Помоги проекту - поделись книгой:
Советник-посланник задал дежурному по МИДу вопрос, который свидетельствовал не только о том, что он отдавал отчет в политической серьезности случившегося той ночью, но и
— Не будет ли возражений, — спросил советник-посланник, — если Петерсон будет отозвана нами в США с первым же рейсом, уходящим на Запад?
Ему ответили, что возражений не будет — как-никак, на «вице-консула» распространяется дипломатический иммунитет.
— Мы надеемся, — продолжал советник-посланник, — что к этому факту не будет привлечено внимание.
— Мы проконсультируемся по этому вопросу, — ответили ему.
Затем в Министерство иностранных дел был вызван тогдашний посол США Тун. Ему была вручена нота протеста, в которой говорилось, в частности:
«15 июля с. г. (1977 г. —
Во время официального разбирательства, проведенного в присутствии советника посольства США, контейнер, заложенный М. Петерсон, был вскрыт, и в нем оказались шпионские инструкции, миниатюрная фотоаппаратура, различные драгоценные изделия, крупная сумма советских денег, 2 резервуара со смертоносным ядом и специальная инструкция по его использованию.
Таким образом, совершенно очевидно, что американские спецслужбы ведут активную подрывную деятельность на территории Советского Союза, используя для этого и дипломатическое прикрытие в лице посольства США и не останавливаясь перед такими средствами, как смертельные яды.
Министерство заявляет решительный протест и объявляет сотрудницу посольства М. Петерсон персона нон грата.
Одновременно министерство обращает внимание посольства на то, что, как явствует из проведенного компетентными органами предварительного расследования, к этому шпионскому делу причастны также первый секретарь посольства Р. Фултон и сотрудники госдепартамента США С. Карпович и Дж. Грюнер. Известно, что это не единственный случай, когда американские дипломаты занимаются деятельностью, не совместимой с их официальным статусом.
Министерство настаивает на том, чтобы американской стороной были приняты эффективные меры для прекращения подобного рода деятельности, прямо противоречащей задаче конструктивного развития отношений между нашими странами».
…Дипломатическая практика — серьезная штука, каждое слово имеет свою совершенно особую ценность, ибо оно может дать, а может и не дать возможности двойственного толкования. Будь менее весомы улики, не лежи на столе ампулы с ядом, посол, соотнося свои слова с нормами дипломатического протокола, гораздого на всякого рода тонкости, мог бы, видимо, выстроить некое подобие позиционной защиты.
Но бесспорные улики вынудили посла сказать:
— У меня нет вопросов по поводу случившегося прошлой ночью, и я не могу как-то комментировать все это.
Действительно, не прокомментируешь, ибо советская контрразведка установила со всей непреложностью, что яды, изъятые из тайника, переданного Петерсон шпиону, пересылались Центральным разведывательным управлением в Москву уже не первый раз. В процессе следствия выясняется, что яд, переданный шпиону ранее, был им использован против невинного человека, ставшего на пути его преступной деятельности.
Возникает вопрос: кто ответит за гибель этого человека? Только ли шпион, которому Петерсон передавала яд? Или ЦРУ? А если так, то кто именно? По чьему указанию, с чьей санкции погиб советский человек? Могут сказать, что за шпионом стояли клерки из ЦРУ, не имеющие выходов на политику, своего рода «гончие» разведки, одержимые профессиональной ненавистью к СССР. Однако такого рода допуск не выдерживает критики, поскольку при изучении дела американского шпиона, на связь к которому шла Петерсон, становится ясным, что о его «работе» знали политики высокого ранга, благословляли методы своего агента, пересылая ему яды и оружие, требуя от него информацию, дабы, фальсифицируя ее, торпедировать разрядку.
Следовательно, версия «малокомпетентного клерка ЦРУ» отпадает. А ведь бывший директор ЦРУ Тэрнер заявлял в конгрессе США, что теперь американская разведка не применяет яды, что руководство ЦРУ отказалось от политических убийств как метода «работы», что все у них идет весьма «высокоморально», что называется, «по закону». Как совместить публичное высказывание Тэрнера с практикой работы ЦРУ?
«..Между тем, переходя ко второй позиции ноты, посол все же попробовал перейти в наступление.
— Что касается других лиц, которые упомянуты вами, то они мне совершенно неизвестны. Я не знаю сотрудников государственного департамента с такими фамилиями.
Отвечая таким образом, посол, видимо, хотел дать понять, что Фултон, Карпович и Грюнер принадлежат к «другому ведомству» и он за них ответственности не несет, хотя Карпович и Грюнер во въездных визах написали, что являются «сотрудниками государственного департамента и прибыли в СССР для консультаций с посольством».
Впрочем, есть и другой допуск: может быть, посол действительно не знал, чем занимаются Карпович и Грюнер, но тогда получается, что те люди, которые готовили его визит в МИД СССР, дезинформировали г-на Туна.
…Прощаясь, посол после долгой паузы сказал:
— Правительство Соединенных Штатов было бы признательно, если бы все случившееся накануне не стало достоянием гласности.
— Мы доведем вашу просьбу до сведения нашего правительства, — пообещали ему.
Посол заверил, что сделает все от него зависящее, дабы подобного рода «досадные инциденты» впредь не повторялись.
Полагая, что человек, представляющий правительство США, не может давать безответственные заверения, советская сторона не предала огласке это дело.
Однако американская сторона не приняла мер для прекращения подобного рода деятельности. Но было предпринято другое — санкционировано шумное «дело» по поводу «советского шпионажа». Даже невооруженным глазом просматривается, что спектакль, срежиссированный «постановщиками» ЦРУ и ФБР, был создан для того лишь, чтобы оправдать в глазах верхов те провалы, которые произошли в Москве. Подчеркиваю — провалы, ибо дело Петерсон далеко не единственное в цепи тех, которые вскрыла советская контрразведка.
Неопровержимым фактам, изобличающим ЦРУ и его агентов, противопоставлена некая театральная буффонада, которая, к сожалению, направлена на ухудшение советско-американских отношений.
Кому же на пользу антисоветская истерия?
Явно, что не делу разрядки и не тем, кто реалистически мыслит и знает, что конфронтация губительна для политики.
М. Стуруа
ДВА ЛИЦА Г-ЖИ ПЕТЕРСОН (Продолжение истории)
Разоблачение Марты Петерсон вызвало в США самую разнообразную реакцию: досаду у одних, замешательство у других, любопытство у третьих, нескрываемое удивление у четвертых. Такая широкая гамма чувств вполне понятна: она зависит от того, кто и в каких связях находился с Мартой, или Марти, как ее называли близкие и знакомые.
Сразу скажем: причастность г-жи Петерсон к воинству «плаща и кинжала» никем не оспаривается. Газета «Вашингтон пост», а вслед за ней журнал «Тайм» пишут, что официальные источники подтвердили принадлежность Петерсон к ЦРУ. Журнал «Тайм» сообщает, что, как только статья о похождениях Петерсон была опубликована в «Известиях», государственный департамент дал указание ЦРУ предоставить провалившейся шпионке «отпуск», и она исчезла с горизонта. На вопрос журнала о деле Петерсон, обращенный к официальному представителю ЦРУ, последний попытался отрицать только то, что она была замешана в покушении на убийство (формально подобная деятельность американских разведчиков запрещена президентским указом, изданным Фордом в 1976 году). Газета «Вашингтон пост» отмечала, что эти обвинения опровергают показания в конгрессе США ныне бывшего директора ЦРУ адмирала Тэрнера (теперь бывшего), который утверждал, будто американская разведка отказалась от политических убийств и действует «в рамках закона».
Конкурент журнала «Тайм», другой ведущий американский еженедельник — «Ньюсуик» также решил пойти по следам Петерсон. «Ньюсуик», подобно «Вашингтон пост» и «Тайм», приводит признания официальных кругов в том, что Петерсон «работала для ЦРУ, хотя в качестве прикрытия была приписана к консульскому отделу посольства».
«Расследовательская» деятельность «Ньюсуик» оказалась более плодотворной, чем «Тайм». Несмотря на вполне понятное нежелание ЦРУ утолить репортерский голод журнала, последнему удалось установить следующее: перед поездкой в Москву Петерсон прошла усиленный курс обучения русскому языку (заметим, что криминал не в этом. Иное дело — обучение обращению с ядами). В Москве она работала на первом этаже посольства США, где помещалось консульство. Ее основной обязанностью было «интервьюировать» тех советских граждан, которые могли бы явиться «потенциальными эмигрантами в Соединенные Штаты».
Как помнит читатель, в статье «Кому на пользу?» рассказывается еще о некоторых лицах. В числе этих лиц был и первый секретарь посольства Роберт Фултон. Он тоже был причастен к шпионскому делу Петерсон. В связи с этим «Ньюсуик» подтверждает, что деятельность первого секретаря по политическим вопросам была для Фултона лишь прикрытием. В действительности он являлся офицером ЦРУ и непосредственным начальником Петерсон. Фултон, продолжает журнал, спускался с седьмого этажа посольства, где находятся бюро ЦРУ и политического отдела, на первый, чтобы поболтать с Петерсон. Журнал утверждает, что сотрудники посольства не подозревали, что Петерсон была сотрудницей ЦРУ. Не знали они и о подлинных причинах ее спешного отзыва в США. Официально им было объявлено, что Петерсон уехала «по семейным обстоятельствам».
Вернувшись в Вашингтон, провалившаяся шпионка, видимо, продолжая для отвода глаз ломать комедию, явилась в отдел кадров государственного департамента США, где была зачислена в «штат личного состава» без каких-либо законностей. Правда, не дав Петерсон работы (не то ведомство), ей все-таки дали телефон, вернее, номер телефона, так сказать, для дела при безделье. Это был коммутатор госдепартамента и добавочный — 28 364. Но когда «Ньюсуик» попытался связаться по этому номеру с Петерсон, какой-то женский голос «пробормотал», что она находится в трехнедельном отпуске без сохранения содержания. На вопрос, кто предоставил Петерсон отпуск, женский голос ответил, что «консультативный офис менеджмента». Под этим пышным названием подразумевался все тот же отдел кадров, где для отвода глаз отметилась Марти.
На этом розыски «Ньюсуик» не прекратились. Ему удалось установить, что Петерсон побывала в штате Флорида, где навестила свою мать и, между прочим, купила за наличные полуспортивный автомобиль «файрбэрд» фирмы «Понтиак» с красными, белыми и синими узорами. Этот факт подтверждают и другие издания, многозначительно подчеркивая, что цена автомобиля вообще-то не по зубам рядовым сотрудникам дипслужбы («файрбэрд» в переводе на русский означает «жар-птица»). По-видимому, подпаленной жар-птице из ЦРУ хозяева решили от щедрот своих несколько позолотить крылышки.
После вояжа в солнечную Флориду Петерсон вернулась к себе домой, в коттедж, купленный как раз накануне командировки в Советский Союз за 90 тысяч долларов, что тоже не по зубам простым сотрудникам дипслужбы (видимо, коттедж явился щедрым авансом, а автомобиль — заключительным взносом в прогоревший пай). Коттедж находится в местечке Фолс-Чёрч, штат Виргиния, сравнительно недалеко от Вашингтона и буквально в двух шагах от Лэнгли, где разместилась главная штаб-квартира ЦРУ.
«Ньюсуик» решил наведаться в Фолс-Чёрч, и хотя г-жа Петерсон была в тот день дома и смотрела какую-то программу по телевизору, она отказалась открыть дверь перед репортером и даже поговорить с ним по телефону. Оказался неразговорчивым и ее босс по Москве мистер Фултон. Он, как и Петерсон, вскоре после ее провала вернулся в Штаты. «Я понимаю, чего вы ищете, — сказал он по телефону сотрудникам журнала. — Но я не могу быть тем лицом, которое могло бы говорить с вами об этом». Еще бы, ведь молчание в подобных случаях — золото!
Когда фотография из «Известий» и изложение статьи «Кому на пользу?» дошли до жителей Фолс-Чёрч, то в этом виргинском захолустье поднялся целый переполох. Люди, включая соседей Петерсон, обнаружили, что они ничего толком не знали о ней. Да и выражение лица женщины на фотографии мало вязалось со здешними представлениями о «доброй соседке». Где училась, где росла, кто ее родители, какова ее девичья фамилия и многое другое, чего обычно сослуживцы и соседи друг от друга не утаивают, здесь хранилось в тайне. Да, чужая душа — потемки, сокрушаются жители Фолс-Чёрча.
Такое же ощущение испытывали, по словам газеты «Вашингтон пост», и сотрудники американских представительств в СССР. «Одним из главных развлечений во время пребывания в Москве было догадываться, кто из наших дипломатов является сотрудником ЦРУ. Я не могу припомнить, кто бы подозревал в этом Марти», — вспоминает один из ее московских коллег. Весьма характерное «развлечение», не правда ли?
Лишь одна деталь была хорошо известна соседям г-жи Петерсон. Муж Марты — пилот военно-морских сил США — погиб в 1973 году в Лаосе. Источник информации — сама Петерсон. Некий бывший сотрудник ЦРУ утверждает, что видел их обоих в Лаосе. Однако вот что любопытно: когда газета «Вашингтон пост» обратилась в министерство обороны США за сведениями о «трагически погибшем» супруге Петерсон, то репортерам ответили, что, согласно данным электронно-вычислительной машины Пентагона, никакого пилота по фамилии Петерсон, погибшего в боях или при несчастном случае в Юго-Восточной Азии, у них не значилось. Более того, человека с такой фамилией не удалось обнаружить среди погибших и в других родах вооруженных сил США. По предварительным данным, которые якобы «только сейчас проверяются Пентагоном», мужем шпионки мог быть некий Джон Петерсон, служивший в частях специального назначения сухопутных сил США с 1967 по 1969 год.
…Тишина окружает домик в Фолс-Чёрч с ярко-красной крышей, выложенный кирпичом кремового цвета. Тщательно опущены жалюзи на окнах, застекленных дверях. Электрический свет по вечерам еле-еле проникает сквозь них. На дверной звонок отвечает мужчина, который представляется как «друг приятеля г-жи Петерсон». Соседи не знают, кто он, и никогда раньше не видели его в здешних местах.
Петерсон — человек без биографии, как вампир без тени. В ее официальном личном деле, все еще хранящемся в отделе кадров госдепартамента США, всего две строчки: родилась 27 мая 1945 года. Поступила на службу в 1975 году. И все. Не густо. «Вашингтон пост» кончает свое повествование об одиссее Петерсон столь же меланхолически, как и «Ньюсуик»: «Итак, Петерсон тайком входит в свой домик и тайком покидает его, скрываясь от газетных репортеров и вообще ото всех».
Биография? Это биография ведомства грязных дел, которое так и не отказалось в своей политике, в своей деятельности от целей и методов «холодной войны», от попыток любыми способами, включая самые крайние — помните ампулы с ядом? — отравить и подорвать дух разрядки вообще, и в особенности в советско-американских отношениях, помешать развитию плодотворного сотрудничества между советским и американским народами.
Американская печать, раскрутившая историю Петерсон, утверждала, что тут, мол, ничего не поделаешь, такова, мол, жизнь. Та же газета «Вашингтон пост» в передовой статье пишет: «Шпионаж, проводимый внутри России, продолжает оставаться привлекательным и, по-видимому, полезным дополнением к разведывательным операциям, предпринимаемым извне». Итак, непривлекательная, а точнее, преступная подрывная деятельность по-прежнему окружена не только тайной, но и ореолом в глазах вашингтонских правящих кругов.
Журнал «Ньюсуик» писал, что методы покойного шефа ЦРУ Даллеса, любившего забрасывать шпионов на парашютах на советскую территорию, объявлены «устаревшими» нынешним руководством американской разведки, которое, мол, является «стойким адвокатом» спутников-шпионов, электронных перехватчиков, микроволновых подслушивающих устройств и прочих чудес «технотронного века».
Но вот беда, сокрушается далее журнал, даже в эпоху супертехнологического шпионажа по-прежнему существует фундаментальная нужда в том, что на разведывательном жаргоне именуется «ХЬЮМИНТ» (то есть «Хьюмэн интеллидженс», человеческий фактор в разведке). «Понимаете, мы по-прежнему нуждаемся в шпионах», — с обезоруживающей простотой заявил журналу один из сотрудпиков ЦРУ. Конечно, продолжает журнал, «технология является составной частью шпионской деятельности в Москве. Крыша американского посольства ощетинилась сверхчувствительными антеннами, но… Но без «ХЬЮМИНТа» никак нельзя». «ХЬЮМИНТ» необходим позарез, необходимы Петерсон и ей подобные с бутафорскими плащами и с вполне реальными ампулами яда.
В. Большаков
ПО ПОВОДУ ОДНОЙ ШУМИХИ
Противники разрядки не брезгуют любым поводом для раздувания антисоветской истерии. Так, они пытались помешать осуществлению советского правосудия в связи с привлечением в СССР к уголовной ответственности наемников зарубежных спецслужб за совершенные ими, как теперь это доказано, тяжкие преступления.
Антисоветская пропагандистская волна поднимается всякий раз, когда империалистическая агентура попадается с поличным. Иные деятели и буржуазные газеты Запада под предлогом «заботы» о соблюдении «прав человека» в СССР не стесняются выступать, пытаясь при этом перещеголять друг друга, с заявлениями в защиту шпионов, работавших на иностранные империалистические разведки. Подобную «заботу» нельзя охарактеризовать иначе, как недостойные и недопустимые попытки вмешательства во внутренние дела СССР.
В чем суть дела? Автору этих строк довелось побывать на процессах и по делу А. Щаранского, и по делу А. Филатова, проходивших в Москве.
И Щаранский и Филатов обвинялись в преступлениях, предусмотренных пунктом «А» 90 статьи 64 Уголовного кодекса РСФСР, то есть в измене Родине и шпионаже (Щаранский обвинялся также по статье 70-й за антисоветскую пропаганду, а Филатов — за контрабанду). И тот и другой, говоря юридическим языком, «умышленно действовали в ущерб государственной независимости и военной мощи СССР». И тот и другой пойманы с поличным и привлечены к ответственности в соответствии с нашими, советскими законами.
Филатов был завербован в служебной командировке за рубежом в начале 1974 года, передавал секретные сведения, к которым имел доступ, сначала завербовавшему его резиденту, затем его коллеге. Вернувшись в Москву со шпионским оборудованием, которым его снабдили вместе с гонорарами за измену Родине, продолжал работать на ту же разведку, пока не был взят нашими чекистами. Все это было ясно доказано на следствии и на проведенном по делу Филатова судебном процессе. Повода для пропагандистского шума в деле Филатова на Западе не обнаружили — решили, видно, во избежание позора помалкивать. Ведь действовал Филатов не в одиночку. Его опекали те, кто злоупотребил гостеприимством нашего народа и использовал паспорт дипломата как прикрытие своей шпионской деятельности. Увы, в практике тех, кто столь активно ратует за соблюдение «прав человека в СССР», не предусматривается уважение таких неотъемлемых прав советского народа, как право на охрану наших государственных тайн, нашей независимости, сохранение нашей безопасности.
Филатов — шпион, занимавшийся попутно и контрабандой. Свою предательскую деятельность он не афишировал, к Западу не взывал. Иное дело Щаранский. Он тоже трудился в поте лица на зарубежную разведку, но при этом выдавал себя за поборника «прав человека», постоянно апеллировал к своим западным хозяевам и покровителям, поставлял им антисоветский товар. Поэтому буржуазная печать, словно набрав в рот воды по поводу дела Филатова, старательно обходя суть этого процесса, свела все к процессу над Щаранским, развернув беспрецедентную антисоветскую кампанию. При этом утверждалось, будто его судили за «убеждения» и за его «национальность».
Даже после опубликования материалов следствия и судебного процесса, убедительно доказавшего виновность Щаранского по всем статьям, в том числе его прямую связь с разведывательной службой одного из иностранных государств, за рубежом находятся все же люди (и весьма высокого положения), которые бездоказательно пытаются повторять однажды сказанную там фразу: «Обвинение Щаранского в шпионаже — это ложь».
Видимо, исходя из этого, на Западе, вопреки фактам, еще долго утверждали, что судили Щаранского за то, что он защищал-де «права человека». Однако любой непредубежденный человек, ознакомившись с уголовным делом этого отщепенца, не может не прийти к выводу, что в народном суде шел процесс не над «идейным борцом», в тогу которого он пытался рядиться при поддержке западных антисоветчиков, а над уголовным преступником, проводившим шпионскую работу по заданию военной разведки одной из западных стран.
Империалистическая пропаганда не жалеет усилий для того, чтобы ввести общественность в заблуждение, дезинформировать ее по поводу дела Щаранского. В антисоветскую кампанию, развязанную реакционными кругами в запад-ных странах, увы, дали себя вовлечь и представители некоторых демократических организаций.
Достойно сожаления, что в обстановке острой классовой борьбы в странах капитала среди прогрессивных сил нашлись люди, которые не смогли удержаться на классовых позициях и, вместо того чтобы дать решительный отпор антисоветизму и антикоммунизму, фактически сыграли на руку организаторам антисоветской кампании.
В поднятой на Западе антисоветской шумихе по поводу Щаранского был, однако, серьезный просчет. Она началась задолго до суда над Щаранским, который заранее объявлялся невиновным. Откуда могли знать участники этой кампании, виновен он или нет, не зная существа дела и фактов, которые были доказаны на суде? Стало быть, горе-защитникам было не до фактов, лишь бы выгородить того, кто на них работал.
Щаранский всячески пытался изобразить свою деятельность не как уголовную, а как «общественную». Однако факты, и это не мог не признать подсудимый, говорят об обратном. По заданию иностранной разведки Щаранский осенью 1976 года приступил к сбору сведений, составляющих государственную тайну. По специально составленной анкете Щаранский изготовил списки на 1300 человек. В этих списках указывались также режимные предприятия, их дислокация, фамилии руководителей. Часть этих списков Щаранский передал агенту иностранной разведки, работавшему в то время в Москве под видом иностранного корреспондента. Этот корреспондент в ходе судебного разбирательства опубликовал статью в западной печати, в которой, обеляя свою деятельность в Москве в тот период, подтвердил, однако, что получал от Щаранского материалы. Конечно, получал он их отнюдь не для личной коллекции.
В заключении судебных экспертов об этом было сказано четко: переданные на Запад Щаранским сведения «по совокупности являются государственными секретами и в целом составляют государственную тайну Советского Союза». На юридическом языке это означает, что Щаранский совершил преступление, наказуемое по пункту «А» статьи 64 УК РСФСР.
Конечно, не только эта статья Уголовного кодекса позволяет поставить знак равенства между Филатовым и Щаранским. И тот и другой изменили своей Родине, той стране, которая их вырастила, дала образование, работу, кров над головой и хлеб, выращенный ее тружениками. Все это они растоптали и наконец предали.
Последнее было убедительно доказано на процессе в Москве. Совершенно несостоятельны поэтому попытки недругов социализма вести критику советского правосудия с позиций хельсинкских соглашений. Если уж речь зашла об этих соглашениях, то Заключительному акту и самому духу Хельсинки противоречит именно провокационная антисоветская кампания, с помощью которой пытались и до сих пор пытаются подорвать связанный с разрядкой рост взаимопонимания и доверия между народами. Хорошо известно, что Советский Союз строго соблюдает эти соглашения во всех их частях и делает значительно больше, чем западные страны, для их осуществления. Никому не дано использовать эти соглашения для вмешательства во внутренние дела других стран. Свои внутренние проблемы Советский Союз решал и будет решать в соответствии со своими законами в интересах советского народа и упрочения завоеваний социализма.
М. Степичев
ИСТОРИЯ, ПОЧТИ ДЕТЕКТИВНАЯ, С БОРИСОМ Н
Борис вошел в незнакомую виллу. Она была пуста. Где же Дуглас Терренс? Интересно, каждый раз «для занятий русским» он выбирает новое место: то у себя дома, то на квартире «друзей, уехавших в отцуск», то в пустующих загородных виллах. Оглядевшись, Борис через распахнутую дверь вышел в сад…
В 1973 году советский специалист Борис Н. был командирован в одну из развивающихся стран Африки для оказания помощи в подготовке национальных научных кадров. Он свободно владеет английским языком. Говорили о нем, что умен, знает предмет, общителен, деловит.
Через некоторое время после приезда Бориса в страну к нему обратился второй секретарь посольства США Дуглас Терренс и под предлогом предстоящего назначения на работу в СССР попросил давать ему платные уроки русского языка. Борис согласился. Терренс сказал, что не надо «афишировать» их знакомство, по телефону предложил называться не своим именем, а Робертом. Так ближе, по-дружески.
…В глубине сада Борис заметил как всегда подтянутого Терренса в светло-сером костюме. Он с улыбкой приветствовал Бориса;
— О, дорогой друг, я жду вас с нетерпением. Непринужденно разговаривая, они прошли по садовым дорожкам. Затем американец провел Бориса в виллу. Повторили некоторые правила грамматики, а потом Терренс заговорил:
— Знаете, мне придется жить в Москве, хочу побольше знать о вашей стране.
— Это, конечно, полезно, — согласился Борис.
Ему даже нравился такой метод занятий, «ученик» быстрее усваивал язык, да и увлекательнее было вести беседу, аргументируя свою точку зрения примерами и фактами, которые знаешь, чем читать текст на отвлеченные темы. Терренс расспрашивал о разных сторонах советской действительности, жизни и работе ученых. И чтобы не прослыть профаном, Борис охотно отвечал на вопросы, делился подробно своими впечатлениями о местах, где не так давно, во время поездки на родину, побывал, называл новые предприятия, стройки, о которых еще «даже в газетах не пишут».
Иногда Терренс приносил на занятия советские газеты и журналы, исчерканные карандашом, и просил разъяснить ему «непонятные вопросы». Ставил их так, чтобы почерпнуть новую информацию и услышать личное мнение Бориса. Такой подход льстил Н. — как высоко американский дипломат ставит его мнение, осведомленность и знания. И у них день за днем, как казалось Бориеу, возникало чувство доверия, желание обсуждать «острые» вопросы действительности.
— У нас в Штатах, конечно, еще много безработных, — признавался Терренс. — Но, правда, они получают помощь. Могут устраивать демонстрации.
Стараясь не быть ортодоксом, Борис тоже начинал «выискивать» недостатки у себя в стране. Он рассказывал то, что слышал от товарищей в посольстве, от своих друзей-земляков. Не подозревал еще Борис, что Терренс — опытный разведчик — методично направленными вопросами, дискуссиями пытается «вытянуть» у Бориса побольше нужной информации, ну и прощупать его идейную и моральную стойкость, узнать слабости, пристрастия. Он почувствовал, что Борис страдает тщеславием, самомнением, любит не в меру украшать свой быт.
— Ваши рассказы для меня, — сказал как-то Терренс, стараясь придать словам доверительный характер, — лучше всякого учебника. С таким умом и эрудицией вы быстро бы сделали карьеру в США…
Такие беседы о «радужных» перспективах жизни в Америке нет-нет да и повторялись. Терренс исподволь восхвалял американский образ жизни. Борис возражал, но как-то не особенно решительно, и это не оставил без внимания Дуглас.
Вот и в тот памятный вечер, подливая коньяк, Терренс снова завел разговор «по разным проблемам»: как оформляются выезды советских людей за границу, о настроениях среди нашей интеллигенции, расспрашивал о сотрудниках посольства. Подвыпив, Борис изрядно разоткровенничался. Поздно вечером Борис один уехал домой, нагруженный специально подобранной для него Терренсом литературой, сувенирами и подарками для семьи.
Постепенно втягивая Бориса в липкую шпионскую паутину, американец платил ему «за обучение» все больше и больше денег… Казалось, что Н. наконец возмутится и не станет брать «лишние» деньги, но он не сделал этого, чтобы «не обижать нового знакомого», — давали знать непомерное тщеславие, корыстолюбие и беззаботность. Этим и пользовался Терренс. Видя идейную нестойкость, беспринципность Бориса Н., американец становился все нахрапистее, и однажды, когда Борис сказал, что собирается купить автомашину, но не хватает денег, Терренс «великодушно» предложил ему нужную сумму для покупки авто американской марки, а заодно подарил жене — «чтоб не была в обиде» — украшение.
— Отдадите деньги в Ленинграде, — заметил он.
Бориса растрогала такая щедрость. Когда он серьезно заболел, Дуглас проявил подчеркнуто заботливое участие, достал дефицитное лекарство, привел американского врача.
— Специально вызвал из США, — сообщил он. — Чего не сделаешь для коллеги!..
Уже «коллеги»?! Потом, кстати, выяснилось, что врач-то жил тут же в городе, и поэтому не надо было «специально вызывать» из Америки. Но это потом, после отъезда Бориса. А тогда это сообщение произвело определенный эффект.
И когда Борис уже с доверием стал относиться к работнику американского посольства, заходить к нему в гости, тот повел разговор о войне и мире, стал играть на искренних чувствах советских людей, выступающих против войны. Мы ведь тоже за разрядку, за мир, говорил Терренс, но «должны контролировать, знать, как Советский Союз выполняет соглашение о разрядке». «Мы тоже за контроль», — согласился Борис. «Раз так, то помогите нам. И за разрядкой нужно наблюдение», — заметил Терренс.
На удивленный вопрос, кому и как помочь, Терренс, не смущаясь, прямо заявил, что он является сотрудником ЦРУ и обращается к Борису как к «умному человеку», которому «близки и понятны» цели представляемой Терренсом организации, борющейся «за свободу и гуманные мирные идеалы». Говорил он негромко, но властно, тоном, не допускающим возражений. Шпион в обличье дипломата? Тут наконец Борис понял, с кем имеет дело, и сказал нерешительно:
— Мне бы не хотелось обсуждать подобные вопросы.
И только. Не сумев преодолеть себя — да и жалко было терять немалый заработок, — Борис продолжал заниматься языком со шпионом-дипломатом. Американская разведка уже несколько лет изучала Бориса, подбирала «ключи» к нему, подмечая в нем хвастливость, себялюбие. Да, Борис Н. был знающим специалистом, но недостаточно зрелым политически, не видел всех тонкостей идейной борьбы на международной арене, коварства противника. Иногда возникала мысль отойти от Терренса, но тут же он чувствовал себя уже «обязанным ему» — купленная машина, лечение, подарки… Мысли раздваивались…
Терренс стал недвусмысленно шантажировать Н., приводя кое-какие факты о его пребывании за рубежом, о контактах еще студентом с иностранцами в Ленинграде, где ему дарили заграничные вещи. «Все это, — явно угрожая, заявил Терренс, — в досье ЦРУ и легко может стать достоянием советских органов. Короче, вы уже с нами, подумайте».
Так, проявив малодушие, пойдя на сделку с совестью, Н. постепенно втягивался американским разведчиком в фактическое сотрудничество с ЦРУ. Боязнь разоблачения мешала Борису рассказать обо всем в посольстве. Думал: вот уеду на родину, а там «ищи ветра в поле…». А. Терренс… теперь уже сбросив маску, стал давать указания Борису: перейти на дипломатическую работу, например, в представительство ООН…
Незадолго до отъезда Бориса на родину Терренс стал приезжать с другим американцем — мрачноватым, грузным человеком, которого представил как «специально приехавшего из США технического инструктора Сэма».
— Сэм — бывалый человек, он кое-чему научит вас, — заметил Терренс.
Сэм начал учить «шпионскому ремеслу»: работе с шифрами, тайнописи, чтению микроточек, составлению писем-прикрытий, приему кодированных радиопередач, пользованию специальными электронными приборами. Терренс сообщил, что ЦРУ после возвращения Бориса в СССР передаст через тайник все средства связи, шифры, рекомендовал запомнить пароль, с которым на него выйдет «надежный человек».
Слушая все эти инструкции задания, Борис все больше проникался чувством страха. Он боялся «разгневать» такого «любезного» Терренса и мрачноватого Сэма, понимая, что от них всего можно ожидать. Нет, нет, скорее на родную землю. А там — концы в воду, и все пойдет, как прежде.
Приехав в Ленинград, Борис никому ничего не рассказал о том, что произошло с ним за границей, успокаивая себя мыслью: «Все обойдется». Но не обошлось… Уже через несколько месяцев он получил из разведцентра ЦРУ по почте первое письмо. В нем было задание собирать и передавать информацию об оборонных предприятиях города, их руководителях, говорилось, как принимать радиосигналы.
В это же время Борис узнал из газет о суде над американским шпионом и перепугался уже не на шутку. Если он ответит на письмо, сообщит разведывательные сведения, то это будет настоящий шпионаж. Тогда о последствиях страшно было даже подумать. Несколько ночей он почти не спал.
Пусть с запозданием, но все же Борис Н. нашел в себе силы рассказать чекистам о своих взаимоотношениях с Терренсом и его «коллегой» по ЦРУ. Он рассказал и о том, что уже после возвращения в СССР на квартиру к нему явилась некая Кириенко, когда-то знакомая Бориса, вышедшая замуж за англичанина. Она щебетала обо всем, а между разговорами о домашних делах, книгах успевала спросить о том, как он чувствует себя, когда поедет за границу: ведь там его ждут друзья. Зачем приходила Кириенко? Стало ясно: ЦРУ интересовалось, готов ли он выполнять задания? Конечно, Борис запутался в силках, расставленных американскими разведчиками, однако не совершил преступления, действий в ущерб государству и честно рассказал обо всем происшедшем. Наш закон гласит: «Не подлежит уголовной ответственности гражданин СССР, завербованный иностранной разведкой для проведения враждебной деятельности против СССР, если он во исполнение полученного преступного задания никаких действий не совершил и добровольно заявил органам власти о своей связи с иностранной разведкой».
И поэтому Борис Н. не был привлечен к уголовной ответственности и продолжает работать. Бороться за каждого человека, спасти попавшего в трудную ситуацию, оступившегося — об этом никогда не забывают работники политических органов — чекисты.
Поделиться книгой: