Вампиры тут голодные

Но разве можно верить байкам деда? Старейшина Доллир любил рассказывать небылицы и страшилки, например, иногда шутил, что Бог обязательно покарает герцога Ибенира и даст дракону в жены переселенку. Но любой дурак знает, что герцог скорее казнит всех переселенок, чем возьмет одну из них жены.

— Да бери, мне не жалко тот хлам. Я еще в первый день тебе разрешил читать книги оттуда. — пожал плечами Степан и тут же болезненно поморщился. Плечо правой руки прострелило острой болью, вампир скрипнул зубами. Кажется, он и правда так переусердствовал во время рейда, что повредил сустав.

Попаданец вздохнул. Пусть драконий герцог тот еще подонок, но в одном он прав — Степан должен стать сильнее. Иначе ему не выжить.

— Ах, господин, дед просил вам отдать ваш посох. — Маниэр извлекла из пространственного хранилища длинный жезл и, встав, передала лично в руки Степану. Попаданец благодарно кивнул и посмотрел на “родное” оружие вампиров.

И что же тут опасного и эффективного? Деревянная палка с него ростом, оба конца сантиметров на пятьдесят покрыты черненым серебром и украшены драгоценными камнями, в центре деревянного черенка — прозрачная застекленная полость. Ну, эффектная игрушка для утренника или карнавала, но никак не смертоносное оружие Вальдернеских.

Это ж какую силу нужно приложить, чтобы убить монстра этой красивой палкой? А как ее мыть потом? Вычищать кровь и ошметки монстров из резьбы и драгоценных камней?

Собственно, а что тут за камушки, интересно? Может ковырнуть парочку, раз уж посох теперь его, и…

— Маниэр, а из чего сделан мой посох? — уточнил он на всякий случай. Вальдернеские же сейчас небогато живут, тут, наверно, цветное стекло для красоты использовали.

— Сандаловое дерево, со вставками Акации и Бакаута, серебро высшей пробы с напылением из черного золота, красный нефрит, сорок алмазов, более ста тридцати мелких красных апатитов, двадцать шесть рубинов, семь камней граната и четыре чёрных бриллианта. — вот и не говорите ему потом, что вампиры бедные и несчастные, кушать им нечего, прикрыть срам и телеса тоже нечем, и вообще, никто их не любит. Раз уж на такое раскошелились, до бедняков им еще очень далеко.

Попаданец прищурился и с сомнением взглянул на свой посох, да у него в руке целая ювелирная лавка блин. Но видно было всего несколько камней — уж никак не сорок или тридцать.

— Эм, а где они? Мои рубины-бриллианты? — Степан даже специально перевернул посох, чтобы проверить, не спрятались ли его камушки внизу. Но нет.

Маниэр слабо улыбнулась, когда граф возмущенно затряс посох, надеясь, что хоть так драгоценные камни появятся.

— Большая часть камней скрыты, господин. — ответила вампирша. — Они внутри посоха, вы не сможете их увидеть.

— И зачем они тогда вообще нужны? — ну он правда не понимает. Драгоценности на оружии могут быть размещены только с одной целью — для красоты. А если их не видно, то какой в этом вообще смысл? Чтоб были?

У него и так уже есть замок, и слуга, но такие, что держать их только “чтоб были”. Ну зачем ему огромное заброшенное здание и подросток? Тут бы о себе позаботиться, куда уж до остальных?

— Посох — это магическое оружие, господин. — проговорила Маниэр, закрывая книги и складывая записи в ровную стопу, — Драгоценные камни усиливают проводимость манны и уменьшают ее потребление почти в сто раз, а также облегчают и ускоряют создание заклинаний, так как в посох заложено более пятидесяти атакующих и защитных артефактов-камней. — попаданец прямо-таки прифигел от шока. Понятное дело, что он со своим мечом казался всем вокруг полным дураком. С тем же успехом Степан мог сражаться с тварями зубочисткой, впрочем, в глазах остальных всё именно так и выглядело.

— Мгм, ясно. — выдавил вампир. — А что-то еще в нем есть или только магия? — что, если манна закончиться, даже с условием, что посох помогает сокращать расход в сто раз? Так ли он полезен для Степана, если вампир совсем недавно начал осваивать магию?

— Вампирий посох лучшее оружие нашего времени, господин. Уже поздно, вы должны отдохнуть, я расскажу вам всё завтра. — Степан поморщился, но согласно кивнул. Раз уж он провалялся неделю без сознания, то лучше пару дней отдохнуть. Кто знает, когда герцогу в очередной раз в голову ударит мысль потащить с собой на зачистку вампира.

Однако попаданцу было ясно, что ничего нового про посох он больше не узнает — его мать часто говорила “Уже поздно, иди спать, я расскажу тебе всё завтра” или “Вырастешь, расскажу”, но вот ему восемнадцать, двадцать, двадцать пять… а он еще недостаточно взрослый, чтоб познать те вселенские тайны. Степан взглянул на Маниэр и пришел к выводу, что женщина, будь она человеком, эльфом или вампиром, всё еще остается женщиной.

Проще говоря, Маниэр уже поведала обо всём, что знала и искала повод спровадить графа в кровать.

Попаданец вернулся в комнату, лег в постель и уставился на потолок. Нет, не спиться.

— Не можете заснуть, господин? — участливо спросила Маниэр, заглянув в комнату. Степан тяжело вздохнул. Почему она так неожиданно перестала трястись при виде него? Может, это она от ненависти тряслась, а теперь смирилась и решила, мол, пусть живет? — Я принесу вам снотворное. — проговорила девушка, так и не дождавшись ответа.

Зелье вырубило его почти сразу, проснулся Степан поздним утром. На столе остывал завтрак, Веце громко сквернословил в лаборатории, случайно рассыпав два мешка капусты, а Маниэр сидела в своем углу и медленно разрезала лакмусовую бумагу на полосочки.

И графа озарило: можно же не только лакмусовую бумагу делать, верно? Что, если выпустить какой-нибудь особенный товар, специально для богачей?

Но какой?

Вампир встал, и тут же обратно упал на кровать, снесенный воздушной волной.

— Вы! Вы-ы-ы! — зло провыл Веце, врываясь в комнату, — Вот как знал, что вам сидеться не будет! Себя не бережете, так хоть обо мне подумайте, господин! Я же по миру пойду, если вы умрете! — Степан скривился от громкого голоса полукровки. — С голоду умру! — добавил пацан, возмущенный безответственным отношением графа к собственному здоровью.

— Если бы всё было так просто, Веце. — ехидно отозвался Степан. — Ты лакмусовую бумагу делать уже умеешь, а значит не пропадешь, не бойся. — полукровка так растерялся, что даже не нашелся, что ответить.

Нормально ли, что почти здоровый вампир говорит подобное? У графа же всё есть: и слуги, и деньги, и замок, и кровь, и связи, и свой ресторан. Чего этому переселенцу еще-то для счастья надо?! Веце правда не понимал.

— Ну и что ты так на меня смотришь? — закатил глаза попаданец, но полукровка продолжил сверлить господина задумчиво мрачным взглядом. — Я не собираюсь прямо сейчас умирать, ясно? — полукровку эти слова не сильно успокоили.

— Но планируете, верно? — скрестил руки Веце, плотно поджав губы. Он слышал о многих переселенцах, которые верили, что если умрут тут, то смогут вернуться в свой родной мир. Так ли это на самом деле выяснить невозможно, но вдруг граф решил попробовать?

— Да с чего ты это вообще взял?

— Вам же тут никогда не нравилось. — обиженно вырвалось у полукровки.

— Мне никогда не нравилось быть вампиром, в остальном меня ваш мир полностью устраивает.

— Но вы же хотели вернуться к этой, как там её… а, к Софии. — недоверчиво прищурился Веце. Степан оставил идею встать с постели, подложил подушку под спину и сел, строго взглянув на полукровку.

Говорить так небрежно о его драгоценной семье попаданец не позволит никому, даже Веце. Граф спустит с рук это пацану только сегодня, потому что полукровка не раз выручал его.

— Она давно умерла, я уже говорил. — пусть телом и мыслями Степан был в этом мире, но сердце его осталось в родном, и с этим он ничего не мог поделать. Попаданец никогда не привязывался к месту или жилью, единственным важным для него всегда оставались мама и сестра. Но чем жить ему теперь?

Когда он только попал в этот мир, то по глупости думал, что сможет начать жизнь сначала, с чистого листа, но жить иначе, по-другому, Степан не умел.

Вся его жизнь, даже выбор профессии, крутились вокруг интересов семьи. Он отказался от своей мечты ради сестры и поступил на обычного учителя химии. А ведь еще с девятого класса подрабатывал, чтобы накопить денег на первый взнос на образование инженера биохимика.

София грезила мечтой поступить в московскую консерваторию им. Чайковского и их семья едва ли была способна потянуть оплату за обучение — почти 800 тысяч в год. Чтобы оплатить её образование, пришлось бы работать и ему и матери, и Степан знал — две платки их семья не потянет. Свою он бы еще как-то вытянул, двести тысяч в год бы наскреб, но почти миллион…

Степан долго думал, а потом подал документы на учителя химии — там он точно мог пройти на бесплатку. И продолжил откладывать деньги, но теперь на образование сестры. Мама сердилась, ругалась, говорила, что Софка сейчас повыделывается, и уймется, найдет что попроще, как все нормальные дети, и не должен он так жертвовать ради них.

Но Степан лишь улыбался — они и были всей его жизнью, так что же плохого в том, что хотя бы мечта Софии исполниться?

Он был на третьем курсе педагогического, София должна была закончить школу в следующем году, ему было двадцать, ей — шестнадцать, зима, первые дни нового года и воспоминания, что не оставляют его в кошмарах и по сей день.

До того момента он жил своей семьей, после смерти Софии — с огромной виной, которой ничем нельзя было загладить.

Им просто не повезло, просто так вышло, это чистая случайность и никто не был виноват — ни водитель, ни Степан, ни тем более София. Просто… так бывает.

Но он не верил.

Если бы он в тот день не вытащил ее на прогулку, то ничего бы не произошло… Если бы он постригся и идиотская челка не заслоняла глаза, он бы заметил машину раньше… Если бы он был по-настоящему хорошим старшим братом, то сам бы вытолкнул ее с дороги… Если бы поступил учиться на врача, то у него был бы шанс ее спасти… Если бы только он был умнее, то ему хватило бы мозгов изобрести машину времени и остановить себя в тот день, но раз он из будущего не появился тогда на пороге, значит и на это Степан оказался не способен.

Столько “если бы” крутилось в его голове с тех пор, что он не мог продолжить учиться и взял академ на год, прежде чем вернуться в институт. А сейчас в голове крутилось новое “если бы”, потому что Степан понимал, что шанс того, что София тоже попала в этот мир — есть. Но тут, где один земной год равен десятилетию, прошло уже по меньшей мере шестьдесят лет. И шанс того, что она выжила — ничтожно мал.

Глава 29, про тех, кто очень тоскует

Много ли у вас людей, которых вы любите?

Наверно, стоит задать вопрос немного иначе.

Много ли тех, за кого вы готовы отдать свою жизнь? Без раздумий о морали, не являясь жертвой во благо большинства, а просто потому, что жизнь без того человека для вас и есть смерть? Сколько тех, кого вы рефлекторно заслоните собой, и умирая, не станете об этом сожалеть?

Сколько тех, вместо кого бы предпочли умереть сами?

Без сомнений, вам не сложно будет пересчитать этих людей по пальцам, ведь у каждого из нас не так много тех, кого мы любим настолько, что желание защитить превращается в инстинкт. Инстинкт, противоречащий закону природы, противоречащий нашему первобытному и неукротимому желанию — выжить любой ценой.

Что чувствует загнанный в угол зверь, когда не может спастись от охотника? Что чувствует мать, потерявшая дитя? Что чувствует человек, потерявший другого, потерявший весь свой мир, весь свой смысл?

Думаете, это больно?

Нет.

Это гораздо больше, чем просто больно. Это гораздо сильнее, чем просто страшно. Это гораздо острее, чем просто неизбежность.

Люди умирают и рождаются, так было всегда. Подобно тому, как происходит круговорот воды в природе, одни люди сменяют других. И, казалось бы, человечество давно должно было смириться с этим, но мы все так же горько оплакиваем ушедших, все так же остаемся с огромной дырой в груди, сталкиваясь лицом к лицу с жестокой правдой.

Говорят, незаменимых нет. Но замена — не то же самое.

Замена — это качественная пародия, попытка утешиться хоть на миг, возможность немного прикрыть рану на сердце, чтобы она не так кровоточила. Иногда со временем чувства блекнут, боль теряет силу, лишь старый шрам на душе ноет, когда вы тоскливо вспоминаете о тех, кто больше не с вами. Но не всем посчастливится забыть тех, кого так любили.

Есть такие люди, которые просто не умеют. Степан не умел.

Все вокруг говорили — оставь, забудь, живи настоящим и перестань оглядываться в прошлое. Но как быть, если его жизнь, весь его мир остановился и перестал существовать в тот день?

Далеко не всем из нас улыбается такое великое и необъятное счастье — любящая семья, он это понимал, и от того безумно дорожил матерью и сестрой — единственными, кто у него был. А они в ответ так же сильно любили его.

Иногда будни затмевают, делают более незаметной связь человека с человеком, но когда остаешься наедине со своими мыслями, один, без возможности убежать от правды, убежать от реальности, начинаешь понимать, как много что-то или кто-то для тебя значит.

Степан никогда не забывал о том, как важна для него семья, но сейчас, потеряв даже простую возможность увидеть их, осознавал всю глубину тех чувств, того тепла и той бесконечной тоски, что поселились в нем.

Он любит свою семью, по-настоящему любит, но почему-то, запертый в этом мире, чувствует себя настоящим предателем. Не в силах изменить что-либо, он мог лишь пытаться спастись от разъедающего изнутри яда тоски, заваливая себя нескончаемой работой.

Степан никогда не был трудоголиком, впрочем, да и невозможно это на нелюбимой работе, но отдавал всего себя делам вампирьего клана — поднимал экономику, готовил план образовательной системы и новые рабочие места для привлечения населения. Он делал всё, что мог. Но это не вернет ему семью.

Это не вернет его назад.

Какой, к черту, второй шанс?

Он уже потерял Софию, а теперь еще и мать. Степан знал, вбил себе в голову еще в детстве — он должен быть сильным, несмотря ни на что, чтобы защитить свою семью. Но ему больше некого защищать, не о ком переживать. Он бился за свою новую жизнь так яро, так отчаянно, но…

Степан прекрасно понимал, что сломался. Пусть внешне это было не видно и, казалось, что всё в порядке, внутри остался лишь пепел — он выгорел дотла. И, возможно, это случилось гораздо раньше, чем Степан попал в этот мир.

Порой он вновь и вновь вспоминал о смерти Софии и пытался понять, что же так дерёт внутри. Были ли это примитивная вина или сожаление, желание вновь встретить ее, живой и невредимой, или тусклое, болезненное осознание, что им больше никогда не свидеться.

Он не знал.

Просто еще теперь не было и от этого становилось больно. Необъяснимо больно, и слова о том, что душа рвется на части — слишком мягкие и поверхностные, ведь не отражают почти ничего их того, что происходит у него внутри. Там, где было сердце теперь только пустота…

Веце, выросшему сиротой, не понять ни страданий, ни тяжких мук своего хозяина. Полукровка с детства не был обременен ни привязанностями, ни моралью — пожалуй, единственной его моралью оставалась привычка заботиться в первую очередь о себе. Для него это было единственным способом выжить, ведь не хозяева заботятся о слугах, а слуги о хозяевах.

От господина Кифена, будь то прошлый, настоящий, или нынешний, зависела его жизнь. И Веце особенно сильно не нравилось, когда на лице графа застывало то самое выражение “Пойти, что ли, выпить яду”. Очевидно, что хозяин вспоминал свой дом, не холодный и сырой замок и комнату в подвале, а дом… место, где всегда тепло и уютно, место, где тебя ждут и любят, место, которого никогда не будет у Веце. И эта правда вызывала зависть и глухое раздражение. Если бы ему повезло родиться в простой любящей семье, какой бы была его жизнь? Полукровка понимал — этого ему никогда не узнать.

Веце осклабился, ехидно, чтоб скрыть затаившуюся горечь, улыбнулся, и дерзко бросил графу:

— Ну, вам видимо припекло на кладбище рядом с ее могилой дом построить и жить, раз так цепляетесь за нее. — вампир прикрыл глаза. Веце просто глупый ребенок, не стоит обижаться на его слова.

— Я не цепляюсь, ясно? Не путай чувство вины и это. — но пацан был прав. Степан цеплялся за прошлое, за то, чего уж не существует, потому что не был способен жить иначе. Его ломало, выворачивало наизнанку, он задыхался в отчаянии, но не мог из этого выбраться, ведь выхода нет.

Часто говорят, мол, отпусти и забудь, но разве это легко? Разве это можно сделать по щелчку пальцев? Думаете он не пытался?

Пытался. Тысячи раз, пытался, чтобы оставаться сильным, чтобы поддержать мать, чтобы не дать их семье утонуть в боли от утраты. Но научился лишь прятать чувства так глубоко и далеко, что и сам порой забывал о том, что настоящее, а что нет. Приснилась ему эта хандра, навеяна дождем эта тоска, или это его, идущее изнутри, запертое на сотни замков, чтобы так же беззаботно улыбаться утром матери?

Степан закрыл лицо подушкой, чтобы ни Веце ни Маниэр не видели его в момент слабости. Вампир тяжело вздохнул. Вот значит, как действовало то зелье, которым поил полукровка — до этого попаданец и правда почти ничего не чувствовала, кроме злости на герцога и клан кровососов.

Неужели он так слаб, что не в силах совладать со своими эмоциями и болью без какого-то там зелья?

Вспомнились слова герцога Ибенира. Дракон был прав, но правда эта больно била по Степану. Сложно принять то, что всех тех адских усилий, которые он уже приложил, недостаточно.

— Но у вас ведь не просто чувство вины. — вновь заговорил Веце. Граф недовольно убрал подушку с лица и сел, вперившись взглядом в пацана.

— Ты так хочешь поговорить о моем прошлом? — с легкой усмешкой выдохнул вампир, в боку опять закололо.

И сколько еще он должен будет восстанавливаться после той бойни с монстрами? Неделю? Месяц?

— Да. — уверенно ответил полукровка. Вампир закатил глаза.

— И за что мне это? — тихо взвыл граф. — Веце, ты еще маленький, чтоб слушать такие истории. Отвали наконец, и иди работать. — полукровка, явно не ожидавший отказа, растерялся на мгновение, но потом снова пошел добиваться своего.

— Вы обещали мне всё рассказать! — возмущенно взвизгнул обиженный Веце.

— Как буду на смертном одре, обязательно расскажу перед тем, как испустить дух. — огрызнулся Степан, укрываясь одеялом. Он не хотел бередить старые раны, не желал вспоминать, но точно так же боялся забыть.

— Вы, господин, подлый лжец! И обманщик! — зло заголосил полукровка, но граф лишь лениво поднял на него взгляд и зевнул. Может поесть чего? Хотя нет, он еще поваляется в постели, а потом встанет. Лучше отлежаться пару дней, а потом вернуться к привычному темпу работы.

— Да, да, всё как ты и говоришь. — пробурчал Степан. — Не зря же я подчиненный герцога. Какой хозяин, такие и слуги. — Веце, услышав это, принял слова на свой счет и оскорбленно задрав нос, произнес:

— Вы настоящее наказание, а не господин. — полукровка бросил взгляд на Маниэр, словно ища у нее поддержки, мол, она полностью согласна с Веце, и в то же время чтобы показать графу, что его и вампирша до дрожи боиться, значит плохой Кифен хозяин. Некачественный.

Переселенец же добрый и простой как пять копеек, поведется на это и точно смягчится, это Веце давно уже понял. Нормальный бы господин уже высек такого голосистого и своенравного слугу, как полукровка. Но за все время службы у графа тот ни разу не поднял на него руку, а с прежним господином Кифеном быть битым всегда было в порядке вещей.

Но Степан же не дурак, вел у одиннадцатых классов уроки и знает, какие подростки в этом возрасте хитрые и изворотливые, один-два раза пожалеешь их, так они почувствуют себя победителями, а в другой раз вообще должен им еще останешься. Дети нынче народ крайне коварный.

И Веце со своим солидным возрастом в сто пятьдесят лет, как оказалось, не далеко ушел по развитию от подростков с земли. Видимо Степан оказался прав, надо убирать нолик, чтоб понять, с кем имеешь дело.

— Как скажешь. Тогда я тебя наказываю. Приберешься в библиотеке, мой несчастный и вечно обиженный слуга. — коварно сообщил вампир, широко улыбаясь.

— Вот вы как, значит?! Еще и скалитесь довольно? — зло засопел полукровка. — А я возьму и приберусь! Все книги по темам рассортирую! Вот увидите! Вы еще поймете, какой я… какой… — и Веце понял, что не может подобрать нужное слово.