного счастья.

Приехав в Петербург, я довольно скоро встретилась с Миловидовой. Я считала неудобным спрашивать ее о Красине, но пребывала в уверенности, что он не замедлит присоединиться к ней.

Но он уехал на Кавказ, а Миловидова вышла замуж за Кудрявцева.

В чем тут было дело, я не знала, да и не старалась узнать. Я чувствовала только горькое разочарование и боль. Не такую, разумеется, как заинтересованные лица, но все же очень чувствительную.

Мои иллюзии разлетелись в прах. Я убедилась, что человеческие отношения гораздо сложнее, чем это кажется в 16 лет.

Несколько лет спустя Миловидова разошлась с Кудрявцевым, а еще через некоторое время вышла-таки замуж за Красина, не подозревая, конечно, какое удовлетворение доставила этим мне. Мы иногда встречались, но были не настолько близки, чтобы касаться таких интимных сторон жизни.

В ту же весну я познакомилась с Николаем Петровичем Ашешовым. Судьба не раз сводила меня с ним и впоследствии, во время моей журнальной работы, и я всегда встречала в нем доброго товарища.

Но его романтические дела мне тогда как-то не нравились. Он завел флирт с одной из наших одноклассниц, вышедшей из гимназии по окончании 6-го класса. Мне казалось, что флирт этот носил с обеих сторон явно несерьезный характер, а я к этому относилась крайне неодобрительно.

Однако, когда Ашешов получил разрешение продолжить университетское образование и уехал осенью в Москву, флиртовавшая с ним гимназистка поехала вслед за ним. А через некоторое время мы узнали, что они повенчались в Москве. Очевидно, дело было серьезнее, чем мы себе вообразили на том основании, что она не окончила гимназии.

Между тем мы сами вовсе не считали гимназический курс обязательным для получения общего образования.

И тем не менее наше чутье не обмануло нас, их брак не оказался прочным. Вскоре он распался, к счастью, без всяких трагедий.

Третий студент, с которым я тогда познакомилась, был Андрей Александрович Аргунов, чуть не единственный из приехавших студентов, оставшийся верным народничеству, тогда как огромное большинство пошло за вождями нового течения.

Мои подруги, уехавшие в Москву, поддерживали с Аргуновым дружеские отношения, но я в то время настолько отдалилась от народничества, что это повлияло и на охлаждение моих отношений с Аргуновым.

Кроме приезжих, на вечеринке собрались и некоторые нижегородские ссыльные. С ними мы тоже до сих пор не встречались. Пришли и дядя, и Владимир Галактионович.

Фельдшерица познакомила нас с несколькими студентами, не отказывавшимися просто поболтать с молоденькими девочками. Но большинство с презрением смотрели на желторотых гимназисток. Они были так же принципиальны, как мы сами. Их интересовали только принципиальные споры и мнения представителей другого поколения интеллигенции. Мы со страстным интересом прислушивались к завязавшимся спорам, и перед нами открывался целый новый мир. Оказывалось, что революционные стремления это еще далеко не все. Между различными направлениями революционеров целая пропасть, и они относятся друг к другу не только подозрительно, но некоторые даже враждебно, особенно молодежь. Наши «отцы», которых мы стеснялись, но в то же время ставили недосягаемо высоко, для этой молодежи действительно были «отцы», вроде стариков Кирсановых, отжившие, устаревшие народники, а мы-то считали, что название «народник» — величайшая честь.

Новое направление еще не определилось тогда вполне, намечались только его основные черты, и выяснилось оно главным образом на полемике с народниками. Причем всех, не соглашавшихся с новыми взглядами, московская молодежь стремилась свалить в одну кучу, окрестив народниками. Но даже я, при всей своей неподготовленности и наивности, знала, что и дядя, и Короленко относились к народникам крайне отрицательно.

Как же так? Почему их соединяют с теми прекраснодушными народническими писателями, которых они не признавали? Неужели за то, что и те, и другие стоят «за народ»? Это казалось нам какой-то непонятной ересью. А между тем непосредственный интерес влек нас к молодежи, проповедовавшей всегда самое новое, передовое.