Внутренний рассказчик. Как наука о мозге помогает сочинять захватывающие истории

1.9. Не только изменения

Итак, наша загадка разрешена. Мы обнаружили, с чего начинается история: с момента неожиданного изменения или с информационного пробела. А чаще всего с того и с другого одновременно. Все, что происходит с главным героем, одновременно происходит с читателем или со зрителем. Наше внимание заостряется. Мы устремляем его, как правило, на последствия драматических изменений, подобно кругам на воде расходящихся по истории с первой же строки в виде причин и следствий, логика взаимосвязи которых в достаточной мере замысловата, чтобы поддерживать в нас интерес. Формально все так и происходит, но на самом деле такое описание лишено необходимой глубины. Сторителлинг, безусловно, представляет собой нечто большее, нежели просто подобный механический процесс.

Похожее наблюдение делает рассказчик в начале классического фильма Хермана Манкевича и Орсона Уэллса «Гражданин Кейн». Фильм открывается моментом изменения и информационным пробелом: недавно скончался магнат Чарльз Фостер Кейн, в момент смерти выронив из своей руки стеклянный шар с заснеженным домиком и произнеся при этом единственное загадочное слово – rosebud (розовый бутон). Мы наблюдаем кинохронику, в которой зафиксированы события его семидесятилетней жизни, из которой узнаём, что он был знаменитой, но неоднозначной фигурой, был необычайно богат и одно время владел газетой The New York Daily Inquirer и возглавлял ее в качестве главного редактора. Его мать управляла пансионатом и сумела сколотить состояние, получив от задолжавшего за проживание постояльца документы на золотой рудник в Колорадо, который считался не представляющим никакой ценности. Кейн дважды был женат, дважды разведен, потерял сына и предпринял неудачную попытку сделать политическую карьеру, прежде чем умер в одиночестве в своем громадном, недостроенном и приходящем в упадок дворце, который, по словам рассказчика, «со времен пирамид был самым дорогим монументом, который человек когда-либо возводил для себя».

Кинохроника подходит к концу, и мы видим ее создателей – команду курящих журналистов, которые, как оказывается, только что завершили работу над сюжетом и ожидают комментариев своего главного редактора Ролстона. И Ролстон недоволен. «Недостаточно рассказать, что сделал человек, – говорит он своей команде. – Вы должны рассказать, каким он был… Чем он отличается от Форда? Или от Хёрста, если уж на то пошло? Или от обычного американца?»

Редактор Ролстон был прав (редакторы вообще ошибаются с раздражающей редкостью). Мы – гиперсоциальный вид с одомашненными мозгами, чья цель – контролировать людей вокруг нас. Мы ненасытно любознательны, что еще в раннем детстве проявляется в полчище вопросов, которые мы задаем о причинах всего на свете. Будучи одомашненным видом, мы бесконечно заинтересованы в том, что и почему происходит с другими. О чем они думают? Что замышляют? В кого они влюблены? Кого ненавидят? Какие хранят секреты? Что для них важно? Почему для них это важно? Они наши союзники? Они представляют угрозу? Почему они ведут себя настолько немыслимо, неразумно, непредсказуемо и опасно? Что вынудило одного из них возвести «величественный дворец удовольствий» на вершине рукотворной «частной горы», с самым большим зоопарком «со времен Ноя» и настолько необъятной «коллекцией всего на свете, что не хватило бы никакого времени ее описать»? Кто он такой на самом деле? Как он им стал?

Хорошие истории – это исследование условий человеческого существования[111], захватывающее путешествие в чужое сознание. Они рассказывают не столько об обстоятельствах, формирующих поверхность повествования, сколько о персонажах, преодолевающих эти обстоятельства. Эти персонажи, которых мы встречаем на первых же страницах, как правило, не идеальны. Отнюдь не их достижения дают им возможность совершать подвиги. И не победоносная улыбка привлекает нас в них. Дело в их недостатках.

Часть 2

Само несовершенство

2.0. Несовершенная личность; теория управления

Вам следует кое-что знать о господине Б. За ним следят сотрудники ФБР. Они тайно снимают на видео каждый его шаг, а затем монтируют отснятый материал и транслируют «Шоу господина Б.» на многомиллионную аудиторию. В жизнь господина Б. это вносит определенные неудобства. Он вынужден принимать душ в плавках и переодеваться, прикрываясь простыней. Он ненавидит общаться с другими, так как знает, что они просто актеры, нанятые ФБР. Разве он может им доверять? Доверять нельзя никому. Не имеет значения, сколько людей объяснит ему, что он заблуждается, господин Б. находит способ отклонить каждый аргумент, который ему приводят. Он знает, что он прав. Он чувствует, что он прав. Он видит подтверждения своей правоты повсюду.

Вам следует знать кое-что еще о господине Б. Он психически нездоров. Нормально функционирующая часть его мозга, по словам нейропсихолога Майкла Газзаниги, «пытается придать смысл отклонениям от нормы, происходящим в поврежденной части»[112]. Последняя наполняет «сознательный опыт господина Б. содержимым, значительно отличающимся от того, что мы привыкли считать нормальным, и тем не менее именно это содержимое формирует его реальность и снабжает данными, которые ему необходимо осмысливать».

История господина Б. об окружающем мире искажена ложными сигналами, создаваемыми неисправной областью его мозга, и потому глубоко ошибочна, как и его собственное представление о месте в ней. Ошибочна настолько, что он более не способен адекватно воспринимать окружающую обстановку и вынужден находиться в психиатрической клинике под присмотром врачей.

Господин Б., конечно, серьезно нездоров, но в чем-то не так уж и сильно отличается от нас. Контролируемую галлюцинацию, протекающую в безмолвии и мраке нашего черепа, которую мы воспринимаем как реальность, искажает ошибочная информация. Но поскольку мы не знаем ничего, кроме этой исковерканной реальности, – мы просто не можем понять, где что-то пошло не так. Когда нас уверяют, что наши действия неверны, неразумны или жестоки, мы ощущаем потребность найти способ отклонить всякий приведенный аргумент. Мы знаем, что мы правы. Мы чувствуем, что мы правы. Мы видим подтверждения нашей правоты повсюду.

Подобные когнитивные искажения делают нас несовершенными. Каждый из нас несовершенен по-своему, особым и примечательным образом. Недостатки определяют нашу личность. Они делают нас теми, кто мы есть. Но еще они нарушают нашу способность контролировать мир. Они наносят нам вред.

Зачастую мы узнаем об определенных недостатках героя в самом начале истории. Их ошибочные представления об окружающем мире помогают нам сопереживать им. По ходу развития истории мы всё больше узнаем о причинах этих промахов, начинаем испытывать симпатию к слабостям героев и эмоционально вовлекаемся в их борьбу. Когда драматические события сюжета вынуждают героев измениться, мы готовы болеть за них.

Проблема в том, что измениться крайне трудно. Сведения, почерпанные из нейробиологии и психологии, показывают, почему это так трудно. Наши недостатки, особенно те, что ведут к ошибочному представлению о человеческом мире и успешном существовании внутри него, – это не просто представления о том и о сем, от которых мы, с легкостью их распознав, может избавиться. Они встроены в наши галлюцинаторные модели. Наши недостатки влияют на восприятие действительности и получаемый опыт и оттого остаются для нас практически невидимыми.

Для того чтобы исправить наши недостатки, сначала нужно их обнаружить. Когда нам указывают на них, мы зачастую вообще отказываемся признавать их наличие. В ответ нас обвиняют в отрицании проблемы. Это чистая правда – мы буквально неспособны их увидеть. А если вдруг и видим, то часто воспринимаем их как достоинства. Исследователь мифологии Джозеф Кэмпбелл определяет подобные ситуации в рамках сюжетной структуры как «отвержение зова к странствиям». И вот почему это происходит.

Выявить и принять свои недостатки и затем перемениться – значит разрушить саму структуру нашей реальности, чтобы затем возвести ее вновь и в улучшенном виде. Это весьма непросто. Это болезненно и тревожно. Зачастую мы делаем все возможное для того, чтобы избежать такого рода серьезных изменений. Вот почему тех, кому удалось, мы зовем «героями».

Рассказчику полезно знать разные способы, с помощью которых можно изобразить своих персонажей неповторимыми в их несовершенстве. Один из основных путей включает подобные моменты изменения героев. Мозг создает галлюцинаторную модель мира, наблюдая миллионы примеров причинно-следственного взаимодействия и создавая свои теории и предположения о природе этих отношений[113]. Эти миниатюрные повествования – более известные нам как «убеждения» – являются кирпичиками, из которых мы выстраиваем нейронную модель реальности. Убеждения обладают персональным значением для нас, поскольку влияют на наше понимание самих себя и помогают создавать мир, в котором мы обитаем. Они кажутся такими личными, потому что наши убеждения – это и есть мы сами.

Однако многие из них оказываются ошибочными. Разумеется, наша контролируемая галлюцинация не настолько искажена, как та, в которой живет господин Б. Однако никто не может быть прав абсолютно во всем. И все же мозг-рассказчик пытается убедить нас в обратном. Подумайте о своих близких. Среди них не окажется никого, с кем вы когда-либо не расходились во мнениях. Вы знаете, что она в чем-то слегка неправа, что-то недопонимает он, а с ней вообще бессмысленно затрагивать определенные темы. Большинство людей в чем-то неправы, причем чем дальше вы отдаляетесь от того, кто вам люб, – тем только хуже становится. В конечном счете вам остается единственный вывод – что целые слои человеческого населения глупы, злобны или безумны. А вы, в свою очередь, единственное в своем роде живое существо, воплощающее абсолютную правоту; непогрешимый светоч, озаряющий все вокруг божественным сиянием чистой гениальности.

Хотя постойте. На правду это не похоже. Должны же вы ошибаться хоть в чем-то. И вот вы начинаете поиск. Одно за другим вы перебираете самые драгоценные из ваших убеждений. Ну, допустим, тут вы точно не ошибаетесь. И здесь тоже, а еще, вне всяких сомнений, здесь, здесь и здесь. Коварство ваших предубеждений, заблуждений и предрассудков заключается в том, что они кажутся вам настолько же соответствующими истине, насколько господину Б. таковой представляется его безумная теория. У вас создается впечатление, что все вокруг «предвзяты» и только вы способны объективно оценивать действительность. В психологии это называется наивным реализмом. Реальность для вас выглядит кристально ясной и не требующей дополнительных разъяснений; любой, кто не согласен с вашим мнением, очевидно, идиот, лжец или аморальный тип. Персонажи, с которыми мы знакомимся в начале произведения, как и многие из нас, существуют именно в таком состоянии беспробудной наивности, не понимая, насколько неполноценна и искажена их галлюцинация реальности. Они во многом не правы, но не понимают этого. Совсем скоро им откроется истина…

Если мы немного похожи на господина Б., то он в свою очередь напоминает главного героя фильма «Шоу Трумана», снятого по сценарию Эндрю Никкола. Тридцатилетний Труман Бёрбанк приходит к выводу, что вся его жизнь срежиссирована и проходит под надзором. Причем, в отличие от господина Б., он оказывается прав. «Шоу Трумана» не только существует в действительности, а еще и транслируется по всему миру днями напролет, пользуясь популярностью у миллионов зрителей. В какой-то момент исполнительного продюсера шоу спрашивают: почему, на его взгляд, Труману понадобилось так много времени, чтобы засомневаться в истинной природе мира вокруг? «Мы принимаем на веру ту действительность, в которой живем, – отвечает он. – Всё просто».

Это чистая правда. К каким бы заблуждениям это ни приводило, мы редко подвергаем сомнению наколдованную нашим мозгом реальность. В конце концов, другой реальности у нас нет. Эта галлюцинация к тому же вполне работоспособна. Любое из составляющих нашу нейронную модель убеждений представляет собой краткую инструкцию, из которой мозг черпает информацию о принципах работы окружающего мира: вот так правильно открывать тугую крышку у банки с вареньем; так следует лгать сотруднику полиции; а таким образом нужно себя вести, чтобы начальник увидел в вас полезного, честного сотрудника в здравом уме. Подобные инструкции делают окружающую среду предсказуемой и управляемой. Все вместе они объединяются в чрезвычайно замысловатую систему, которую можно назвать «теорией управления» мозга. Именно теория управления часто подвергается критическому рассмотрению в начале истории.

В своем романе «Остаток дня» лауреат Нобелевской премии Кадзуо Исигуро знакомит читателя с искаженной и несовершенной нейронной моделью реальности горделивого дворецкого, что служит в огромном старинном имении и зовется попросту Стивенс. Мы узнаём, что основополагающие убеждения Стивенса о реальности и управлении ею сформировались под влиянием его отца, Стивенса-старшего, который и сам был необычайно талантливым дворецким. Младший Стивенс влюблен в свое дело и размышляет о «достоинстве», делающем его отца и подобных ему дворецких такими выдающимися мастерами. Ключ к такому «достоинству», заключает он, лежит в способности «обуздывать душевные переживания». Сродни английскому ландшафту, чья особенная красота выражена в «очевидном отсутствии эффектности и театральности», «великих дворецких… не могут потрясти никакие внешние обстоятельства, сколь бы внезапными, тревожными и досадными ни были эти последние».

Контроль над эмоциями делает англичан лучшими дворецкими в мире. «Европейцы не могут быть дворецкими, ибо, в отличие от англичан, по самому своему складу не способны обуздывать душевные переживания». Они, а в большинстве своем и кельты, подобны «человеку, который по ничтожному поводу готов сорвать с себя костюм и рубашку и носиться, вопя во все горло». Эмоциональная сдержанность – ключевая идея для Стивенса, вокруг которой выстроена нейронная модель его мира. Так он понимает теорию управления. Придерживаясь ее, он сможет управлять окружающей средой таким образом, что добьется желаемого, а именно – репутации блестящего дворецкого. Это небезупречное убеждение определяет его жизнь; в нем весь он. Именно такие персонажи, как Стивенс, обживающие свои недостатки с удивительной сосредоточенностью и тщанием, часто остаются в памяти как наиболее непосредственные и убедительные.

Роман Исигуро с мягкой беспощадностью разворачивает перед читателем губительные последствия ошибочного представления Стивенса о реальности. Самые разрушительные события в его жизни происходят одним вечером, когда в доме, где служит Стивенс, проходит важная конференция. На чердаке его престарелый отец, все же сломленный годами долгой службы, приходит в сознание после пережитого падения с лестницы. Поглощенного работой Стивенса с трудом удается уговорить подняться наверх. Вероятно, осознавая тяжесть своего положения, Стивенс-старший сбрасывает железный панцирь своей эмоциональной сдержанности. Он выражает надежду, что был хорошим отцом. Его сын может ответить лишь неловкой улыбкой. «Как я рад, что тебе уже полегчало», – говорит он. Его отец отвечает, что гордится своим сыном. Он вновь повторяет: «Надеюсь, я был тебе хорошим отцом. Хотя навряд ли».

«К сожалению, у меня сейчас масса дел, – отвечает его сын, – но утром мы сможем поговорить».

Позже вечером у Стивенса-старшего случается удар. Он на грани смерти. Стивенса вновь упрашивают повидать отца, и вновь он настаивает, что должен вернуться к своим обязанностям. Хозяин Стивенса, лорд Дарлингтон, чувствует, что что-то не так. «У вас такой вид, словно вы плачете», – замечает он. Стивенс поспешно вытирает уголки своих глаз носовым платком и смеется: «Прошу прощения, сэр. Сказывается тяжелый день». Его отец вскоре умирает, но Стивенс слишком занят, чтобы подняться наверх. «Я знаю, что, будь отец жив, он не захотел бы отрывать меня сейчас от исполнения обязанностей», – замечает он горничной. И в этом почти нет сомнений.

Великолепие этой череды сцен, как и их психологическая достоверность, заключается в том, что Стивенс не вспомнит эти события со стыдом и сожалением. Для него это было победой. Пропуском в пантеон лучших и достойнейших дворецких Британии. «При всех прискорбных для меня событиях того вечера, – утверждает он, – я обнаруживаю, что теперь вспоминаю его с чувством законной гордости». Галлюцинаторная модель реальности Стивенса была выстроена вокруг эмоциональной сдержанности. Его мозг полагал, что именно так можно контролировать окружающий мир. И, в его представлении, он преуспел в этом.

Нейронная модель мира Стивенса искажена и запутана, и, несмотря на это, в точности как господин Б., он повсюду видит доказательства своей правоты. В конце концов, разве его модель реальности и сопутствующая теория управления не сработали? Разве его вера в высшую ценность эмоциональной сдержанности не подарила ему успешную карьеру, статус в обществе и не защитила от боли, вызванной потерей отца? Роман Исигуро обнажает ложность убеждений своего героя и их последствия; как отметил британский писатель Салман Рушди, Стивенс был «уничтожен идеями, на которых основал свою жизнь».

Джозеф Кэмпбелл отмечал[114], что «единственная возможность правдиво описать человека – описать его недостатки»[115]. Именно людей с недостатками мы встречаем в историях и в жизни. Но в историях, в отличие от жизни, автор дает нам возможность забраться к ним в головы и понять их. Для таких гиперсоциальных одомашненных существ, как мы, не бывает ничего интереснее причин, стоящих за поступками других людей, и результатов, к которым они приводят; иными словами, почему люди поступают так, как они поступают. Но истории предлагают не только это. Эти галлюцинации внутри галлюцинаций служат для нас, навечно запертых во мраке собственного черепа, порталом – возможностью хотя бы временно вырваться на свободу из одиночества нашей фантомной вселенной.

2.1. Личность и сюжет

Создавая персонажа, зачастую полезно представить его собственную теорию управления. Каким образом он пытается контролировать мир? Какую тактику автоматически применяет при угрозе неожиданных изменений, чтобы побороть хаос? Какова его стандартная несовершенная реакция? Ответ на эти вопросы, как мы только что убедились, зависит от основополагающих убеждений персонажа об устройстве реальности; драгоценных и яростно защищаемых идей, сформировавших его самоощущение.

Однако во всех наших предубеждениях и странностях свою роль также играет генетика. Гены направляют развитие нашего мозга и системы гормонов еще в материнской утробе. Мы рождаемся на свет полуфабрикатами. Затем вместе с генами ранние события жизни и воздействие окружающих людей закладывают основу нашей личности. Если нам удастся избежать серьезных психологических травм, то сформированная на этом этапа личность наверняка останется более-менее неизменной на протяжении всей жизни, претерпевая в процессе старения лишь незначительные и предсказуемые перемены[116].

Для оценки личности человека психологи используют модель, включающую в себя так называемую Большую пятерку черт, о которых полезно знать авторам, работающим над созданием персонажей. Люди с выраженной экстраверсией, как правило, коммуникабельны и уверены в себе, они находятся в поиске внимания и острых ощущений. Высокий показатель невротизма означает, что вы подвержены тревоге и стеснительны, можете страдать от низкой самооценки, гнева и депрессии. Открытость опыту характеризует людей любознательных, эмоциональных, артистичных, приветствующих новое на своем пути. Доброжелательные люди отличаются скромностью, отзывчивостью и доверчивостью, в то время как низкий показатель в этой категории подчеркивает склонность к соревновательности и агрессии. В категорию добросовестных входят люди, предпочитающие порядок и дисциплину, ценящие труд, долг и иерархию. Психологи применяют эту модель и для анализа вымышленных персонажей. В одну из академических работ были включены следующие примеры[117]:

Невротизм (высокий): Мисс Хэвишем («Большие надежды», Чарльз Диккенс)

Невротизм (низкий): Джеймс Бонд («Казино Рояль», Ян Флеминг)

Экстраверсия (высокая): Батская ткачиха («Кентерберийские рассказы», Джеффри Чосер)

Экстраверсия (низкая): Страшила Рэдли («Убить пересмешника», Харпер Ли)

Открытость опыту (высокая): Лиза Симпсон («Симпсоны», Мэтт Грейнинг)

Открытость опыту (низкая): Том Бьюкенен («Великий Гэтсби», Фрэнсис Скотт Фицджеральд)

Дружелюбие (высокое): Алексей Карамазов («Братья Карамазовы», Федор Достоевский)

Дружелюбие (низкое): Хитклифф («Грозовой перевал», Эмили Бронте)

Добросовестность (высокая): Антигона («Антигона», Софокл)

Добросовестность (низкая): Игнациус Дж. Райли («Сговор остолопов», Джон Кеннеди Тул)

Категории Большой пятерки не работают как переключатели – нас с вами не свести к чему-то одному. Скорее, это набор круговых шкал со стрелками на разных отметках – чего-то больше, чего-то меньше, а всё вместе и есть вы. Тип личности оказывает огромное влияние на теорию управления. Разные люди выбирают разные тактики для управления окружающей средой[118]. Ощущая опасность неожиданных изменений, одни с высокой вероятностью отреагируют агрессией и насилием; другие попытаются обаять и очаровать; иные начнут спорить, отступят или станут вести себя как дети, вступят в переговоры в поисках консенсуса, обратятся в макиавеллистов и поведут себя бесчестно, выбрав путь угроз, взяточничества и мошенничества.

Именно таким образом интересные и самобытные вымышленные персонажи способствуют рождению интересных и самобытных сюжетных линий. «Все идет от персонажа: цели, задачи, действия», – пишет психолог Кит Отли[119]. Мы взаимодействуем с миром характерным для нас способом, на который мир отвечает нам соответствующе, запуская этим причинно-следственный процесс, – так возникает наш личный сюжет. Недружелюбный невротик, выпускающий в мир свое раздраженное брюзжание, вынужден принимать недовольство в ответ. Образуется наполненная брюзжанием петля обратной связи, причем невротик абсолютно убежден, что ведет себя обоснованно и разумно, хотя его вновь и вновь окунают с головой в ушат враждебности и неодобрения. Иным людям достаточно лишнего повода для раздражения или паранойи, чтобы негатива в их восприятии реальности оказалось куда больше, чем у среднестатистического улыбчивого человека с высокой доброжелательностью. Таким образом, даже мельчайшие различия в структуре мозга могут привести к возникновению абсолютно разных сюжетов и жизней.

Тип личности также может пролить свет на наше возможное будущее. Гарантия трудовой занятости добросовестных людей[120], как правило, выше среднего[121], ровно как и их уровень удовлетворенности жизнью; экстраверты чаще заводят интрижки и попадают в автомобильные аварии[122]; недоброжелательные люди лучше других умеют добиваться высокооплачиваемых должностей[123], пробиваясь вверх по карьерной лестнице; обладатели высокого показателя[124] открытости опыту с большей вероятностью набьют себе татуировку, будут вести нездоровый образ жизни[125] и голосовать за политические партии левого толка[126], в то время как люди с низким показателем добросовестности чаще попадают в тюрьму[127], а риск их смерти в любом возрасте[128] на 30 % выше, чем у остальных. Хотя у женщин и мужчин сходств в целом больше[129], чем различий, существуют и гендерные особенности. Одно из наиболее достоверных заключений по теме в научных публикациях гласит, что женщины в большинстве случаев дружелюбнее мужчин – а именно показатель дружелюбности среднестатистического мужчины ниже, чем у 60 % (по другим данным, 70 %) женщин. Аналогичная ситуация наблюдается в отношении невротизма – в среднем результат мужчин здесь ниже, чем у 65 % представительниц противоположного пола[130].

Будучи человеком с низкой экстраверсией и высоким невротизом, пишущим для вас эту книгу в углу темной комнаты коттеджа в конце труднопроходимой дороги в самой глубинке графства Кент, я могу лишь подтвердить, что качества личности в значительной степени направляют наши судьбы. Дворецкий Стивенс не посвятил бы свою жизнь услужению, если бы на то не повлияли черты его личности, которые, кажется, представляют из себя необычайно высокую добросовестность при низких экстраверсии и открытости новому опыту. Он перенял эти черты от своего глубоко почитаемого отца, поскольку тип личности, разумеется, в значительной степени передается по наследству. Чарльз Фостер «Гражданин» Кейн тем временем обладал низкой доброжелательностью, низким невротизмом и высокой экстраверсией, что делало его чудовищно амбициозным, недостаточно самокритичным и жаждущим одобрения других. Именно эти три качества в большей степени, чем какие-либо другие, характеризовали его личность и предопределили решения, сформировавшие сюжет его жизни.

2.2. Личность и окружающая обстановка

Проявить личность персонажей рассказчик может во всем, к чему они имеют отношение: в мыслях, диалогах, поведении в обществе, воспоминаниях, мечтах и сожалениях. В том, как они ведут себя в автомобильных пробках, что думают про Рождество и как реагируют на пчел. «Человеческие личности немного напоминают фракталы, – пишет психолог Дэниел Неттл. – Мы говорим даже не столько о том, что взгляд на жизнь как на крупномасштабное повествование – любовь, карьера, дружба – выявляет последовательные тенденции, в рамках которых мы зачастую повторяем одни и те же ошибки или достигаем одних и тех же успехов. Скорее даже наши малейшие взаимодействия – то, как мы ходим в магазин, одеваемся, общаемся с незнакомцами в транспорте, украшаем наши дома, – лучше показывают одни и те же шаблоны, которые можно заметить, если посмотреть на жизнь в целом»[131].

Человеческая среда переполнена знаками, указывающими на ее обитателей. Люди делают «личностные заявления»[132] самыми разными способами. Выставляют напоказ дипломы, татуировки, книги и другие значимые вещи. Это выдает их желание быть воспринятыми определенным образом. Люди используют «регуляторы чувств»: мотивационные постеры, ароматические свечи и предметы, вызывающие чувства ностальгии, любви и воодушевления. Экстраверты, подзаряжающиеся от ярких цветов, часто одеваются и украшают свои дома соответствующим образом; интроверты же, напротив, предпочитают спокойствие сдержанных тонов. Некоторые следы мы оставляем за собой случайно, например спрятанную бутылку вина, обрывки записки или вмятину в стене. В психологии это называют «поведенческими остатками»[133]. Психолог Сэм Гослинг советует любознательным обращать внимание на «расхождения между сигналами, которые люди посылают себе и остальным»[134]. Когда человек транслирует одну версию себя в личном пространстве и совсем другую – в коридорах, кухнях и офисах, нетрудно разглядеть в этом изворотливую попытку «расщепить самого себя».

В романе «Хроника одного скандала» Зои Хеллер одаряет наши нейронные модели блестящим описанием домашней обстановки двух центральных персонажей. Когда Барбара Коветт (низкая открытость опыту, низкое дружелюбие, высокая добросовестность), от лица которой ведется повествование, оказывается в гостях у Шебы Харт (обратные качества), перед нами ярко раскрывается вся суть противоположности их характеров. Коветт вспоминает, что в тех редких случаях, когда к ней заглядывали гости, она «буквально вылизывала всю квартиру» и даже прихорашивала кошку. И тем не менее все равно испытывала «жуткое чувство беспомощности, будто выставленная напоказ… Будто не моя самая заурядная гостиная была открыта чужому взору, а корзина с грязным бельем». Такого нельзя было сказать про Шебу. В ее гостиной, обустроенной с «мещанской самонадеянностью», Барбара обнаруживает беспорядок, который сама «вряд ли стерпела бы»: «невзрачную, громоздкую мебель», «разбросанное по углам детское белье», «какое-то деревянное, возможно африканское, орудие довольно подозрительного вида», от которого «наверняка воняет». Каминная полка выглядит как «бюро находок… листок с детскими каракулями, розовый обломок конструктора, паспорт и престарелый банан».

Захламленная гостиная, к удивлению самой Барбары, вызывает в ней чувство зависти и наводит на печальные мысли, проливающие свет на особенности ее характера, а также лишний раз подчеркивает, как личность человека неизбежно просачивается в окружающее его пространство.

Личные вещи, обстановка – всё, что окружает одинокого человека, – так и норовят напомнить об унылой стабильности его существования. Ты можешь с тоскливой точностью назвать происхождение любого предмета, к которому прикасаешься, или дату, когда прикасалась к нему в последний раз. Пять подушечек, взбитые и изящно разложенные на диване, так месяцами и лежат, если только ты сама не вздумаешь устроить из них художественный беспорядок. Уровень соли в солонке уменьшается с безнадежно одинаковой скоростью: день за днем, день за днем. Сидя в доме Шебы среди мусора, оставленного его неаккуратными обитателями, я поняла, какое удовольствие можно получить от того лишь, что твоя повседневная жизнь проходит рядом с другими[135].

В этом ярком и трогательном описании пяти взбитых подушечек и соли в солонке мы слышим вопль одинокого человека.

Из-за нашего обыкновения наполнять пространство знаками, раскрывающими личность, журналисты предпочитают приходить в дома интервьюируемых ими людей. Когда журналист Линн Барбер брала интервью у легендарного архитектора Захи Хадид, ей удалось немного осмотреть «голый белый пентхаус» до приезда его хозяйки. Квартира, в которой Хадид жила в течение двух с половиной лет, по словам Барбер, обладала «очарованием автомобильного салона».

Здесь все чрезвычайно, гнетуще жесткое. Нет ни занавесок, ни ковров, ни подушек – вообще ничего мягкого. Мебель, если это можно так назвать, представляет собой гладкие бесформенные выступы из армированного стеклопластика, выкрашенные автомобильной краской… Чуть уютнее выглядит ее спальня, где хотя бы можно опознать кровать, небольшой восточный коврик и столик со всеми ее украшениями и флаконами духов, но на этом все и заканчивается.

Комнаты, пишет Барбер, «должны приоткрывать тайны нашей личности, но это похоже на заявление об отсутствии таковой». Разумеется, красочное и детальное описание обстановки помогает нам познакомиться с Хадид еще до того, как она сама появится перед нами.

2.3. Личность и точка зрения

Каким бы мощным фактором ни являлся тип личности, мы не просто интроверты, экстраверты или кто-то там еще. Черты личности сопряжены с культурным, социальным и экономическим контекстами, а также с нашим личным опытом. Всё вместе формирует нашу уникальную нейронную модель реальности, в которой мы живем.

Столкновение с мышлением, полностью отличающимся от нашего и при этом играющим ключевую роль в раскрытии персонажа и сюжета, – одно из самых захватывающих ощущений, которые может подарить история. Мы видим ее глазами героя. Перед нами раскрывается целая карта знаков, полная намеков на слабости персонажей и вырастающие из них сюжетные линии. На мой взгляд, это самое недооцененное авторами качество художественной литературы. В слишком многих книгах и фильмах персонажи поначалу напоминают отшлифованные и обезличенные человекоподобные контуры, в которые вписана в лучшем случае одна или две занятные детали. Подобные персонажи наполняются жизнью лишь по мере развития событий сюжета. Куда интереснее оказаться в ошеломлении и восторге от того, как с первой же страницы попадаешь в мир несовершенного, увлекательного, особенного и реалистичного мышления. С этим блистательно справляется Чарльз Буковски в стартовом абзаце «Почтамта»:

В начале была ошибка.

Стояло Рождество, и от алкаша, жившего на горке, я узнал, что туда берут чуть ли не всех подряд: он проделывал этот финт каждый год, потому я и пошел. И не успел глазом моргнуть, как у меня на горбу оказался кожаный мешок и я его в свое удовольствие тащу. Вот так работенка, подумал я. Семечки! Дают всего квартал или два, и если удается их закончить, штатный почтальон скажет разнести еще один, или, может, вернешься, и в сортировке сунут еще – никакой спешки, распихиваешь себе поздравительные открытки по ящикам[136].

В бесконечно далеком от мира синих воротничков Лос-Анджелеса лондонском Криклвуде действие романа Зэди Смит «Белые зубы» начинается со сцены, описывающей попытку самоубийства сорокачетырехлетнего Арчи Джонса: вот он, «одетый в вельветовый костюм, сидел, опустив голову на руль, в наполненном газом автомобиле… Он лежал ничком, открыв рот, раскинув руки, как падший ангел; в левой он сжимал армейские медали, в правой – свидетельство о браке: свои ошибки он решил забрать с собой. Арчи не из тех, кто тщательно готовится к самоубийству – предсмертные записки, указания по поводу похорон, – не из тех, кто стремится все обставить красиво. Ему нужно только немного тишины, чтобы вокруг не галдели, ему нужна возможность сосредоточиться. Он хочет покончить с этим до открытия магазинов»[137].

В большинстве лучших современных художественных произведений мы смотрим на объекты и события с уникальной точки зрения персонажа, а не взглядом божьего ока. Ровно как и в жизни, всё, что встречается на пути героев, является не элементом объективной реальности, а частью их контролируемой нейронной галлюцинации, которая, сколько бы правдоподобной ни казалась, существует только у них в сознании и по определению в чем-то не соответствует истине. Когда дело касается художественной литературы, не будет преувеличением сказать, что любое описание действительности является описанием персонажа.

В пронизывающем эпизоде романа «Другая страна» Джеймс Болдуин рассказывает, как Руфус Скотт, афроамериканец, обреченный на выживание в Америке 1950-х годов, заходит в джаз-клуб в Гарлеме. Болдуин так описывает игру саксофониста на сцене, что мы получаем ничуть не меньше сведений о Скотте, его мире и безуспешных попытках в нем разобраться, чем о музыканте, которого он слушает:

Он стоял, широко расставив ноги, изо всей силы дул в инструмент, отчего его и без того выпуклая грудь выпирала еще больше, юношеское тело – лет двадцать с небольшим – содрогалось под одеждой. Саксофон надрывался: Ты любишь меня? Любишь? И снова: Ты любишь меня? Любишь меня? Руфус слышал всё время один и тот же вопрос, одну и ту же бесконечно повторяемую в разных вариациях музыкальную фразу, в нее юноша вкладывал всю душу. …но вопрос от этого не переставал быть менее реальным и менее мучительным: его заставляло выкрикивать короткое прошлое юноши. Когда-то давно, неведомо где – может, в сточной канаве; может, в уличной драке; или в сырой комнате, на жестком от спермы одеяле; затягиваясь марихуаной; или всаживая иглу; а может, в пропахнувшем мочой подвале, где-нибудь на окраине; словом, неважно где, но он получил урок, от которого не мог оправиться по сей день. Ты любишь меня? Любишь меня? Любишь?[138]

2.4. Культура и персонаж; западные истории против восточных

Особенности культуры являются еще одной причиной, по которой персонажи в литературе и люди в реальной жизни обретают свое отличительное несовершенство. Культуру зачастую понимают слишком поверхностно – опера, литература, мода, – но на самом деле культура глубоко и основательно встроена в нашу модель мира. Она формирует часть того нейронного механизма, что создает для нас галлюцинацию реальности. Культура искажает и сужает наше восприятие, оказывает на нас мощное влияние, навязывая гастрономические предпочтения или диктуя нравственные устои, которые мы готовы защищать до самой смерти. В Японии любят хатиноко, деликатес из пчелиных личинок. Папуасы короваи едят людей. Ежегодно американцы поглощают около 10 миллиардов килограмм говядины, в то время как в Индии, где коровы обладают священным статусом, за съеденный говяжий стейк вас могут убить. Жены ортодоксальных иудеев бреют головы и носят парики, дабы ни один нечестивый смертный не узрел ни следа их соблазнительных волос. Эквадорское племя ваорани вообще почти не носит одежду.

Подобные культурные нормы встраиваются в наше мышление в детстве, в период, когда наш мозг оперативно выясняет, кем ему необходимо стать, чтобы лучше управлять окружающей средой. В возрасте от нуля до двух лет мозг создает около 1,8 миллиона нейронных связей каждую секунду[139]. Примерно в таком же состоянии повышенной гибкости, или нейропластичности, он остается до поздней юности или ранней зрелости. Частично мозг обучается через игру. Многие животные, включая дельфинов, кенгуру и крыс, способны на основанные на взаимодействиях и правилах исследовательские виды игровой активности. Однако наш одомашненный мозг и крайне усложненное социальное пространство, которое нам необходимо уметь контролировать, повышают значимость игры для нашего вида. В основном по этой причине период человеческого детства настолько растянут[140].

Людям удалось развить различные виды игровой активности, начиная с самих игр и заканчивая образованием и сторителлингом. Каждый из них, включая сторителлинг, как правило, контролируется взрослыми, которые рассказывают детям, что честно, а что нечестно, что представляет ценность, а что нет, объясняют, как следует себя вести, награждая и наказывая в зависимости от того, действуем ли мы в соответствии с нормами нашей культуры[141]. Воспитатели не просто читают детям истории, содержащие нравственный посыл, но и зачастую добавляют что-нибудь от себя, подчеркивая смысл повествования. Игры необходимы для вырабатывания социального мышления. Одно из исследований биографий убийц-социопатов[142] не выявило между ними почти ничего общего, кроме радикальной нехватки игровой активности в детстве у 90 % из них либо наличия ненормальных ее видов, связанных с садистическим и хулиганским поведением.

Культурные нормы в основном встраиваются в нашу модель реальности в течение первых семи лет жизни[143], оттачивая и конкретизируя наше восприятие мира. В западной культуре детям прививаются ценности индивидуализма, зародившегося еще 2500 лет назад в Древней Греции. Индивидуалисты склонны почитать личную свободу и воспринимают мир состоящим из отдельных составных частей. Эти ценности оказывают сильное влияние на рассказываемые нами истории. По мнению некоторых психологов, такой тип мышления обусловлен особенностями природного ландшафта Древней Греции[144]. Скалистое, холмистое, прибрежное пространство слабо подходило для коллективной деятельности вроде сельского хозяйства. Значит, для того чтобы сводить концы с концами, приходилось быть своего рода ловкачом, этаким индивидуальным предпринимателем: дубить шкуры, например, рыбачить или производить оливковое масло. Тем самым лучший способ контролировать реальность в Древней Греции – полагаться на собственные силы.

Поскольку индивидуальная независимость стала ключом к успеху, образ всемогущего индивида превратился в культурный идеал[145]. Греки стремились к личной славе, совершенству и известности. Придумали легендарное соревнование, Олимпийские игры, чтобы меряться достижениями, практиковали демократию в течение пятидесяти лет и в целом настолько сфокусировались на себе, что почувствовали необходимость предупредить всех об опасности чрезмерного себялюбия историей о Нарциссе. Концепция индивида, самого являющегося вместилищем собственной силы и способного выбирать ту жизнь, которую он считает нужной, вместо того чтобы влачить существование под сапогом тиранов, судьбы и богов, стала революционной. Она «изменила понимание причины и следствия», пишет психолог Виктор Стречер, и «ознаменовала начало важного этапа в развитии западной цивилизации»[146].

Сравните этого напористого свободолюбивого субъекта с тем, что зародился на Востоке. Пологоволнистый плодородный ландшафт Древнего Китая как нельзя лучше подходил для коллективных начинаний. Для того чтобы свести концы с концами здесь, вероятно, стоило быть частью какой-нибудь многочисленной общности тех, кто выращивает рис или пшеницу, или работать над крупным проектом оросительной системы. Лучший способ контролировать реальность здесь – обеспечить успех своей группы, а не отдельных личностей. Иными словами, не высовываться и работать на команду. Подобная коллективная теория управления привела к коллективному же личностному идеалу. Согласно «Аналектам Конфуция», «благородный муж» не должен хвастаться своей добродетелью. Ему надлежит поддерживать благостную гармонию и стремиться к согласию с самим собой и с другими людьми. Едва ли этот муж походит на напористого человека, появившегося в семи тысячах километров к западу.

Для греков контроль над реальностью осуществлялся через индивида. Для китайцев – через коллектив. Греки полагали, что реальность составлена из отдельных независимых частей. Китайцы воспринимали ее как клубок взаимосвязанных сил. Различия в восприятии мира привели к появлению различных форм историй. Греческие мифы обычно состоят из трех актов – аристотелевских начала, середины и конца, – которые с функциональной точки зрения можно описать как кризис, преодоление и разрешение. В мифах часто рассказывается о героях-одиночках, побеждающих ужасных чудовищ и возвращающихся домой с сокровищами.

Это была пропаганда индивидуализма, убеждавшая в том, что один храбрый человек действительно способен изменить многое. Подобные сюжетные структуры удивительно быстро усваиваются детьми в западной культуре. В ответ на просьбу придумать историю одна трехлетняя девочка из США выдала идеальную последовательность кризиса, борьбы, развязки: «Бэтмен отошел от своей мамы. Мама сказала ему: „Вернись, вернись“. Он потерялся, и мама не может его найти. Он побежал домой, вот так. Он ел маффины и сидел у мамы на коленях. Потом он пошел отдыхать»[147].

В Древнем Китае истории были не такими. Система настолько была лишена индивидуализма, что за две тысячи лет там не появилось по сути ни одной автобиографии[148]. Даже когда они наконец возникли, герои этих историй были, как правило, лишены голоса и позиции рассказчика, а само повествование велось не из центра жизни героя, а как будто он наблюдал за самим собой откуда-то со стороны. Вместо того чтобы придерживаться прямолинейной причинно-следственной структуры, восточная литература часто прибегает к форме, использованной Рюноскэ Акутагавой в рассказе «В чаще», в котором обстоятельства убийства описываются с позиций нескольких свидетелей: дровосека, монаха, стражника, старухи, обвиняемого, вдовы убитого и, наконец, духа самого убитого, с которым вступает в контакт прорицательница. Все эти свидетельства в той или иной степени противоречат друг другу, и читателю ничего не остается, кроме как самому разбираться в значении происходящего.

В таких историях, по словам психолога Уйчол Кима, «никогда не дается четкого ответа. Там нет концовки. Нет „и жили они долго и счастливо“. Вы остаетесь наедине с вопросом, на который предстоит отвечать вам самим. В этом и заключается удовольствие». Некоторые восточные сказки все-таки акцентировали свое внимание на индивиде, но и в них статус героя, как правило, зарабатывался подвигами, приносящими коллективную пользу. «На Западе герой сражается со злом, правда торжествует, а любовь побеждает всех, – отмечает профессор Ким. – В Азии героем становится человек, готовый пойти на жертвы и заботящийся о своей семье, обществе и стране»[149].

Японская форма повествования, известная как кисётэнкэцу, состоит из четырех актов. В первом акте (ki) мы знакомимся с персонажами, во втором акте (sho) происходят какие-нибудь события, в третьем акте (ten) случается неожиданный или даже, на первый взгляд, вовсе не связанный с основными событиями поворот, и, наконец, в последнем акте (ketsu) нам в форме открытой концовки предлагается самостоятельно найти гармонию во всем произошедшем. «Одна из наиболее сбивающих с толку особенностей таких историй – это отсутствие концовки, – утверждает Ким. – Но в жизни нет простых, очевидных ответов. Вы должны сами их найти».

В то время пока на Западе наслаждаются историями о личных подвигах и триумфах, на Востоке получают удовольствие от поиска гармонии в повествовании.

Культурные отличия отражают разные подходы к изменениям. При угрозе неожиданных изменений представители западной культуры в попытке вернуть контроль пойдут войной на эти новые элементы реальности и попытаются приручить их; на Востоке в аналогичной ситуации будет предпринята попытка вернуть непокорные силы в лоно общей гармонии, где все сущее тесно взаимосвязано и существует неразрывно. Что объединяет две культуры, так это понимание важнейшего предназначения историй. Истории учат управлять реальностью.

2.5. Строение несовершенной личности; момент зажигания

Нам со всеми нашими особенностями и недостатками требуется время, чтобы осознать свое место во Вселенной. Сначала мы распознаем свой образ в зеркале. Взрослые рассказывают нам истории о прошлом и настоящем, о происходящем вокруг нас и нашем месте во всем этом. Постепенно мы начинаем дополнять истории о себе собственными действиями. Мы понимаем, что направлены на достижение целей – мы хотим чего-то и пытаемся этого добиться. Мы догадываемся, что окружающие тоже преследуют свои цели. Мы осознаём себя внутри определенных категорий людей – девочка, мальчик, работяга – и понимаем, что в связи с этим другие ожидают от нас соответствующего поведения. У нас есть опыт и способности, и мы действуем. Разные истории в нашей памяти медленно начинаются соединяться и сливаться в одну, образуя сюжет, имеющий свои тему и характер. Наконец, в подростковом возрасте, пишет психолог Дэн Макадамс, мы стараемся воспринимать нашу жизнь как «основополагающее повествование, воссоздавая наше прошлое и воображая будущее таким образом, чтобы придать ему видимость осмысленности, согласованности и значимости»[150].

Оставив позади этот подростковый этап сюжетостроения, мозг в общем и целом уже разобрался в нашей природе, предназначении и в том, как нужно себя вести, чтобы добиться желаемого. С рождения он находился в состоянии повышенной нейропластичности, позволявшем ему создавать модель реальности. Но теперь он становится менее пластичным и гибким. Большинство наших особенностей, недостатков и сделанных ошибок встроились в нашу модель – стали неотделимы от нас. Создание нашей личности завершено.

Начинается новая стадия, особенно ценная для понимания природы человеческих конфликтов и переживаний. Теперь, когда наша несовершенная личность с искаженным представлением о реальности создана, мозг начинает это представление оберегать.

Мы больше не создаем модель мира – мы защищаем ее. Когда ее истинность оказывается под угрозой из-за того, что другие люди видят мир не так, как мы, мы начинаем сильно беспокоиться. Вместо того чтобы учесть позицию других людей и скорректировать нашу модель мира, мозг ищет возможность отклонить все возражения.

Вот как нейробиолог Брюс Векслер описывает эту ситуацию: «Как только заканчивается создание внутренних структур [мозга], отношения между внутренним и внешним переворачиваются. Внутренняя структура больше не формируется под влиянием внешней среды. Напротив, влияние внешней среды начинает представлять угрозу для сохранности существующей структуры, и действия индивида направлены на предотвращение возможных изменений, которые он воспринимает как тяжелый и болезненный процесс»[151]. Мы реагируем на подобные вызовы искаженным мышлением, агрессией и спорами. Как пишет Векслер, «мы игнорируем, забываем или активно пытаемся дискредитировать информацию, которая несовместима с этими структурами».

Мозг защищает свою несовершенную модель мира с помощью целого арсенала хитроумных предубеждений. Мы мгновенно оцениваем встречающиеся нам факты и мнения. Если они совпадают с нашим представлением о реальности, мы подсознательно говорим им да. А если нет – наш мозг точно так же отвечает нет. Эти эмоциональные реакции предшествуют сознательному мышлению и оказывают на нас мощное влияние. Обычно мы не ведем беспристрастное расследование, чтобы вынести суждение о каком-нибудь факте. Скорее, мы бросаемся за любым доводом, подтверждающим то, что за нас без промедления решили наши модели. «Да, все ясно!» – восклицаем мы, как только находим более-менее годное доказательство в пользу нашего «наития». Тут-то мы и перестаем размышлять. Это можно сформулировать в виде своеобразного правила остановки: «Что-то в этом есть? – прекращаем думать!»[152]

На этот подлог наша система вознаграждения отзывается приятными ощущениями, а мы заодно убеждаем себя, будто проделали добротную и тщательную работу, хотя по сути охотились за подтверждением собственной правоты[153]. Это крайне любопытный процесс. Мы не просто игнорируем или забываем информацию[154], идущую вразрез с тем, что диктует нам наша модель мира (хотя это мы тоже делаем). Мы находим сомнительные способы подорвать авторитет противоречащих нам экспертов, искажаем их доводы, подчеркивая то, что нам выгодно, выискиваем в их рассуждениях мельчайшие неточности, на основании которых полностью отвергаем всю аргументацию. Интеллект отнюдь не помогает рассеивать подобные миражи собственной правоты. Обычно образованные люди лучше других умеют «доказывать» свою правоту, но ничуть не лучше – замечать свои ошибки[155].

Может показаться странным, что эволюционировав, человек остался таким неразумным. Согласно одной убедительной теории[156], поскольку наше развитие происходило в коллективе, мы предрасположены к ведению крючкотворских дискуссий до той поры, пока не обнаружим оптимальное решение. Выходит, истина – плод коллективного труда, в котором свобода слова играет первостепенную роль. А значит, верно наблюдение сценариста Расселла Т. Дэвиса[157]: хороший диалог – это «столкновение двух монологов. Это правда и в жизни, и уж тем более на сцене. Каждый человек всегда, всегда думает только о себе».

Поскольку наши модели определяют, какой жизненный опыт мы получаем, неудивительно, что любое свидетельство их ошибочности глубочайше нас беспокоит. «Знакомое кажется нам приятным, – пишет Векслер, – при этом потеря этого ощущения приводит к стрессу, недовольству и нарушает привычную деятельность»[158]. Мы так привыкли к собственной агрессии, возникающей в процессе защиты наших моделей, что даже не замечаем всей ее странности. Почему нам, собственно, не нравятся люди, которые с нами не согласны? Почему они вызывают в нас эмоциональное отторжение?

Наиболее разумной реакцией при столкновении с чуждыми убеждениями стала бы попытка понять их либо, пожав плечами, просто проигнорировать. Мы тем не менее в таких ситуациях тратим наши нервы. Оказавшись под угрозой, наши нейронные модели порождают волны иногда просто непомерно негативных ощущений. Невероятно, но мозг реагирует на подобные угрозы таким же способом, каким защищает наши тела от физического нападения, – включает напряженный режим «бей или беги». Человек, придерживающийся даже слегка отличающихся взглядов, тут же превращается в опасного противника, силу, которая активно пытается нам навредить. Нейробиолог Сара Гимбел проанализировала[159], что происходит в момент сканирования мозга людей, если им предъявить доказательства ложности их принципиальных политических взглядов. «Реакция мозга, которую мы увидели, была очень похожа на то, что произойдет, если вы, например, встретите медведя во время прогулки в лесу», – отметила она.

Итак, нам нужно давать отпор. Для этого мы можем попытаться убедить оппонента, что он ошибается, а мы правы. Разумеется, обычно мы не преуспеваем в этом, и тут начинается сущий кошмар. Мы вновь и вновь прокручиваем спор в голове, а наш паникующий разум придумывает новые и новые причины назвать нашего оппонента тупицей, обманщиком или нравственно неполноценным. Действительно, в нашем распоряжении есть весьма красочная языковая палитра, чтобы описывать людей, чье восприятие реальности не согласуется с нашим: идиот, кретин, имбецил, тупица, болван, засранец, балбес, сопляк, поц, дуралей, пустая башка, клоун, сволочь, чудак, недотепа, тормоз, олух, мудила, безмозглый, манда. После взаимодействия с подобными людьми мы часто ищем поддержки у наших единомышленников, которые нас успокоят. Мы часами можем обсуждать чудовищные прегрешения наших соперников, и это одновременно и противно, и приятно, но главное – приносит огромное облегчение.

Мы стараемся организовать свою жизнь так, чтобы заверить себя в истинности той галлюцинаторной модели реальности, что мы носим у себя в черепе. Мы наслаждаемся искусством, СМИ и историями, которые согласуются с этой моделью, а вот те, которые не вписываются в нее, вызывают у нас раздражение и отторжение. Мы рукоплещем политическим лидерам, которые борются за наши идеалы, но, сталкиваясь с их оппонентами, чувствуем себя оскверненными и возмущенными вплоть до того, что иногда мстительно желаем им провала и публичного унижения. Мы окружаем себя единомышленниками, с которыми в лучшие мгновения нашей общественной жизни можно «сплотиться» на почве своей правоты, особенно по наиболее спорным вопросам. Встречая подобных людей, мы можем говорить с ними безостановочно. Такое общение обнадеживает и приносит наслаждение. Время пролетает незаметно. Мы дорожим их компанией и размещаем совместные фотографии, плечом к плечу и с улыбками до ушей, на полках и в социальных сетях. Они становятся нашими лучшими друзьями. При определенном стечении обстоятельств мы влюбляемся в них.

Важно заметить, конечно, что не каждое убеждение удостаивается нашей яростной защиты. Если ко мне подойдут и скажут, что Могучие Рейнджеры сильнее Трансформеров или что каждый двудольный полиэдральный граф с тремя ребрами на вершине содержит гамильтонов цикл, меня это не заденет. Сражаться мы готовы за те убеждения, вокруг которых сформированы наши личность, ценности и теория управления. Посягнуть на них – значит посягнуть на саму структуру реальности, в нашем ее понимании. Именно такие убеждения и обстоятельства покушения на них превращаются в лучшие истории.

Большинство конфликтов в жизни и произведениях связаны именно с защитой определенной модели реальности. Люди с несовпадающим восприятием мира сталкиваются и пытаются убедить друг друга в своей правоте, стремясь привести нейронную модель их оппонента в соответствие со своей. Влиянием наивного реализма можно объяснить, почему иногда такие конфликты проходят ожесточенно и длятся бесконечно. Поскольку наша галлюцинация реальности представляется нам самоочевидной, нам ничего не остается, кроме как признать нашего соперника безумцем, лгуном или подлецом. О нас он думает то же самое.

Но такие конфликты также позволяют протагонистам учиться и меняться. Пробираясь сквозь события сюжета, они преодолевают препятствия и совершают важные открытия. Эти препятствия и открытия зачастую обретают форму второстепенных персонажей, каждый из которых видит мир отличным от героя – и важным для истории – образом. Они пытаются вынудить протагониста посмотреть на мир их глазами. Столкновение с ними изменяет, пусть даже незначительно, нейронную модель действительности главного героя. Антагонисты, воплощающие в себе, возможно, еще более мрачные и обостренные формы недостатков героев, пытаются сбить их с пути. Точно так же союзники преподносят протагонистам ценный урок, зачастую олицетворяя собой новые формы существования, которые герою только предстоит понять.

Но прежде, чем свершится это драматическое преображение, нейронная модель протагониста всё еще будет казаться ему убедительной, даже когда она уже начнет трещать по швам: его способность контролировать мир начнет подводить, над ним станут собираться клубящиеся тучи трудностей и конфликтов, предвестники еще более мрачных последствий – все эти знаки герой будет лихорадочно игнорировать. Но затем вдруг что-то произойдет…

В хороших историях всегда есть своеобразный момент зажигания. Именно в это чудесное мгновение мы внезапно осознаём, что втянулись в рассказ: мы становимся внимательны, ощущаем напряжение, проявляем эмоции и включаем любопытство на полную катушку. Момент зажигания становится первым событием причинно-следственной цепи, которая в итоге вынудит героя усомниться в своих самых заветных убеждениях. Это событие сотрясает до основания их несовершенную теорию управления. Поскольку удар наносится в самое сердце их недостатков, поведение героев становится непредсказуемым. Они слишком болезненно реагируют или совершают непонятные поступки. Это служит подсознательным сигналом, что между персонажем и сюжетом промелькнула искра. Теперь история по-настоящему началась.

Поскольку теория управления персонажей все чаще подвергается проверке, которую не способна выдержать, герои, как правило, теряют контроль над происходящими по ходу истории событиями. Вызванная этим драматическая ситуация вынуждает их принять решение: исправлять свои недостатки или нет? И если да, то кем они тогда станут?

Модель реальности дворецкого Стивенса из «Остатка дня» – это Британия, век девятнадцатый. Ее основными добродетелями были достоинство и эмоциональная сдержанность. Модель твердила Стивенсу, что именно эти качества лучшим образом позволят ему держать под контролем окружающую среду: стоит вести себя с надлежащим достоинством и сдерживать свои эмоции, и ты будешь в безопасности и в конце концов получишь заслуженную награду. Именно такая теория управления определяла его личность.

И для своего времени и места она была вполне верна. Однако, когда мы только познакомились во Стивенсом, все уже было не так, как прежде. Влиятельность британской аристократии, которой служили Стивенс и его отец и которой он был обязан этими ценностями, сходила на нет, как и влиятельность Британской империи в целом. Для Стивенса главным практическим последствием этого становится смена работодателя: новый владелец Дарлингтон-холла мистер Фаррадей не английский лорд, а американский бизнесмен. Неожиданное изменение бросает вызов самой сущности Стивенса. Это классический момент зажигания.

В начале истории Стивенс пытается справиться с новым вызовом: Фаррадей не может позволить себе полный штат из четырнадцати сотрудников. Необходимость поддерживать дом в порядке силами только четырех человек приводит его к «ряду погрешностей при исполнении своих прямых обязанностей», которые ему досаждают. Однако прибытие его нового босса вызывает другую проблему, которая, кажется, озадачивает Стивенса еще больше: «незнакомство американского джентльмена с тем, что принято и что не принято в Англии». Особенно это касается склонности его нового работодателя «беседовать в непринужденных, шутливых тонах» – «предрасположенности к подтруниванию надо мной».

Это подтрунивание ставит Стивенса в высшей степени неудобное положение. Это прямой удар по его личности, убеждениям, теории управления. Прежде уважаемые люди таким не занимались. Так отношения не выстраивались. Это недостойное поведение. Оно разрушает эмоциональную сдержанность и сеет недопустимый хаос душевного тепла.

Однажды Стивенс пытается пошутить в ответ, но его шутка унизительным образом проваливается. Он выражает явное нежелание менять свои основополагающие убеждения, и его мозг, как и мозг любого из нас, предоставляет ему убедительные доводы не делать этого.

В свете этого вполне вероятно, что хозяин, подтрунивая надо мной, искренне рассчитывает, что я ему подыграю, а мою неспособность к этому рассматривает как своего рода служебное упущение. Я уже говорил, что эта проблема изрядно меня беспокоит. Однако боюсь, что подыгрывание не относится к тем служебным обязанностям, каковые я способен исполнять с воодушевлением. Приспособиться к новым обязанностям, исконно не входящим в круг моей деятельности, – еще куда ни шло по нынешним переменчивым временам, но подыгрывание и подтрунивание – это совершенно другая область. Начать с того, что никогда не скажешь наверняка: как раз сейчас от тебя и ждут этого самого подыгрывания. А о чудовищной вероятности промаха – отпустишь шутливое замечание и сразу поймешь, насколько оно неуместно, – и говорить не приходится.

2.6. Вымышленные воспоминания; нравственные заблуждения; антагонисты и нравственный идеализм; антагонисты и завышенная самооценка; героическое повествование

Мы все вымышленные персонажи. Мы ограниченные, предвзятые, упрямые творения нашего собственного сознания. Чтобы помочь нам создать ощущение, что мы держим окружающий мир под контролем, мозг убаюкивает нас всеми неправдами. Одни из самых твердых таких убеждений призваны укрепить наше чувство морального превосходства[160]. Мозг делает из нас героев, окутывая пленительной ложью, пытается внушить, что мы решительные и бесстрашные протагонисты в центре истории нашей жизни.

Для создания героического самоощущения мозг изобретательно переписывает наше прошлое. Содержание и форма того, что мы «решили» запомнить, определяются соответствием героическому повествованию, рассказываемому нашим мозгом. В ходе одного эксперимента участники делили деньги с незнакомыми людьми способом, который они сами посчитали бы несправедливым[161]. Выяснилось, что они постоянно испытывали сложности, пытаясь восстановить в памяти подробности их собственного эгоистического поведения, даже когда за правдивый ответ им было предложено финансовое вознаграждение. «Когда люди воспринимают свои собственные действия как эгоистичные, – заключили исследователи, – они могут запомнить их более справедливыми, чем они были в действительности, тем самым преуменьшив свою вину и сохранив самооценку».

Наше самоощущение вообще значительно зависит от воспоминаний. Но не следует им доверять. «Все, что включается в наши личные воспоминания, – пишет профессор психологии и нейробиологии Джулиана Маццони, – подстраивается под то, как мы воспринимаем сами себя»[162]. Это не просто вопрос стратегического забывания – мы изменяем и даже придумываем элементы нашего прошлого. Работы Маццони и других специалистов продемонстрировали, что воспоминания могут быть подробными[163], живописными и эмоциональными – но при этом полностью выдуманными. «Мы часто придумываем воспоминания о событиях, которые никогда не происходили», – пишет она. Память «очень податлива, она легко может быть изменена или искажена, как показали многие исследования в нашей лаборатории».