«Тихие» американцы

Это было прямым нарушением закона о валютных операциях. Следственные органы возбудили против Казачкова уголовное дело. Нужно сказать, что к этому моменту Казачков совершил немало противозаконного. Это были не только финансовые махинации. Он вступил в контакт с представителем ЦРУ, стал, по сути, его агентом и собирался передать ему важную информацию, которая могла бы нанести серьезный ущерб нашему государству. Казачкова нужно было остановить.

В квартире Казачкова был произведен обыск, в результате которого обнаружились улики, свидетельствовавшие о его незаконной коммерческой деятельности.

Прокурор города Ленинграда дал санкцию на арест гражданина Казачкова в связи с его незаконной валютной сделкой с бельгийским дипломатом Александром Коновалоффом.

В процессе следствия будет установлено все: не только деятельность Казачкова, крупного спекулянта и контрабандиста, но — и самое главное — шпионская деятельность Казачкова в пользу американской разведки.

Каждую среду, в полночь

Итак, встреча. Конечно же Лофтин стремился к ней. Успех мог существенно поднять его акции в конторе. Но была и опасность. Казачков, правда, говорит, что недоволен жизнью, что его не устраивает здешняя система, оттого хотел бы уехать. А может быть, что-нибудь другое? Может… Но там, за Потомаком, в окрестностях Вашингтона, в местечке под названием Лэнгли, где разместилось Центральное разведывательное управление, там от него ждут работы. Там нет дела до того, что он еще и дипломат, Дэнни Мак Артур Лофтин, что генеральное консульство призвано способствовать развитию отношений между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки, что он как вице-консул призван заниматься тем же. А он? Едет на встречу с будущим агентом. Деятельность, уж точно несовместимая с дипломатическим статусом. Он, Лофтин, отлично это понимает.

Однажды он уже сделал скользкий шаг. Когда выставили из страны Шорера: коллегу поймали в момент получения им информации. Не выручили ни дипломатический паспорт, ни положение вице-консула. Дернула его тогда нелегкая помогать при отъезде! Объяснить, конечно, можно: он — вице-консул, который как раз занимается административными и финансовыми делами. Только объяснять некому, а ненужной активностью сам впаял себя в шореров-скую цепочку. С тех пор и не оставляет мысль, что за ним следят. Правда, он ни разу не находил ей подтверждения, но уж в этих вещах он, будьте уверены, разбирается. Как ни старался, не находил. Неожиданно менял маршруты передвижения, знал лучше иных горожан проходные дворы старого Ленинграда (этим его знанием восхищались знакомые), вызывающе вел себя, чтобы хоть как-то привлечь внимание, — никакого результата! Несколько недоуменных взглядов прохожих, смех детей — вся реакция.

Ну кто еще, кроме него, Лофтина, отправлялся на лужайку к памятнику Пушкина и прямо на траве пил из термоса кофе? Кто садился на ступени движущегося эскалатора и читал газету? На приемах не брал в рот спиртного, цепко следя за окружением, и если и обращал на себя внимание, так, пожалуй, как раз этой странностью. И Лофтин нервничал еще больше. Именно оттого, что все вокруг было спокойно и не внушало подозрений. Разумеется, он ничем не выдавал своего состояния, разве только кулаки — проклятая привычка, никак не избавиться! — сжимал чаще и стремительнее.

…Очень уж откровенен этот парень. Подозрительно откровенен. А почему, собственно, подозрительно? Ну, сосед. Ну, частенько встречал его на улице, когда тот гулял с сыном. Так ведь это же ты сам, Дэнни Лофтин, первым как-то поклонился ему! Так с тех пор молча и раскланивались, встречаясь на Пушкинской. И вот однажды…

Время близилось к обеду. Казачков знал, что Лофтин вот-вот должен появиться дома: он был пунктуален. Вскоре действительно подкатила машина. Теперь оставалось ждать…

Казачков прошел коротким путем — проходными дворами и оказался возле нужного подъезда. Постарался встать так, чтобы не привлекать ничьего внимания. В два часа дня на площадке этажа, где жил Лофтин, хлопнула дверь. Послышались шаги. Казачков вышел из укрытия, подошел к вице-консулу и представился. Назвался и Лофтин: Дэн.

— Я хотел бы встретиться с вами в более подходящей обстановке. У меня есть для этого квартира, не очень далеко, на канале Грибоедова.

— Зачем?

— Дело связано с выездом, и мне хотелось бы обговорить кое-какие вопросы. Уверяю вас, это безопасно.

Казачков дал адрес. Лофтин сказал, что свяжется с ним позднее. На том и разошлись.

Шли дни. Лофтин не объявлялся. Казачков нервничал. Но каждый при этом продолжал заниматься своим делом. Один — спекулировал. Другой…

30 июня 1975 года Дэнни Мак Артур поехал в Москву, где пробыл до 3 июля. Что делал — нам неизвестно. 12 июля Лофтин поехал в Хельсинки, где за вывеской американского дипломатического представительства разместился крупный разведывательный центр. 15 июля вернулся в Ленинград. С 14 по 16 августа он вновь побывал в Москве, а через три дня, то есть 19 августа 1975 года, у него наконец состоялась обещанная встреча с Казачковым.

Итак, мы знаем, что Лофтин вышел из дома в шесть часов утра, на что, естественно, обратил внимание дворник. Куда он поехал — неизвестно. Известно лишь, что милиционер видел стоящую у Обводного канала автомашину марки «Жигули» темно-синего цвета с дипломатическим номером Д 04-055. В машине никого не было. Часы показывали десять утра.

Двумя часами раньше в квартиру Казачкова, адрес которой он сообщил Лофтину, кто-то позвонил. Михаил Петрович не имел обыкновения отворять двери на случайные звонки — обычно его заранее предупреждали о визите по телефону. Так он поступил и на этот раз. Неизвестный был настойчив, но Казачков дверь так и не открыл. В десять часов утра Казачков и Фаина Ильинична Велле (она в это время гостила в Ленинграде, а жена с сыном отдыхали в Эстонии) вышли из дома, и в садике напротив Михаил Петрович увидел вице-консула. Они издали поприветствовали друг друга, и вдвоем с Лофтиным вернулись на квартиру, оставив Фаину Ильиничну в саду.

— Вы, наверное, уже потеряли надежду увидеть меня? К сожалению, не было никакой возможности. Скажите, нас не подслушивают?

Казачков включил радио.

— Давайте объясняться письменно, — для большей безопасности предложил Лофтин.

Из показаний Михаила Казачкова:

— Лофтин попросил меня ответить на вопросы анкеты, которую принес с собой. Он сказал, что как только я это сделаю, с того же дня начнется срок, необходимый для получения американского гражданства. Анкета была отпечатана на машинке по-русски, состояла из двух небольших листков. Вверху была строчка: «Бумага растворяется в воде со всем, что на ней написано». Помню, что Лофтин достал ее из блокнота, в котором листы были такого же размера и цвета. Помимо обычных вопросов, касающихся времени и места рождения, состава семьи, работы, там были такие: Есть ли автомобиль? Отношение к воинской обязанности. Были ли отношения с КГБ? Отношение к секретным работам. Подал ли на выезд, когда? И еще один вопрос, который поразил меня больше всего; кого еще знаю из американцев, кроме профессора Дункана Райта?

Здесь необходимо пояснить, почему этот последний вопрос так удивил Казачкова. Дело в том, что Михаил Петрович как-то познакомился с американским профессором в академической библиотеке. Райт выразил желание побывать у Казачкова дома. Но встреча тогда не состоялась.

Михаил Петрович и думать забыл о случайном знакомстве, никому о нем не рассказывал, а уж Лофтину во время их первой встречи и подавно. Между тем американский разведчик располагал этой информацией. От кого?

Из показаний Михаила Казачкова:

— Я ответил письменно на все пункты. Лофтин сказал, что нужно только ставить номер каждого вопроса и сразу писать ответ. Писал, кажется, шариковой ручкой, которую дал мне Лофтин. Лофтин интересовался, чем занимается наш институт, есть ли у него закрытые направления. Спросил об одной очень важной теме, поинтересовался, не знаю ли я, какое учреждение занимается ею. Я ответил на его вопрос, назвал один из институтов, где он находится. Есть ли у меня знакомые в том институте. Я сказал, есть. Кто? Я написал фамилию этого человека, моего друга, которого я давно знаю. В это время вернулась Фаина Ильинична, но она Лофтина не видела, была в кухне. Я вновь попросил Лофтина помочь мне уехать и отправить некоторые картины и книги дипломатической почтой. Он ничего не ответил, но сделал какую-то пометку в блокноте. Когда мы прощались, Лофтин спросил, не нуждаюсь ли я в деньгах. При нем были триста рублей, которые он мне предложил. Он сказал, что мог бы помочь открыть счет в заграничном банке, Я отказался, сказав, что это несвоевременный разговор. Лофтин еще раз спросил, смогу ли я собрать информацию по секретной теме, и если да, то нужно будет передать ее ему при следующей встрече. Он же предложил систему встреч. Каждую среду, начиная с третьего сентября, между 10 и 11 часами утра я должен быть возле магазина «Старая книга», на углу Герцена и Невского. И ждать появления машины с американским дипломатическим номером. Машина должна либо медленно проехать мимо, либо припарковаться и постоять минут десять. Это значит, что в этот же день, в полночь, Лофтин будет ждать меня в подъезде своего дома. Своей приятельнице я сказал, что встречался с американским дипломатом. Встреча носила коммерческий характер. В действительности же я сразу понял, что имею дело с представителем разведывательной службы.

Оставим в стороне сомнительную законность этой встречи: к лицу ли дипломатическому представителю иностранной державы, к тому же работнику консульства, устраивать ее с гражданином страны пребывания? Разве нет для этого иных — общепринятых форм, которые не бросали бы тень на дипломатический статус? Допустим, Лофтин настолько сердоболен, что решился помочь Казачкову даже в ущерб собственному престижу. Допустим… и глянем в корень.

Чем интересовался Лофтин? Научной тематикой Казачкова, его института, других научных подразделений и — особо — проблемой, имеющей оборонное значение.

Какие люди из окружения Казачкова интересовали американского вице-консула? Те, кто мог стать источником, научной секретной информации. (Лофтин даже хотел знать их поименно.)

Почему Лофтин предложил Казачкову заполнить анкету на бумаге, которая «полностью растворяется в воде со всем, что на ней написано»? Да потому, что характер вопросов и соответственно ответов полностью изобличал, что речь идет о чем угодно, только не о выезде за границу.

Как реагировал Лофтин на настойчивые стремления Казачкова вернуть американца в круг его, казачковских, проблем? Лофтин последовательно добивался своего — информации, а на «дела» Казачкова не обращал особого внимания.

Какую цель преследовал Лофтин, предлагая Казачкову деньги и счет в банке? Он явно хотел дать Казачкову аванс, полагая, что тот будет вынужден отрабатывать-его.

И, наконец, последнее. Чем закончилась встреча? Казачков ответил на все интересующие Лофтина вопросы и передал ему другие шпионские сведения. И еще получил два совершенно конкретных задания. Лофтин проинструктировал Казачкова об условиях новых тайных встреч.

Не пора ли переходить к выводам?

Встреча вице-консула генерального консульства Соединенных Штатов Америки в Ленинграде Дэнни Мак Артура Лофтина и младшего научного сотрудника Ленинградского физико-технического института имени А. Ф. Иоффе Михаила Казачкова, состоявшаяся 19 августа 1975 года, была, встречей профессионального разведчика с человеком, которого он собирался завербовать и сделать своим агентом. Что, собственно, и произошло. При этом следует подчеркнуть, что если вначале инициатива знакомства исходила от Казачкова, то впоследствии ею завладел Лофтин, а Казачков послушно пошел у него на поводу по пути шпионажа и предательства. Делал это Лофтин очень ловко, но на то он и профессионал…

На полпути в рай

Итак, жизнь Казачкова наполнилась новым содержанием. Он нашел нового хозяина и кинулся ему служить. Уже через десять дней М. Казачков начинает искать людей, которые могли бы стать для него источником нужной информации. Особый интерес представляет близкий друг (назовем его Ванин). Какие струны его души рассчитывал затронуть Казачков? Прежде всего болезненное самолюбие Ванина. У того не ладилось с диссертацией, переносились сроки утверждения, и человек, понятно, нервничал. Ему начинало казаться, что кто-то специально действует против него, а Казачков подливал масло в огонь.

Как-то друзья встретились на теннисном корте. И когда отдыхали на скамейке в перерыве между играми, Казачков прямо предложил:

— Могу помочь установить контакт с ЦРУ. Не прогадаешь.

Из показаний свидетеля Ванина:

— Казачков трижды уговаривал меня сотрудничать с американской разведкой. Убеждал передать секретную информацию. Уверял, что там будут все условия для жизни и для работы. Я был дружен с Мишей Казачковым и потому никому не рассказал о его попытках склонить меня к измене. Правда, нужно сказать, был период, когда я начал колебаться, но, к счастью, взялся за ум и не совершил трагической ошибки.

Научный сотрудник одного из ленинградских институтов Ванин действительно едва не разгласил информацию, которая, по заключению экспертизы, является совершенно секретной. Одумавшись, он наотрез отказался от каких бы то ни было контактов с представителем иностранной разведки. Поэтому по делу Казачкова Ванин проходил лишь в качестве свидетеля. Учитывая его искреннее раскаяние, суд счел возможным не привлекать Ванина к ответственности, хотя он и заслуживал наказания за то, что скрывал преступные действия Казачкова. Ванин по-прежнему занимается научной деятельностью, к нему нет претензий, всем своим поведением он доказывает, что сожалеет о случившемся, и старается искупить свою вину. Вот почему мы решили не называть истинную фамилию этого человека.

Между тем близился день условленной встречи, а Казачков еще не справился с заданием. Но не мог же он явиться к своему новому шефу с пустыми руками — ведь Лофтин был так настойчив! Тетрадь, правда, Михаил Петрович уже завел. Это была обыкновенная тетрадь для заметок с изображением Дома-музея Максима Горького на обложке. Но записано в ней было пока до обидного мало — всего несколько фамилий: люди, которые, по мнению Казачкова, могли представить интерес для ЦРУ. (Татьяна Васильевна, жена Казачкова, правда, теперь уже бывшая, подтвердила на следствии, что тетрадь появилась у мужа после ее возвращения из Эстонии. Это значит — после второй встречи Казачкова с Лофтиным.)

Так вот, список. При обыске найдут и его. К тому времени он будет состоять из 166 фамилий. Казачков не просто вносил в него людей, а с разбором, по определенной системе. Он всех их рассортировал и против каждой фамилии проставил определенный условный знак. Дополнительные индексы означали, что одних он знает только по работе, с другими состоит в личных отношениях, третьи — партнеры по финансовым делам. Особое место занимали сотрудники ведущих научно-исследовательских институтов. И были еще пометки: уверен, предполагаю, подозреваю.

Нет сомнения, надежды, которые возлагал Казачков на этот список, — плод его фантазии. Скорее всего, он лишь набивал себе цену в глазах ЦРУ, чтобы скорее добиться собственной цели. Но давайте представим, что список попал по назначению (к счастью, этого не случилось — не успел Казачков). Ничего не подозревающие и ни в чем не подозреваемые люди, достойные и заслуживающие доверия, вдруг оказались бы объектом внимания дипломатов и недипломатов из ЦРУ, объектом их провокаций. А ведь Казачков имел самое серьезное намерение вручить список Лофтину или, как утверждает он сам, переправить его за границу.

Битый час проторчал Казачков возле «Старой книги», но Лофтин так и не приехал. В полночь он все же не выдержал, выбежал к подъезду и послушно дежурил у входа. Лофтин не пришел. То же повторилось через неделю. И еще. И еще… Что же Лофтин? Неужели он в самом деле бросил своего подопечного на полпути в рай? Может быть, он охладел к Казачкову? Потерял интерес? А может, испугался его настырности? Все проще. Казачков нарушил инструкцию, которую ему дал Лофтин, ослушался, проявив излишнюю и непредусмотренную инициативу. В планы Лофтина отнюдь не входило принимать условия Казачкова, он предпочитал диктовать их сам. И делал это, надо сказать, отнюдь не по дипломатическому протоколу. Казачков же не давал себе труда пускаться в аналитические изыскания. Он просто нервничал. Нервничал и спешил. Но при этом продолжал заниматься своим делом: потихоньку шпионил и крупно мошенничал. А Лофтин? Он тоже занимался своим делом.

Через четыре дня после встречи с Казачковым у него дома, то есть 23 августа, Лофтин вновь выезжает в Хельсинки и пребывает там до конца месяца. Какие уж административно-финансовые вопросы американского консульства, находящегося в Ленинграде, решал он в Финляндии, — не нам судить. Известно лишь, что, вернувшись, он опять выдерживает Казачкова, чем, правда, повергает того в панику и вынуждает нарушить инструкцию Лофтина (непредусмотренная встреча в подъезде). Но как бы то ни было, Лофтин проводит и третью встречу, а спустя непродолжительное время — и четвертую. Она стоит того, чтобы рассказать о ней особо.

В Ленинград пришла осень. И в один из ее истинно црекрасных дней, все так же во время юб'еда вице-консула, Михаил Казачков вновь вошел в знакомый подъезд. Хлопнула дверь. Но это был не вице-консул. Казачков ждал. Наконец появился Дэн. Высокий, спортивного склада, он легко спускался по лестнице и, судя по всему, пребывал в отличном настроении.

Вначале они шептались на лестничной площадке. Потом, когда внизу зашаркали шаги, Лофтин отомкнул квартиру и втолкнул Казачкова в тамбур между первой и второй дверьми. И втиснулся туда сам. Там их собеседование продолжалось. Его основной смысл состоял в том, что Лофтин предлагал встречаться через посредника, сказав, что «не имеет права» на прямые контакты. Поинтересовался, нет ли у самого Казачкова таких людей.

Из показаний Михаила Казачкова:

— Я сказал Лофтину, что у меня есть знакомый бельгийский дипломат. Коновалофф. (Помните? Связной в коммерческих сделках. — Авт.) Оказалось, что Лофтин его знал. Он сказал, что связь через этого человека возможна.

Во время обыска квартиры Казачкова был найден журнал, в котором он вел учет своим финансовым операциям.

Был найден и список из 166 человек, помеченный условными значками. Казачков сказал, что это — предполагаемые клиенты для коммерческих сделок. Что составил он список, с одной стороны, для памяти и упорядочения дел, а с другой — чтобы познакомить с ним американского вице-консула. И в подтверждение бросил на стол сложенный вчетверо лист бумаги.

Рукой Лофтина (это не отрицал Казачков и подтвердила графическая экспертиза) по-английски было написано, что к нему, Лофтину, Казачков обращался с просьбой оказать помощь для оформления выезда за границу и что этим, собственно, объясняется встреча его, Лофтина, с Казачковым. Бумага была изрядно потерта на сгибах, поскольку Казачков таскал ее все время с собой. Оба рассчитывали, что бумага надежно прикроет, если вдруг возникнут какие-то недоразумения.

Объяснение Казачкова звучало, говоря мягко, неубедительно. Если вице-консул действительно хотел помочь Казачкову в этом, и только в этом, Лофтину логично было бы препоручить Казачкова тому, кто занимается этими вопросами по должности.

А потом появились на свет два номера журнала «Тайм», в которых были обнаружены искусно замаскированные под текст статей вклейки с именами людей из списка, составленного Казачковым. Отпечатано это было на портативной пишущей машинке марки «Смит-Корона» (установлено экспертизой), которая принадлежала Казачкову (признание самого Казачкова). Были изъяты при обыске также шифрограммы и кодовые таблицы, составленные Казачковым для… чего? В самом деле, для чего понадобилось ему изобретать сложную систему шифровки текстов, если в своих коммерческих упражнениях он порой действовал на грани открытой безрассудной наглости?

Когда Казачкову было предъявлено обвинение, он вдруг обратился к следователю: «У меня есть важное заявление».

К любым заявлениям положено прислушиваться, к важным — тем более. Прислушались и к Казачкову. К его признанию в преступной связи с Лофтиным, сотрудником Центрального разведывательного управления США, о чем Казачков догадался сразу, к готовности Казачкова всячески помочь следствию в разоблачении разведчика-дипломата и к предложению Казачкова… освободить его для этой цели из-под ареста. Два первых заявления Казачкова были приняты к сведению и дали следствию дополнительное направление. Третье заявление, естественно, было отклонено.

1 октября 1976 года судебная коллегия по уголовным делам Ленинградского городского суда рассмотрела дело по обвинению Казачкова Михаила Петровича в совершении ряда тяжких преступлений — контрабанда и спекуляция в крупных размерах, валютные сделки, а также особо опасного — измена Родине в форме шпионажа.

Если бы за каждое из них Казачков отбывал наказание в отдельности, ему бы пришлось провести в заключении тридцать девять лет. И это при том, что судебная коллегия учла в качестве смягчающих обстоятельств, что Казачков судим впервые, искренне раскаивается в содеянном и что он частично способствовал следствию в раскрытии преступлений. Поскольку советским уголовным законодательством предельный срок лишения свободы ограничен, судебная коллегия приговорила Михаила Петровича Казачкова к 15 годам пребывания в исправительно-трудовой колонии строгого режима с конфискацией имущества, без ссылки.

Итак, дело помер сорок девять было закончено. Но не закончилось падение Михаила Казачкова. Изменилась траектория. На какую новую орбиту она вывела его?..

Читатель, вероятно, помнит, что судебная коллегия отметила в приговоре: «Учитывая искреннее раскаяние…» И, надо подчеркнуть, это обстоятельство весьма существенно повлияло на судьбу Казачкова: он мог бы получить и более суровое наказание. Вот что написано его рукой в кассационной жалобе: «Сейчас мне страшно подумать о том, что стало бы со мной, если бы меня не арестовали. Несмотря на годы наказания, которые мне предстоят, я рад случившемуся, ибо меня остановили на пути, который, как я вижу сегодня, вел от преступления к преступлению». Есть там и такие слова: «Я горд тем, что сумел убедить суд в искренности моего раскаяния… Я искренне благодарен работникам следствия за такт и внимание, с которыми они вели разъяснительную работу со мной. Подумать только, что ни слово — сплошная искренность…

Но в колонии он вел себя вызывающе, занимался активной антисоветской пропагандой, оскорблял персонал, старался спровоцировать его. Сейчас Казачков в тюрьме. Его пришлось перевести из исправительно-трудовой колонии в одиночную камеру. Это была вынужденная мера, но предпринятая по вине самого Казачкова.

Когда одно из посольств СССР подверглось провокационному нападению сионистов, наутро Казачков поспешил обрадовать своего приятеля: «Поздравляю, Славик, наши сожгли посольство Советов!» Казачков не скрывал, что очень хочет разрыва отношений и даже войны между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки. От него отвернулись самые отпетые, однако это не смущало Казачкова, он продолжает гнуть свою линию.

Нетрудно догадаться, чего добивался Казачков. Изо всех сил он стремился попасть в прорезь прицела западных радетелей о правах человека, надеть на себя вериги диссидента. Ведь две предыдущие его ставки принесли сомнительный доход — кому нужен банальный спекулянт или шпион-неудачник? А вот диссидент — дело другое. Тут можно кое-что и выгадать. При условии, конечно, что ему удастся придать своим прошлым похождениям не уголовную, а политическую окраску.

Есть такой антисоветский журнал — «Посев». Появился он еще при Гитлере, когда германский фашизм вот-вот должен был рухнуть под ударами наших войск. Потом «Посев» перешел на содержание к американской и западногерманской разведкам. Что он пишет все эти годы — можно представить. На страницах одного из номеров Казачков «посеял» и свою статью (вероятно, передал рукопись с кем-нибудь из тех, кто вышел из заключения). Напечатана она под значительной рубрикой «Международная политика». Еще, как говорится, не улеглись гипертонические стрессы у обманутых им торговых партнеров (а Казачков ни одной сделки не провел себе в убыток), а Михаил Петрович уже сменил специализацию. Теперь ему захотелось стать политическим деятелем, которого заметят и оценят на Западе. С легкостью необыкновенной, всего на каких-то двух страницах автор препарирует сложнейшие проблемы межгосударственных отношений. И тут же, естественно, дает рецепты и делает прогнозы: «Давайте посмотрим, в чем суть наших противоречий с Западом…» Впрочем, не довольно ли?

На западном политическом рынке всегда была в особом ходу спекуляция на правах человека. Стало быть, надо учитывать конъюнктуру. Ведь Казачков, что ни говорите, а коммерсант. Но не той гильдии. Вот если бы он опубликовал, допустим, «Записки уголовника» или, на худой конец, «Как я стал шпионом», там, верно, можно было бы обнаружить и знание предмета, и логику. А тут… Видно, негусто в редакционном портфеле «Посева», коли приходится отдавать его страницы таким хилым всходам. Как, верно, жидковато и у «борцов» за права человека, если уж они пытаются срочно перекрашивать в политического страдальца пойманного с поличным американского шпиона и обыкновенного спекулянта.

Почему мы столь подробно говорим о Казачкове? Да потому, чтобы ни у кого, в том числе у самого Михаила Петровича, не оставалось иллюзий по части его истинного и мнимого лица. Чтобы никому, в том числе и Михаилу Петровичу, не пришло в голову задуматься: а вдруг им в самом деле руководит идея? Вдруг он просто вынужден был ее скрывать и лишь теперь раскрылся по-настоящему? Раскрылся-то он в принципе давно, а по-настоящему до конца — действительно сейчас. Ну а суть Казачкова как была, так и осталась прежней.

Всего лишь несколько дополнительных штрихов к портрету.

До 1975 года в паспорте Михаила Петровича Казачкова в графе о национальной принадлежности было написано: русский. И это соответствовало истине, поскольку отец его был русским. Когда же Казачков решил эмигрировать, то немедленно причислил себя к евреям. И это в общем тоже не противоречило истине, поскольку мать Казачкова — еврейка. Казачков для вида собирался в Израиль — значит, ему нужно было найти там родственников, а какая могла быть родня у русского Казачкова. Следовательно, надо переквалифицироваться. Чем же, как не коммерческой операцией, можно назвать этот шаг?

Когда в 1971 году у Казачкова были неприятности, связанные с ленинградской таможней, и в институте над ним сгустились тучи, то своего научного руководителя, далекого от подобных коллизий, он пытался запугать всяческими возможными неприятностями. Обычный прием шантажиста.

В 1974 году защитился один из коллег Казачкова (Михаил Петрович был в это время занят реализацией икон и «Летнего дня с купальщицей»). Руководитель, с которым занимался Казачков, имел неосторожность обратить внимание своего подопечного на этот факт и выразить сожаление по поводу скромных успехов самого Михаила Петровича в сфере науки. А подопечный — жалобу на своего руководителя. А в жалобе — обвинения в зажиме, в умышленном создании трудностей для плодотворной деятельности (на научном поприще, разумеется). Как видим, и клеветой не брезговал Михаил Петрович, ибо десять лет институт все же терпел Казачкова, все ждал, что он образумится. Нет, никак не скажешь, что Казачкова третировали в институте. Осенью 1975 года (за какой-то месяц до ареста) Казачков отдыхал в Крыму со своей подругой. Михаил Петрович чувствовал себя, как бегун на старте, все в нем дрожало от предвкушения близкого триумфа. В общем, с ним в забеге предполагалась и подруга, ибо там они собирались сочетаться («Знаешь, на нашей свадьбе будет посаженым отцом сам Генри Киссинджер!»). Посаженным (правда, в тюрьму)’ вскоре оказался сам Михаил Петрович. А в Крым Казачков ездил, даже не взяв отпуска за свой счет, продолжая числиться при исполнении. Когда же всплыла на свет и эта история, в институте нашлись сердобольные, которые утверждали, будто видели в это время Казачкова на работе. А его поездки в Москву по два-три раза в месяц, которые тоже нигде не фиксировались?

Прозрение пришло позже. Не к нему. К сослуживцам. Когда коллектив института проинформировали о «подвигах» Казачкова, в зале, где проходило собрание, стояла гробовая тишина. Что ж, было о чем помолчать, над чем подумать людям честным, совестливым.

Один из работников института, выступая в тот самый вечер, сказал:

— Его раскаяние не может быть искренним. Не верю!

Где, когда, по каким новым «волнам» поплывут голоса «борцов» в защиту уголовника и изменника Родины Михаила Казачкова? В каких «посевах», на каких «континентах» прорастут новые зерна, брошенные его нечистой рукой?

Вот, собственно, и вся история жизни и падения этого человека.

«Свидетельствуя свое высокое уважение, имеем честь сообщить следующее…

…7 февраля 1978 года генеральный консул США Т. Бьюкенен и вице-консул О. Клайат во время официального приема в городе Вентспилсе дали высокую оценку условиям, которые созданы работающим в городе американским специалистам. Но позже, уже за рамками протокола, они же охарактеризовали действия советской стороны как «грубое вмешательство и нарушение моральных прав американских специалистов». Допускал шантаж и угрозы и руководитель группы американских специалистов в Вентспилсе господин Сойер, который видел поддержку своих соотечественников».

(Из заявления в МИД Латвийской ССР директора Вентспилсского припортового завода В. Ермолина.)

«…23 октября 1978 года в общежитии № 2 ЛГУ, в комнате № 51, где живут американские стажеры, граждане США супруги Валенти и Жаклин Кукирман, было обнаружено, в их присутствии, несколько печатных изданий антисоветского и порнографического характера, ввоз которых в СССР запрещен, и диссертация по вопросам технологических процессов в металлургии, принадлежащая советскому автору, реферат и фотоснимки к этой работе. (Заметим: Кукирманы — филологи и к технике отношения не имеют.)…»

(Из заявления дипломатического агентства МИД в Ленинграде генеральному консульству США в Ленинграде.)

«…С консулом по культуре и печати генерального консульства США Гайсом встречался неоднократно… Во время каждой из встреч Гайс задавал мне разные вопросы. Спрашивал, как относятся друг к другу русские и латыши, много ли в Риге антисоветски настроенных людей, чем отличается Рига от других городов страны, много ли здесь заводов, каких, что выпускают… Спросил, не смог бы я выполнить какую-нибудь маленькую просьбу, если потребуется. Гайс познакомил меня с корреспондентом ЮПИ Свейлисом, который тоже интересовался моей жизнью. Свейлис спрашивал у меня, были ли бунты в Риге, есть ли сейчас «лесные братья», существуют ли в городе дома в аварийном состоянии, есть ли грязные неприглядные места…»

(Из объяснения Гунара Бекманиса, проживающего в Риге и осужденного в 1978 году к шести месяцам лишения свободы за тунеядство.)

«…1 июня 1979 года в аэропорту Пулково гражданка США Р. Рутчайлд во время таможенного досмотра отказывалась выполнять правила досмотра. Свои действия Р. Рутчайлд сопровождала громкой нецензурной бранью на русском языке, ударила по лицу одну из сотрудниц таможни и офицера пограничной службы».

(Из ноты дипломатического агентства МИД в Ленинграде генеральному консульству США в Ленинграде.)

«Пользуемся настоящей возможностью, чтобы выразить уверения в своем глубоком уважении…»

Эти последние строки — непременная часть дипломатического протокола. Стоит лишь сожалеть, что слова эти, учтивые не только по форме, но и по существу, вынуждены обрамлять поступки и действия, которые никак не вяжутся с уважением к стране пребывания дипломатического представительства. А если говорить проще — генеральное консульство США в Ленинграде и отдельные американские граждане занимаются деятельностью, которая не всегда отвечает их прямому назначению и отнюдь не способствует укреплению и развитию добрых отношений между нашими странами. И если бы наш вывод подкреплялся только этими примерами…

В журнале «Америка» (№ 247, июнь 1977 года) есть публикация, посвященная консульству США в Ленинграде. Там, в частности, сказано: «Консульство представляет интересы американских граждан, находящихся в Ленинграде и его окрестностях». Справедливость этого утверждения сомнений вроде не вызывает. Правда, к тому времени уже и вице-консула Шорера пришлось выдворить из пашей страны за разведывательную деятельность, и вице-консул Лофтин был уличен в поступках, не совместимых со статусом и задачами дипломата. И задаешься вопросом: интересы каких же «американских граждан» представляли и Шорер, лазавший в тайник за нашими секретами, и тот же Лофтин в его несостоявшихся отношениях с преступником Казачковым? Иными словами, «пользуемся настоящей возможностью, чтобы выразить…» и прочее.

В. Снегов

ПРОВАЛ ОПЕРАЦИИ «СОСНОВЫЙ ПЕНЕК»

История разведки США тесно связана с именем А. Даллеса — американского шпиона № 1. Одержимый патологической ненавистью к Советскому Союзу, закоренелый противник мирного сосуществования, он превратил ЦРУ в инструмент, по существу, неподвластный президенту, не говоря уже об американском конгрессе. Известен случай, когда конгресс попытался было учредить специальную комиссию, контролирующую деятельность ЦРУ. Однако конгрессмены потерпели позорное фиаско. Глава шпионского ведомства с сарказмом заметил: людям, страдающим «хроническим недержанием речи, доверять государственные секреты противопоказано». И его многоглавое детище продолжало бесцеремонно вмешиваться во внутренние дела суверенных государств, личную жизнь соотечественников, поставлять в конгресс подтасованную информацию о Советском Союзе, других социалистических государствах. Дезинформаторы из ЦРУ преследовали этим одну цель — срывать на международной арене любое политическое урегулирование, пугая «советской угрозой», подстегивать гонку вооружений.

В Соединенных Штатах осталось немало «достойных» продолжателей политики Даллеса. Как не раз отмечала сама американская печать, ЦРУ — это отнюдь не независимая, сеющая зло организация. По словам одного из его бывших шефов, С. Тэрнера, оно действует «в качестве орудия американской внешней политики». Разве не показателен тот факт, что подстегивание военных бюджетов и сегодня прикрывается в США затасканным мифом все о той же «советской угрозе».

И было бы наивным полагать, что ЦРУ находится в стороне от постоянно раздуваемого в Соединенных Штатах антисоветизма, с помощью которого кое-кто намерен прикрыть противозаконные действия некоторых сотрудников американского посольства в Москве и отвлечь внимание общественности от разведывательноподрывной деятельности, проводимой американскими спецслужбами против СССР с использованием помещения посольства.

Профессия шпиона, так сказать, в первозданном виде уже канула в былое. Ей непременно должны сопутствовать еще какие-то «занятия». Это в полной мере относится к двум бывшим представителям американского посольства, кадровым сотрудникам ЦРУ — Ветерби и Корбину. Атташе Ветерби довольствовался в Москве скромной ролью «помощника начальника хозяйственного отдела» посольства. Корбин получил от ЦРУ более респектабельное кресло: секретаря-архивиста секции по закупке литературы политического отдела. Попутно заметим, что Ветерби занимался в свое время осуществлением тайниковых операций с небезызвестным С. Липавским. Вскоре Ветерби и его разоблаченный напарник по грязным похождениям Корбин перебазировались для продолжения привычной «работы» в другие страны.