«Тихие» американцы

Перед нами кипа вещественных доказательств, а проще говоря, шпионских материалов, полностью изобличающих всю неблаговидную деятельность высокопоставленных чиновников из аппарата военных атташе — американского и английского посольства в Москве. Нам порекомендовали проехать на Ярославский вокзал и побеседовать с бригадой скорого поезда Владивосток — Москва.

Мы встретились с ними прямо на вокзале и показали газету «Известия», где была опубликована нота МИД СССР о несовместимой с дипломатическим статусом деятельности военного атташе США полковника Дж. А. Обри, его помощника подполковника К. Р. Ливера, помощника военно-воздушного атташе США майора Дж. Ф. Смита и помощника военно-морского атташе Великобритании Н. Лавиля. Железнодорожники выглядели усталыми после шестнадцатидневной поездки, но, узнав, в чем дело, они с возмущением стали говорить о «путешествии» четырех иностранцев и сразу же согласились рассказать, как все было. Восстановим же по этим рассказам все события.

К скорому поезду Москва — Владивосток спешили пассажиры. Минут за пятнадцать до его отправления на перроне Ярославского вокзала у вагона № 5 появилась группа иностранцев, отъезжающих и провожающих. Бросилось в глаза большое количество мест: чемоданы, сумки, коробки, целлофановые мешки с верхней одеждой и т. д. Четверо иностранцев, говоривших по-русски с акцентом, предъявили проводнику проездные билеты до Хабаровска и заняли шестое купе.

Как правило, люди в поезде быстро знакомятся, находят темы для разговоров, особенно когда им предстоит вместе проделать не одну тысячу километров. Так было и в пятом вагоне. Исключением были пассажиры шестого купе. Знакомства с советскими гражданами-попутчиками они всячески избегали.

Затворничество иностранцев вызывало, естественно, некоторое недоумение у пассажиров вагона. Кто они, эти люди? Куда и зачем едут? Любой мало-мальски наблюдательный человек не мог не обратить внимания на нервозность в их поведении. Более того, то один, то другой пассажир из этого купе постоянно находился в проходе вагона возле окна. И вот что странно: в то время, когда остальные пассажиры смотрели на красивые пейзажи, иностранцы из шестого купе обращали свои взоры в другую сторону. Нельзя было не заметить, что интерес у них разгорался именно тогда, когда на горизонте появлялся военный или промышленный объект. Они входили и выходили из купе, обменивались многозначительными взглядами, репликами.

Необычным в поведении иностранцев было и то, что они просыпались и вставали еще до наступления рассвета, а запирались в купе с наступлением темноты. Но, видимо, сразу спать не ложились, потому что еще долго из-за двери купе разносились по всему вагону иностранная речь и звуки джаза — туристы крутили транзистор. Работники вагона-ресторана предлагали пассажирам горячие обеды, кондитерские изделия, приглашали в ресторан. И многие, естественно, пользовались этими услугами. Только четверо иностранцев хранили гробовое молчание и никак не реагировали на приглашения. Лишь на четвертый день двое из них отправились обедать.

Обстановка в вагоне-ресторане располагает не только к еде, но и к. беседе с соседями по столику. В данном случае инициатива принадлежала советским пассажирам, которым, естественно, хотелось узнать, куда собрались иностранцы. С видимой неохотой, лишь бы отвязаться от дальнейших расспросов, они представились американскими спортсменами, едущими на Олимпийские игры в Токио. При этом один выдал себя за боксера, а другой — за тяжелоатлета. Некоторое сомнение вызывал возраст этих «спортсменов». Уж если кто и мог претендовать на это звание, то это англичанин Лавиль — высокий, худощавый блондин. Однако почему-то в числе посетителей ресторана его не было. Теперь-то уж понятно, почему. Представитель английского военного атташе и в данной ситуации оказался на положении младшего партнера, коему, по-видимому, была отведена незавидная роль охранника «имущества» янки. Оставаясь в одиночестве в купе, он был вынужден еще и кухарить, разогревая на спиртовке кашу-концентрат. В вагоне пахло подгорелой крупой.

Во время стоянок поезда, когда пассажиры выходили на перрон поразмяться, иностранцы попеременно оставляли свой наблюдательный пункт у окошка и тоже спешили на «прогулку». Их тянуло туда, где находились советские военнослужащие. При этом вояжеров интересовали знаки различия родов войск на их погонах.

Пассажиры возвращались в вагон, поезд трогался. И вот однажды из купе иностранцев показалась труба, напоминающая телескоп. Сомнений почти не оставалось: в шестом купе ехали отнюдь не иностранные спортсмены, спешившие на Олимпийские игры…

— Да, кстати, — вспоминает проводница Нина Стоколева, — я, заходя в шестое купе, обратила внимание, что иностранцы уж больно много пишут. Поначалу я подумала, что это письма на родину. Я даже полюбопытствовала: «Наверно, вы очень любите своих жен, что так много пишете им». Обычные пассажиры привычны к тому, что мы заходим к ним в купе подмести пол, сменить постельное белье, предложить горячего чаю. Но эти… Их почему-то раздражали наши услуги.

Мы поинтересовались у Нины, почему она не предупредила иностранцев о том, что фотографировать из вагона не полагается.

— Да как же! Я предупреждала их, — ответила Нина.

— Натерпелись мы с ними, — перебивает проводник Юрий Фионов. — На одной из станций трое из них чуть было не отстали от поезда. И почему бы вы думали?..

Да потому что на железнодорожных путях этой станции стоял эшелон с военной техникой. Рассвет едва забрезжил. Но от опытного взгляда шпионов эшелон не ускользнул. Они выскочили впопыхах из вагона и бросились в хвост поезда, чтобы детально рассмотреть зачехленную технику и сделать снимки с близкого расстояния.

— Но поезд тронулся, — продолжает Юрий, — и господа иностранцы были вынуждены, как зайцы, бежать за составом, с трудом вскочили в последний вагон.

А между тем поезд приближался к Хабаровску, где иностранцы должны были сойти. Накануне вечером один из них зашел в служебное купе проводников и попросил книгу жалоб и предложений.

— Сначала я подумал, что мы чем-то не угодили избалованным иностранцам, — рассказывает Фионов. — Однако на их лицах не было неудовольствия. Наоборот, они заискивающе улыбались. И тут я подумал, что книга им, видимо, нужна для того, чтобы узнать фамилии и адреса, которые оставляли некоторые военнослужащие.

А через некоторое время все тот же иностранец в очках протянул мне лист бумаги. Это была благодарность иностранных «туристов». Если хотите, можете взять ее, нам их похвала не нужна, — и Юрий протянул официальный бланк аппарата военного атташе при посольстве США в Москве. Под текстом стояли подписи Обри, Ливера, Смита и Лавиля.

— Мы показали эту бумагу бригадиру поезда, — заметили Нина и Юра, — заодно и рассказали о всех своих подозрениях.

— Я и сам замечал, что иностранцы из пятого вагона не те, за кого они себя выдают, — говорит бригадир Юрий Петрович Нестеров. — А когда я услышал рассказы товарищей, у меня сложилось твердое убеждение, что эти люди делали в пути какое-то грязное дело. Мы написали заявления и передали их в органы КГБ.

Итак, наше первое интервью закончено. Теперь снова беседуем с представителем Комитета государственной безопасности. Он рассказал нам, что благодаря бдительности советских людей эта шпионская операция сорвалась. Работники Хабаровского краевого управления КГБ изъяли у «дипломатов» два длиннофокусных объектива к фотоаппаратам, разведывательный приемник, карты, 26 блокнотов с разведывательными записями и 26 отснятых пленок (более 900 снимков). Шпионы были пойманы с поличным. Высокопоставленные чиновники из посольств США и Англии в Москве выражали недовольство и всячески пытались выгородить своих разведчиков. Не осталась в стороне и западная пресса, которая раздувала шумиху вокруг якобы зря обиженных «дипломатов». Впрочем, эта шумиха уже обернулась против ее организаторов. Напрасно старались адвокаты шпионов в Вашингтоне и Лондоне: факты — упрямая вещь.

Перелистываем блокноты. Их много. Четыре книжки содержат записи разведывательных заданий Пентагона и представляют собой перечень объектов, расположенных по Транссибирской магистрали, в которых наиболее заинтересованы империалистические разведки.

Все блокноты со шпионской скрупулезностью испещрены записями и пометками. Они делались через каждые 3–5 минут, через каждые 3–4 километра. Вот одна из них, привязанная к местности: «Высоковольтная линия электропередачи (фотоаппарат № 2, катушка А, кадр 21); мост через реку, две казармы, военный аэродром (фотокамера № 6, катушка В, кадр 21–21)».

А вот еще одна любопытная запись: «12 неустановленных тягачей для межконтинентальных ракет большого диаметра класса «земля — земля» (камера 4, катушка Е, кадры 5–7). Выдержка сделана на скорости 1250 при диафрагме 2. Следовало бы сделать при скорости 14 000 при диафрагме 4, 3 снимка передержаны».

Разве похожи эти записи на пометки туриста, любующегося красотами русской природы?! Нужны еще примеры? Их. можно приводить бесконечно. Как мы уже указывали, мелким почерком испещрены 26 блокнотов!

Знакомясь со всеми этими материалами, невольно задумываешься над тем, что эти «дипло-маты»-шпионы могли бы нанести безопасности Советского государства немалый ущерб, если бы наши чекисты с помощью советских людей вовремя не пресекли эти действия.

Н. Волков Б. Федоров

ЛЮБОПЫТСТВО НЕ ПОРОК!

Известная поговорка «Любопытство — не порок» представляется нам несколько спорной, особенно когда дело касается представителей некоторых иностранных держав, аккредитованных в нашей стране. Дело в том, что есть среди них такие, кто никак не может определить грань, отделяющую любознательность от действий, имеющих совсем иное название.

Это убедительно подтверждают похождения двух помощников военного атташе США в Москве подполковников X. Мэтсона и Г. Джекобсона, «случайно» оказавшихся в расположении воинской части под белорусским городом Борисовом.

Надо же! Ехали дипломаты в Борисов и Вильнюс познакомиться с достопримечательностями этих городов, а уже на следующий день после выезда из столицы очутились в запретной зоне.

Когда их присутствие было обнаружено, они, памятуя, что нападение — лучший вид защиты, учинили скандал.

Что же произошло в Борисове?

…На привокзальной площади в пригородный автобус села группа людей в военной форме и пятеро в штатском, из них три женщины. На остановке «Зеленый бор» водитель автобуса объявил пассажирам:

— Граждане! Мы выехали за черту города. Лиц, не имеющих специальных пропусков в военный городок, прошу выйти здесь.

(Заметим, что такое объявление всегда делается именно для того, чтобы избежать случайностей и недоразумений.)

Все остались на местах, только один мужчина в очках, похожий на пастора, подтолкнул другого локтем и недвусмысленно показал взглядом на военную технику, которая уже «просматривалась» впереди. Соблазн оказался велик. Мэтсон и Джекобсон (а двое в штатском были именно они) преступили границу любопытства и оказались на стезе порока. Они не сошли и на следующей остановке.

Миновав ворота контрольно-пропускного пункта, автобус остановился, и патруль попросил предъявить пропуска. Они оказались у всех, кроме военнослужащих… из армии США, которые вместо пропусков предъявили только заискивающие улыбки.

Патрульные потребовали, чтобы неизвестные покинули машину. И вскоре улыбки Мэтсона и Джекобсона сменились оскалом. Они что-то лихорадочно комкали в карманах, грубили, демонстрируя превосходное знание бранного лексикона.

— Что у вас в карманах? — спросил их патрульный.

Незваные гости после настойчивого требования извлекли из карманов несколько блокнотов. В них, как выяснилось несколько позже, оказались записи разведывательного характера.

Вдруг Мэтсон и Джекобсон резко изменили тактику. Они заявили, что являются иностранными дипломатами и попали в автобус и гарнизон «по ошибке».

Но это была ложь. В одном из блокнотов оказалась предварительно сделанная запись, относящаяся к тому самому объекту, на котором «случайно» оказались американцы.

Наконец они предъявили дежурному офицеру свои дипломатические карточки и потребовали вызова «представителя властей».

Вскоре из Борисова прибыл капитан милиции. Выслушав рассказ патрульных о происшедшем, он приступил к составлению акта, причем каждый его пункт тут же опровергался «дипломатами». Они потребовали вызвать шофера, который, по их словам, не делал при выезде из города никаких предупреждений. Это было опровергнуто как прибывшим с очередным рейсом Вашкевичем, так и другими пассажирами, ехавшими в автобусе. Тогда дипломаты, пошептавшись, заявили, что не понимают по-русски и требуют переводчика. После такого «дипломатического сальто» никто не мог удержаться от смеха. Брань, беспрестанно извергаемая американцами на чистом русском языке, еще звенела в ушах. Правда, теперь они замолчали.

Одним словом, Мэтсон и Джекобсон делали все, чтобы затянуть время, что, видимо, входило в их расчеты. Переводчика поблизости не оказалось. Пришлось обратиться за помощью к учителю английского языка.

Потом они заявили, что «не видели границы города». Прогулка к уже знакомой остановке «Зеленый бор», где на прочном бетонном основании был установлен щит с надписью «Борисов», казалось бы, развеяла последние сомнения, но высокопоставленные джентльмены стали утверждать, что щит появился лишь сию минуту.

Неуемная фантазия Мэтсона и Джекобсона истощалась. Они с трудом сдерживали нервную дрожь. Факты недозволенной деятельности военных дипломатов были налицо.

Быть может, найдутся наивные люди, которые поверят в случайность происшествия под Борисовом? Должны их разочаровать. МИД СССР уже указывал посольству США в Москве на действия Джекобсона в Чугуеве, также несовместимые с его дипломатическим статусом.

Более того, похождения двух американцев в районе Борисова превзошли их коллеги из аппарата американского военно-морского атташе Ричардс, Хаммер и Чэннел. Они совершили кавалерийский наскок на судостроительные заводы в Ленинграде. Их застали в момент фотографирования территории одного из них. Они грубили представителям охраны предприятия, показывая поразительное сходство характеров с участниками эпизода в Борисове и категорически отказались выдать заснятые фотопленки. На свои подозрительные «экскурсии» американцы прихватывали «младшего партнера» — помощника атташе вооруженных сил Канады подполковника Уотсона. Он выполнял функцию «наблюдательной вышки». Его завидный рост помогал без особых усилий заглядывать через высокие заборы и корректировать наблюдения своих американских коллег, подсматривавших в щели заборов.

Не слишком ли много «случайностей»? Нам кажется, что некоторым дипломатам пора научиться видеть границу между деятельностью, определенной их статусом, и шпионажем.

П. Демидов

МАСКА

Запомним дату 19 августа 1975 года. Шесть часов утра. Дэнни Мак Артур Лофтин вышел из дома. Постоял у подъезда, словно раздумывая, что делать. Взгляд его скользнул вдоль улицы и ни на чем (или ни на ком?) не остановился. Да и что могло бы привлечь его внимание в такой ранний час. Дворник, который усердно орудовал метлой возле подъезда? Так ведь они уже успели привыкнуть друг к другу за столько времени, слава богу, не первый год соседи. Только вот зачем пунктуальный иностранец раньше обычного вышел из дома?

Лофтин повернул направо, дошел до угла, где обычно стоял его автомобиль. Хлопнула дверца, мягко завелся мотор, и темно-синие «Жигули» тронулись с места. Почему он не воспользовался представительным голубым «доджем», своей основной машиной? Впоследствии мы убедимся, что на то были веские основания. Впрочем, почему впоследствии? Вице-консул генерального консульства Соединенных Штатов Америки в Ленинграде Дэнни Мак Артур Лофтин, он же кадровый сотрудник Центрального разведывательного управления, должен был встретиться с человеком, которого предполагал завербовать. Встретиться предстояло, разумеется, тайно. Потому американский дипломат предпочел респектабельному лимузину скромную малолитражку, каких в городе тьма, логично полагая, что на номер машины Д 04-035 мало кто обратит внимание.

Итак, Лофтин вышел из дома, сел в «Жигули» и уехал. Запомним дату — 19 августа 1975 года…

Почем нынче Кандинский!

Миша рос один. Нет, не сиротой. Детство его прошло при папе и при маме. Во время войны Петр Петрович Казачков занимал довольно видное положение, и семья жила в достатке. К тому же он и жена, Мишина мама, имели ученые степени кандидатов наук. Поэтому, когда в 1944 году у Казачковых родился сын, будущий Михаил Петрович, с судьбой наследника особых проблем не предвиделось. Спустя некоторое время Казачковы переехали в Ленинград, глава семейства увлекся коллекционированием произведений живописи. Это я к тому, что хочу объяснить, в какой обстановке проходило становление юной жизни.

Миша рос один — без братьев и сестер. Но в окружении академических изданий Пушкина и Толстого, полотен Левитана и Коровина, Кончаловского и Рериха. С детства он слышал о великих именах, и Миша научился легко обращаться с ними, как если бы они жили по соседству. Когда, в какой момент Миша Казачков пришел к выводу, что эстетическая и художественная ценность произведений искусства очень плодотворно переводится в денежные знаки, сказать трудно. Во всяком случае, к двадцати двум годам он успешно совершил свою первую финансовую операцию, чьей жертвой оказались как раз академические Пушкин и Толстой. Событие это совпало с другим, которое проложило еще одну линию в русле его жизни. Михаил Казачков окончил Ленинградский университет и занял место младшего научного сотрудника в Физико-техническом институте имени А. Ф. Иоффе. Физики и лирики сосуществовали в его душе вполне благополучно.

В школе он был отменным учеником. К пятнадцати годам вполне сносно, по словам товарищей, изъяснялся по-английски. В университете — далеко не на последнем счету. Сессии — досрочно. Зачетка — в порядке. Так что его приход в институт был естествен и, как многие считали, заслужен.

Те, кто бывал у него дома, на Пушкинской улице, потом долго и с восхищением рассказывали, какая у Казачкова великолепная коллекция пластинок, «дисков». На стенах — работы русских живописцев XIX–XX веков. Иконы. Уютно мурлычет в углу магнитофон. Вот Миша посмотрел на часы («Сейко» — последняя модель), включил транзисторный приемник, безошибочно поймал нужную станцию, и «нерусская русская» речь раздвигает горизонты ваших представлений о мире и, главное, о вашей же стране. Здесь можно было полистать относительно свежие «Тайм» или «Лайф», узнать из западногерманского или какого иного справочника цены на товары, при мягком свете торшера выпить рюмочку-другую виски или джипа. И почувствовать себя почти там. Полумрак. Полусвет. Полужизнь.

Контактов с нужными людьми у Миши было тьма. Как на хорошей распределительной подстанции. Знакомые менялись часто. Ну а те, кто был в особом доверии, хоть и замечали, но вроде бы не замечали, что иные картины очень быстро уступали место другим, книжные полки обновлялись, как экспозиции в магазине, вместо стереофонического «Грюндига» вдруг появлялся не менее стереофонический «Сони», а голоса, что звучали раньше из динамиков «Сателлита», теперь окрашены медовым тембром другого радиоприемника, «Нейшнл» или «Шарп». Однако на то оно и доверие, чтобы, замечая, не замечать. Не замечать, например, как неизменно возникал Миша Казачков в домах, где недавно кто-то умер и осиротевшая семья собирается продать кое-что из ценных вещей. Вазочку там или сервиз, или книги, или те же картины. Художественные Достоинства, как мы помним, Миша Казачков успешно переводил в иной, универсальный, с его точки зрения, эквивалент. Однажды, купив вазочку из китайского фарфора за двадцать пять рублей, продал ее какому-то эстету за пятьсот. А картину, приобретенную в Ленинграде за 600 рублей, уступил киевскому ценителю искусства за полторы тысячи.

Я написал: однажды. Если бы! Путь, который Казачков прошел по цепочке преступлений, нанизывая одно звено за другим, составляет не один год. За это время он совершил сотни махинаций — спекулировал, занимался контрабандой, валютными сделками, вступал в отношения с людьми сомнительными и откровенными негодяями, обманывал доверчивых и облапошивал несведущих.

Предприимчивый и ловкий, умеющий направить свои способности лишь на одно — личное благо, не гнушаясь при этом ничем (как говорится, его бы энергию да в мирных целях!), Казачков, понятно, чувствовал себя стесненно в рамках нашего строя, нашей морали. И произошла любопытная трансформация. В детстве и отрочестве, объективно отмеченный печатью незаурядности и субъективно утверждаемый в этом мироощущении матерью (отец Казачкова умер), он вошел в зрелость с твердым сознанием собственной исключительности. Вы думаете, проза жизни поставила его на место? Не было прозы! Сплошное порхание, легкий полет, скольжение по поверхности и — малыми затратами — большие дивиденды.

Переступив порог института имени Иоффе, Казачков очень быстро создал себе репутацию весьма полезного человека. Без гостей в институте обходилась редкая неделя, значит, кому-то нужно отрываться, значит, будет страдать работа, а тут — Миша. И специалист, и в общем-то человек без определенных занятий, потому что который год работает над темой, а толку — ноль, стало быть, и отрывать-то не от чего, и ему самому все это в охотку, за чем же дело стало? А оно и не стало. Визит — Миша. Культурная программа для гостей — Миша. Встречи-проводы — опять же он, Миша.

А вскоре ленинградская таможня сделала представление институту: была задержана контрабанда, которая, как выяснилось, предназначалась Казачкову. Конфуз! Постановили: избавить от общения с иностранцами.

Но не нуждался к тому времени Михаил Петрович Казачков ни в зарубежных контактах с помощью института, ни в больших и малых радостях, вытекающих из них. К тому времени он освоил не только технику спекуляции, но и технологию контрабанды, овладел существующими и изобрел (представьте!) новые способы контактов с зарубежными партнерами. К тому времени он уже превратился из мелкого деляги в крупного, с размахом, дельца.

Одним из его заочных клиентов был владелец крупного книжного магазина в Париже. Для него Казачков подобрал весьма неплохую библиотеку: первое издание Большой Советской Энциклопедии, Энциклопедический словарь Граната (74 тома), первое издание Литературной энциклопедии, Толковые словари Даля и Ушакова, академические издания Толстого (90 томов) и Пушкина. (Заметим: эти и другие книги, которые будут упоминаться в дальнейшем, а также картины в большинстве своем запрещены к вывозу из Советского Союза, так как они отнесены к раритетам.) Посредниками в этой операции были некто Бушовски, словак по национальности, и гражданин Республики Заир Жозеф-Жюльен Нтумба Нканда. Поскольку гонцы не могли осилить всего груза литературного наследия, Казачков прибегнул и к помощи почты — через подставных лиц, на подставные адреса.

Не менее плодотворными были контакты Казачкова с гражданами Соединенных Штатов Америки. Заведующий славянским отделением Колумбийского университета Роберт Карлович приобрел у Казачкова 226 томов — энциклопедии, словари, академические издания русских классиков. Через Уильяма Челсму переправил за океан некоему Джорджу Маэске редчайшую книгу — «Лимонарь, или Цветник Духовный», изданную в Киеве в 1628 году.

Но широкая душа Миши вмещала далеко не одну пламенную страсть. За 10 лет через его руки прошли магнитофоны «Дайнако» и «Филиппе», «Ревокс» и «Акай», с наушниками и без, с усилителями и без оных, оснащенные стереофоническими колонками и системой «Долби». Он получил от своих поставщиков не менее 390 «дисков» (которые продал, нажив при этом около 20 тысяч рублей). И еще две тысячи французских франков, но об этом чуть позже. Его контрагенты — уже знакомые нам Нтумба и Карлович, да еще Фредерико Мутомбо, сын дипломатического представителя Республики Заир в Москве, да Фрума Готтшалк (США), да… может, хватит? Ведь нам предстоит рассказать еще и о других контактах Казачкова с уголовным кодексом, без которых портрет его будет неполным.

27 июля 1975 года вблизи советско-финляндской границы в заброшенном доте был обнаружен сверток. В нем оказались картины и иконы. В частности, «Батальная сцена» ван Хуфа и «Николай Чудотворец» с «Иоанном Предтечей». Сверток анонимный — ни от кого, никому. Ясно: все сведения хранила чья-то память. Но чья?

Розыскные меры, которые были предприняты следственными органами, не дали ответа на этот вопрос. Ни владелец, ни посредник, ни адресат не появились. Но когда через четыре месяца против Казачкова будет возбуждено уголовное дело и в его квартире произведут обыск, найдут журнал с записями, сделанными рукой Михаила Петровича (это установит графическая экспертиза). В журнале отыщутся и святые, и ван Хуф, против которого будет поставлена стоимость — десять тысяч рублей. Там же будут и точно такие же метки, что стояли на упаковке, и еще другие, означающие предметы, ушедшие безвозвратно (у Казачкова была своя система кодирования). Черновики писем, изъятые тогда же, помогут установить, какие и сколько антикварных книг Казачков подготовил к контрабанде. Но все это будет. Пока же — бурная деятельность.

За тысячу рублей он сбыл двум финнам картину Владимирского «Летний день с купальщицей» и икону. Сделка состоялась прямо в его квартире накануне Нового года, и это должно было служить доброй приметой на будущее.

Так что Михаил Петрович чувствовал себя на коне. В активе — операции с картинами Клодта, Окономо, Клевера, Рериха, Броерса, Кустодиева, Бурлюка, Лорена, Иванова; махинация с коллекцией палехских изделий: пусть невелика прибыль — каких-то двести рублей, но все-таки… Не будь Михаил Петрович столь неприхотлив, разве удалось бы ему нажить на подобных спекуляциях и сделках почти двадцать тысяч рублей? А размер контрабандных операций, которые он намеревался осуществить, но не успел? В одном лишь 1975 году почти на тридцать тысяч рублей.

Не будем подсчитывать доходов Казачкова. Этим достаточно занималось следствие. Столь же тщательно, сколь и объективно. Следствие не хотело идти по пути ужесточения вины. Но есть косвенные признаки, как бы дополнительные штрихи к портрету, и они порой могут сказать больше, чем иная очная ставка.

Чуть было не написал привычную фразу: Казачков жил не по средствам. Всё так, если иметь в виду зарплату. Но это Корейко у Ильфа и Петрова жил так. А Михаил Петрович — как раз по средствам. Было, например, у него к моменту ареста три жилища. Одно — где обитал с матерью, женой и сыном. Другое — трехкомнатную квартиру — снимал для дела (платил он за нее, кстати, ровно столько, сколько получал в институте). А еще одну снял для любовницы. Жена не работала, но заботливый глава семейства охотно отправлял ее и сына на курорт. Сам — с дамой сердца — предпочитал отдыхать в Крыму. Одевался неброско, но, как говорили о нем приятели, люксово. Не стыдилась своих туалетов и жена. Когда один из его приятелей — некто Владимир Велле — выехал на постоянное жительство во Францию, Казачков легко дал ему взаймы двадцать пять… тысяч. По средствам, очень даже по средствам жил Михаил Петрович. Вот только каким способом эти средства добывались…

У читателя готово сорваться возмущенное: да что же это такое, в самом деле?! Куда все смотрели? Есть ли на них управа? Управа есть. А что касается куда смотрели, то тут разговор особый.

С комфортом

То, о чем рассказано выше, было известно и до того, как Казачкова поймали на месте преступления с поличным. Но, прежде чем предъявить Казачкову всю сумму обвинений, нужно, чтобы каждое ее слагаемое стало доказанным, неопровержимым фактом. Девять долгих месяцев шло тщательнейшее расследование каждого преступного шага, каждого преступного действия, каждого преступного намерения или подготовки к нему. На одну чашу весов легли поступки, а на другую лишь помыслы, ибо первые имеют противоправное содержание, а вторые не наказуемы. В материалах следствия не осталось ни одной позиции, которая вызывала сомнение. Осталось лишь то, что было подтверждено самим Казачковым, свидетелями и документами. Ну хорошо, а могло ли все это если не быть совсем, то хотя бы не доведено до такой крайней степени? Наверное. Если бы…

Мы — о бдительности, которая не есть синоним подозрительности, но которая сродни таким понятиям, как заинтересованность, забота, внимание. Касается ли это судьбы Родины в целом или каждого человека в отдельности. Благополучия всего нашего огромного хозяйства или крохотного цеха. Бдительность, о которой речь, — это собственная настроенность, восприимчивость ко всему, с чем неблагополучно и внутри, и вокруг нас, с ближними и дальними, со знакомыми и чужими. Отсутствие такой бдительности — это равнодушие.

А тут порою, что скрывать, не все у нас бывает складно. Разве не было видно чуть ли не с первых самостоятельных шагов Михаила Казачкова, что нормы его жизни, мягко говоря, отличаются от общепринятых? А реакция? Ироническое отношение к нему в институте, в лучшем случае — отчужденность, нередко — и мы в этом уже убедились — стремление использовать его, казачковские, «слабости», чтобы избавить от лишних хлопот себя.

Случай с таможней. В коллективе его даже не обсуждали. Отдел кадров лишь попросил Казачкова написать объяснение. Он «объяснил». На том все кончилось. Кончилось, по сути, формально. А ведь милиция возбудила против Казачкова уголовное дело. Однако он выкрутился, доказал свою непричастность. И в дальнейшем, по разным другим поводам и в других обстоятельствах, Казачков попадал в поле зрения органов правопорядка. Но не был пойман за руку — и не вор. И всех это успокаивало, хотя должно бы насторожить его жену, друга.

Казачков был отнюдь не безвинным ягненком. У него была довольно гибкая тактика поведения. Все тихо — Казачков предприимчив и активен; сгущаются тучи — он тише воды и ниже травы. Взять его за руку было не так-то просто… Природные данные и семья развили в нем комплекс исключительности. Комплекс, который вырос в порок и полностью подчинил себе Казачкова.

Казачкову легко давались коммерческие махинации. Достижения в сфере спекуляции и уголовщины он объяснял собственными заслугами и талантом. Коллеги деликатно попробовали поставить ему в укор научное бесплодие — он воспринял однозначно: завидуют и потому не дают хода. У Казачкова появился комплекс неудовлетворенности. Но участью гениев, которых не понимают, Миша довольствоваться не хотел. И пришел к выводу, что ему здесь душно, тесно. В этом коллективе. В этой стране. На этой земле…

Мыслью уехать за границу Казачков поделился с женой. Осторожно, вскользь, чтобы в любой момент можно было обернуть в шутку. Татьяна Васильевна не воспылала негодованием, правда, и не бросилась в восторге мужу на шею — отнеслась спокойно.

— Может, и вправду там нам будет лучше, — согласилась она. — Как-никак оба с высшим образованием.

Практичный и хваткий, он понимал, что там ему вряд ли удастся воспользоваться простодушием и добротой людей, понимал, что там будет мало справки из жэка, что он единственный кормилец в семье и потому не может быть уволен даже по сокращению штата. Казачков Михаил Петрович отлично разбирался не только в магнитофонных системах — в социальных тоже. И, зная, что не отягощен научным багажом, логично рассудил: нужен багаж иного свойства. Багаж, который позволит обществу, куда он стремится, оценить, сколько он, Казачков, стоит.

У него стали меняться не только масштабы операций, но и их содержание и даже стиль. Он сделался более взыскателен к выбору предметов для торговли. Часть вещей пытался переправить через границу не для продажи, а чтобы, оказавшись там, вступить во владение ими. Если клиент внушал доверие, он говорил ему, что предпочитает подождать и получит деньги там. Все — там, все — будущее… Стал меняться и круг его зарубежных знакомых. Все больше в поле зрения попадают люди, примыкающие к дипломатическим кругам, имеющие солидные связи, то есть способные как-то ему помочь. Он заручается согласием одного, поддержкой другого, протекцией третьего… Оказывает большие и малые, в зависимости от обстановки, услуги.

Вот что рассказывал сам Казачков (из протокола допроса):

— Александр Коновалофф — атташе по вопросам культуры и печати Посольства Бельгии в СССР. У меня было с ним пять или шесть встреч. Большей частью в сквере возле посольства, одна в кафе «Националь». Я хотел заинтересовать его, поскольку рассчитывал на помощь с выездом. Предлагал рисунки одного ленинградского художника, вещи, книги. Коновалофф сказал, что финансовая сторона его не интересует. Попросил ноты церковных песнопений. Я обещал. Я попросил его передать моему другу Владимиру Велле кое-какие из его документов, а у него, у Велле то есть, взять деньги, которые я когда-то дал ему в долг, и привезти их мне. Просил, чтобы Коновалофф свел меня с кем-нибудь из своих знакомых, кто поедет за границу раньше его. Обычно Коновалофф отвечал на мои вопросы не сразу, а при следующей встрече. Не знаю, может, консультировался. Я предлагал ему более тесные контакты, но он уклонялся. Говорил, что в посольстве уже есть представления нашего МИДа по поводу того, что Коновалофф занимается деятельностью, не совместимой с дипломатическим статусом. А второй раз ему бы попадаться не хотелось…

Из материалов другого допроса Казачкова:

— Андрэ Голованов — представитель одного из зарубежных банков в Москве. Встречался с ним не меньше десяти раз. Познакомился через Владимира Велле (он тогда еще не уехал). Пользовался уже отработанным способом связи — звонил по телефону и, ничего не говоря, клал трубку. Это означало, что через 15 минут мы должны встретиться в условленном месте. Обедали в ресторане на Чистых прудах. Как-то в вестибюле театра «Современник» он передал мне магнитофон «Сони», присланный из Парижа Владимиром Велле. Одна из встреч была на похоронах отца Велле. Я попросил Голованова отвезти Велле письмо, но он отказался, сказал, что лучше выучить его наизусть. Письмо касалось моих требований к Велле вернуть долг. Я, в частности, хотел, чтобы он прислал через Голованова десять тысяч американских долларов. У нас с Головановым была договоренность: по телефону мы говорим только по-английски, я называюсь Бронштейном…

На первый взгляд — лишь бытовая возня вокруг тряпок, статуэток, псалмов. Но лишь на первый взгляд. По сути — незаконные встречи, противоправные действия, контакты со связными, которые способны были заниматься не только коммерческой деятельностью. Казачков, казалось ему, ловко цеплял клиентов на крючок наживкой в виде картин — Кандинского или ван Хуфа, икон или серебряных рублей петровского времени. Но кто кого цеплял в действительности, у нас еще будет возможность убедиться.

Чеки серии «Д»

Казачков спешил. Время шло, в его воображении за рубежом кипела прекрасная и заманчивая жизнь, а он был все еще только на подступах. Казачков хотел переселиться с комфортом. Вот когда потребовались все краски его коммерческо-уголовного таланта!..

Наконец ему удалось получить вызов оттуда, и он стал оформлять документы на выезд и требовать в институте характеристику. Но к этому времени Михаил Петрович Казачков уже вполне созрел для прокурорской санкции на арест. Так что в основе дела Казачкова лежит вовсе не политика, как хочет это представить сам Казачков вкупе с иными поборниками прав человека, а самая примитивная уголовщина.

Следует сказать — и это очень важно — вот еще о чем. Есть у Казачкова сын, Петя. Когда Казачков окончательно решил уехать и стал готовить документы, Пете было три года. Понятно, ему еще было рано самому решать свою судьбу. Тем более что речь шла не о выборе детского сада. Речь шла о Родине. Речь шла о том, как сказал поэт, куда идти, в каком сражаться стане. Могло ли общество оставаться безразличным к решению Петиного отца, Михаила Казачкова, — человека, у которого в представлениях о правах и обязанностях гражданина перед своим Отечеством явное смещение? Сын Казачкова обладает не меньшим, чем любой другой гражданин, правом иметь свою Родину. Общество, которое считает своей главной заботой благо людей, не может оставаться равнодушным, если чье-то недомыслие, или злая воля, или низменный интерес ломает другие судьбы. Это, так сказать, к вопросу о правах…

В случае с Михаилом Казачковым было еще одно существенное обстоятельство. Родственники, которые прислали ему вызов, на деле оказались вовсе не родственниками. Стало быть, ни о каком воссоединении семьи речь идти не могла. К тому же в присланном документе стояла другая фамилия. Казаков. Весьма возможно, произошла ошибка. Но документ есть документ, и от факта никуда не денешься. Как поступил Михаил Петрович? В своей обычной манере. Обратился за помощью к иностранным друзьям, в частности все к тому же Коновалоффу. Подчистили, подправили, но подлог впоследствии вылез на свет.

А время шло. И Казачков засуетился еще активнее. И теперь самый момент вернуться к началу нашего рассказа, к тому самому раннему утру 19 августа 1975 года, когда вице-консул генерального консульства Соединенных Штатов Америки в Ленинграде и сотрудник Центрального разведывательного управления Дэнни Мак Артур Лофтин вышел из дома и сел в темносиние «Жигули» под дипломатическим номером Д 04-055.

Хлопнула дверца, мягко завелся мотор, и темно-синие «Жигули» тронулись с места. Дэнни Мак Артур Лофтин ехал на встречу с Михаилом Казачковым.

Эта встреча была не первой, и она не будет последней. Дипломату-разведчику еще предстоят контакты с Михаилом Казачковым — впоследствии завербованным им агентом. Пока же ограничимся одним: Лофтин искал такого человека — человека, готового служить ЦРУ, готового продать самое святое — Родину. И Лофтин такого человека нашел.

10 ноября 1975 года уже известный нам Александр Коновалофф, атташе по вопросам культуры и печати Посольства Бельгии в СССР, пришел к матери Владимира Велле — Фаине Ильиничне и оставил ей конверт, на котором было написано: «М. Казачкову от А. Г.» (Андрэ Голованов). В конверте были чеки серии «Д» на сумму 350 рублей. Голованов получил от Владимира Велле две тысячи французских франков, обменял их на чеки, а Коновалофф выполнял в данном случае роль связного. Деньги предназначались Казачкову в счет погашения долга.