Китай у русских писателей

С ноября по апрель, наоборот, дождей почти не бывает, а воздух настолько сухой и прозрачный, что кажется, все предметы приближены к тебе биноклем. Мы ехали в такое именно время. Катившаяся по улице толпа была залита солнцем. Чтобы хорошо узнать человека, говорит наша русская пословица, нужно съесть с ним пуд соли. Но чтобы хорошо увидеть одежду людей, включая оттенок каждой складки, достаточно, чтобы ее осветило юньнаньское солнце.

Почти во всем Китае люди одеты в хлопчатобумажные ткани синего цвета. В Куньмине мы увидели несколько иную картину. Правда, и здесь преобладала синяя краска, но она выглядела как бы канвой, по которой были разбросаны яркими пятнами другие цвета. Вот прошел темнолицый мужчина, голова которого обвита ярко-красной чалмой. Куда-то спешила, обгоняя других, женщина в полосатой, кольцами, юбке, в которой перемешалась, по крайней мере, половина цветов радуги. У другой на платье были вытканы целые букеты, а через плечо переброшена сумочка, расшитая бисером. На солнце сияли, переливались, кричали красные, розовые, зеленые, оранжевые, голубые и многие другие ткани.

– Это люди с гор, – пояснили нам спутники, – в прежние времена им не позволялось даже появляться на улицах Куньмина.

Нас поместили в белом кирпичном особняке с широкими верандами, какие обычно бывают в южных городах. Окна, как и в аэровокзале, были распахнуты. На дворе стояла юньнаньская камелия, воспетая многими поэтами. «Цветы ее, как яркие зори, горят», – писал о юньнаньской камелии еще в древности Фэн Шике. <…>

Китай начал осваивать Юньнань с очень давних времен – с эпохи Чжаньго[31]. Именно в этот период одно из самых сильных княжеств – Чу – распространило на Юньнань свое влияние. В Сунскую (XII–XIII вв.) и Юаньскую (XIII–XIV вв.) эпохи Юньнань была окончательно подчинена Китаю, и в нее год от году все более переселялись китайцы.

В начале нашего века французы почему-то решили, что Юньнань нуждается в их «покровительстве», и к 1910 году провели из Вьетнама до Куньмина узкоколейную железную дорогу. Они увозили из Юньнани богатства, насаждали свою религию и строили просвещениена свой лад. Среди профессоров Куньминского университета, и поныне здравствующих, многие получили образование во Франции.

После антияпонской войны явились американцы. Эти не занимались филантропией, а действовали цинично и прямо: превращали Юньнань в свою военную базу. Они создали здесь десять аэродромов и начали прокладывать из Бирмы до Куньмина нефтепровод. Карты их спутал 1949 год, когда из Юньнани были изгнаны гоминдановцы.

Что сейчас представляет собой Куньмин? В городе триста девяносто тысяч человек. Из них тридцать тысяч работает на заводах и фабриках: Куньмин плавит медь, варит сталь, производит станки, электрооборудование, оптику, ткет полотно. Это – город индустрии. И в то же время – это город высокой культуры. В нем имеется университет, политехнический, педагогический и медицинский институты, тридцать пять средних учебных заведений, институт национальных меньшинств, несколько театров, Музей материальной культуры. Скоро будет создан Юго-Западный филиал Академии наук Китая. Как в каждом китайском городе, в Куньмине есть свои достопримечательности. Секретарь городского народного комитета рассказал нам про парк Юаньтуншань, куда приходят десятки тысяч горожан любоваться цветением вишен, про древний храм в парке Цзиньдянь, фундамент которого сделан из мрамора, а стены, двери, окна – целиком из меди, про Каменный лес, про Аньнинский теплый источник, про парк Дачуаньлоу и, конечно, про пещеру Лунмынь.

Позднее мы совершили поезду к этой пещере.

Едва выехали за город, как перед нами раскрылась цепь Сишаньских гор, напоминающая своими очертаниями спящего человека. На склонах среди густой зелени виднелись сверкающие золотом крыши древних буддийских монастырей – Тайхуа и Хуантин. Перед нами вилась, поднимаясь все выше и выше, кремнистая дорога. И когда она взобралась на высоту двух тысяч с лишним метров над уровнем моря, путь ей преградила отвесная скала, с прижавшимся к ней плачущим теленком, высеченным из камня.

На скалу ведут ступеньки. В начале подъема я считал их, но стоило остановиться и взглянуть чуть в стороны, как я забыл и про счет, и про ступеньки. Внизу раскрылось во всю ширь огромное озеро – двести восемьдесят километров в окружности. Это было знаменитое озеро Дяньчи. На темно-синей его поверхности скользили парусные лодки. Где-то посредине шел небольшой пароходик, оставляя за собой шлейф сизого дыма. В туманной дали то вырисовывался, то исчезал Куньмин.

Раскрылась такая изумительная панорама, что трудно оторваться. Однако когда мы прошли по пробитому в горе туннелю и попали в пещеру, мы увидели нечто, может быть, даже более прекрасное, чем сама природа. Мы увидели творение искусства. В пещере перед нами предстал целый мир, высеченный из камня, – небо, луна, солнце, птицы. Тут же были персики – символ вечной молодости и белые аисты – символ долголетия. Восемь старцев переходили реку: у каждого своя поза, каждый выражал какую-то мысль. А в центре – стремительно бегущий человек в красной камилавке, олицетворяющий небесную звезду, покровительницу культуры. Одна нога его упирается в рогатую голову дракона. В высоко поднятой правой руке он держит кисть, готовый отметить самое яркое, самое одаренное произведение.

Все это создано из одного камня, резцом одного человека. Перед скульптором была скала. Он убрал лишнее, и родилось все то, что мы видели, кроме кисточки, которая была вырезана из другого камня. Имя этого человека – Чжоу Цзягэ. Жил он немногим больше ста лет тому назад.

Про жизнь его и созданные им скульптуры сложено много легенд. Это был беспощадный к себе человек. Любимая им девушка не ответила взаимностью, он заглушил тоску работой. Девять лет, изо дня в день, он создавал свои скульптуры. И когда все уже было готово и он вырезал последнюю деталь – кисточку, камень сломался под резцом скульптора. Чжоу Цзягэ не вынес этого и бросился со скалы.

Как это примечательно, что такая легенда создана именно китайским народом! Все делать во всю силу и не давать себе ни в чем ни малейшего послабления – это одна из мужественных черт китайского национального характера.

…Парк Дачуаньлоу мы осмотрели в первый же день приезда. Парк находится километрах в пяти от Куньмина, на берегу озера Дяньчи, которым я потом любовался с Сишаньских гор. Он изрезан каналами, бассейнами, ручейками. Везде – перешейки, мостики. И над всем этим возвышается величественная трехъярусная башня с приподнятыми по краям крышами.

Еще издали мы заметили какие-то надписи на ее стенах. – Это стихи, – сказали нам. – Они написаны двести лет тому назад знаменитым поэтом.

Парк благоухал цветами. Распускались белоснежные розы. Мы долго стояли около одного куста, который напоминал звездное небо, опустившееся на землю. На нем было не меньше тысячи роз. Рядом росли декоративные кусты с темно-зелеными листьями, присланные из Вьетнама. Каждая ветка завершалась точно таким же по форме листом, как все остальные, но окрашенным в фиолетовый цвет. Кусты назывались «ецы», что в буквальном переводе означает «листья».

Потом нам показали бледно-розовый цветок с красными пятнышками. Он растет только в Юньнани и называется туден (кукушка). Есть и у нас в России кукушкины цветы – кукушкины слезки и кукушкины сапожки, но они распускаются в начале лета.

– Удивительный парк, удивительный край! – воскликнул кто-то из приезжих. – Все здесь цветет в ноябре, как весной.

– А у нас ведь круглый год весна, – ответили куньминцы.

Вернувшись в отведенный нам особняк, я открыл книгу известного китайского географа Чу Шахтана и прочитал в ней об Юньнани.

«Юньнань-Гуйчжоуское плато отличается постоянно теплым климатом. Летом здесь нет палящей жары. Средняя июльская температура в Куньмине 22°. Зимой Юньнань живет под защитой Циньлинского и Дабашаньского хребтов, и поэтому здесь не бывает холода. Средняя январская температура в Куньмине 9,5° тепла. Это самый теплый район Китая. О его климате сложилась поговорка: «Все четыре времени года подобны весне».

И, тем не менее, нет, пожалуй, на земном шаре другого места, где так ясно, как в Юньнани, можно было убедиться, что, несмотря на некоторое значение географической среды, не она определяет жизнь людей.

ГОРЬКИЙ ХЛЕБ

На следующий день мы побывали в поселке Пять Деревьев – Укэшу – у крестьянина Ли Тинфу из народности сани. Он живет в фанзе без окон, разделенной тонкой бамбуковой жердочкой на две половины. В одной из них спят на соломе два буйвола, в другой люди, тоже на соломенной подстилке. В фанзе нет ни постелей, ни стола, ни стульев. Семья ест на шишковатом глинобитном полу.

Поселок Пять Деревьев, населенный крестьянами из народности сани, выращивает рис, пшеницу, бобы и еще одну культуру, которая называется тяо. Это трехгранные коричневого цвета зерна. Тяо – жизнестойко. Его сеют на сухих каменистых склонах гор. Оно растет без удобрений и прополки, на земле, едва-едва изрытой сучьями деревьев. Зерно тяо невероятно горькое.

– Рис и пшеница, – сказал Ли Тинфу, – у нас появились недавно. Мы всю жизнь ели тяо.

В поселке Пять Деревьев растут пальмы, на его улицах я фотографировал кактусы, поразившие своими огромными размерами. Великаны эвкалипты ароматичной кроной прикрывают от солнца хижины людей. Но, несмотря на красоту, жизнь в поселке Пять Деревьев была горькой, как зерно тяо. Такой же горькой была жизнь и других народностей и племен Юньнани.

Юньнань почти равна по территории Бирме и значительно больше, чем Таиланд. Живет в ней семнадцать миллионов человек. По сравнению с другими провинциями это немного, средняя плотность здесь менее пяти человек на один квадратный километр, в то время как, скажем, на Хэбэйской равнине на каждом квадратном километре проживает около трехсот человек. Но нет ни одной провинции в Китае, в которой был бы такой пестрый национальный состав населения, как в Юньнани.

Заместитель секретаря партийного комитета провинции Ван Ляньфан, к которому мы обратились с просьбой рассказать о дореволюционной жизни нацменьшинств, развернул карту их расселения. Перед нами лег огромный лист бумаги, похожий на сшитое из различных лоскутков одеяло. На карте было двадцать красок – в Юньнани живет двадцать национальных меньшинств. Это не считая целой сотни родственных племен. В бассейне почти любой речки, на вершине любой горы – особая народность, особое племя.

– Посмотрите на карту, – сказал Ван Ляньфан, – видите, как широко расселены по Юньнани малые народы? Они живут и во внутренних районах провинции – четыре миллиона человек, – и на пограничной линии – свыше двух миллионов. Во внутренних районах две трети расселены на равнинах и склонах гор. Их образ жизни близок к образу жизни китайского населения. Остальная треть обитает непосредственно в горах. Это очень отсталые люди. Даже и сейчас земледелие они ведут во многих случаях примитивно, в быту у них сохранились дикие обычаи и суеверия.

Особенно отсталые народы живут в пограничных горных районах. Почти все они вступили лишь в первичную стадию феодального развития. Некоторые же не дошли и до этого.

К 1949 году и какое-то время после революции у некоторых народностей сохранился первобытный строй. Дети не знали отца, знали только мать и братьев матери. Другие вели кочевой образ жизни, каждую весну переходили на новое место со своим несложным хозяйством (котелок и собака). У них не было даже одеял.

Те, кто занимался земледелием, выращивали злаки, бросая семена прямо на невспаханную землю. О существовании народности дулу до освобождения вообще не было известно. Когда бойцы Народно-освободительной армии пришли на реку Ниайка, они обнаружили там людей, живущих на деревьях. Одеждой им служили шкуры зверей и древесные листья. Лица женщин были разукрашены татуировкой.

Широко были распространены самые различные виды жертвоприношений. Существовал, например, обычай приносить в жертву скот, если в семье кто-либо заболевал. В одной деревне, состоявшей из двадцати семи дворов, распространилась эпидемия. Люди принесли в жертву шестнадцать буйволов, сто свиней, тысячу кур. Деревня разорилась.

По обычаям другой народности, если больной произносил в бреду чье-нибудь имя, сородичи считали того человека виновником болезни. Его убивали всей деревней или сжигали на костре. Самое малое – изгоняли из деревни.

…Еще до беседы с товарищем Ваном я побывал в институте нацменьшинств и познакомился там со студентом Го Дачаном из народности кава, которая живет на горе того же названия. Юноша с очень смуглым, почти черным лицом был в национальной одежде – цветная жилетка поверх белой рубашки и высоченная чалма на голове. К жилетке у него была пристегнута авторучка (народности на юго-западе шьют одежду без карманов). Временами он брал ее и быстро делал какие-то записи в своем блокноте.

– Дикости среди моего народа, – сказал он, – еще очень много. Правда, на нашей горе теперь уже не приносят людей в жертву богам, а на соседнюю гору, что находится в трех днях пути от нас, где тоже живет народ кава, мы ходим с опаской.

– Этот народ, – пояснил преподаватель института, – самый отсталый. Но суеверий, конечно, много и среди других малых народов. Вот сейчас в общежитии лежит больной студент из народности ицзу. Знаете, что он мне вчера сказал? «Я, – говорит, – болею потому, что над моей головой, на втором этаже, живут девушки: женщина не может находиться выше мужчины, это приносит горе».

В Куньмияском музее мне показали письмо юноши к своей возлюбленной. Это послание изумительно по своей искренности и чистоте. Написано письмо и не иероглифами, и не буквами. Люди из племени, к которому принадлежит юноша, не имеют представления о грамоте. О своих чувствах и мыслях они сообщают друг другу листьями трав, корой деревьев, хлебными злаками.

Девушка взяла присланный юношей лист бамбука и прочитала: «Хочу, чтоб мы всегда были вместе». Она всмотрелась в какой-то знак на листочке, и перед ней возникла фраза: «Я искренне люблю тебя». Две спички, связанные вместе, сообщили ей: «Вечером приду к тебе с факелом», а два бобовых зернышка сказали: «Куда бы ты ни пошла, я найду тебя».

Студенты института нацменьшинств прочитали мне письмо юноши полностью и ответ на него девушки. Оба документа примечательны, и я приведу их дословно.

Письмо юноши:

«Посылаю тебе подарок. Где бы ты ни была, я найду тебя и поведу на игры. Не уходи далеко, я скучаю по тебе. Я повинен за все обиды, если они существуют. Хочу, чтобы мы всегда были вместе. Я искренне люблю тебя. Если ты заболеешь, я буду ухаживать за тобой. Я последую за тобой, куда ты пойдешь. Вечером приду к тебе, выходи на мой зов. Мои слова правдивы, прошу тебя – согласись. Я постараюсь сделать тебя нарядной. Не будем бояться, если родители станут угрожать. Я непременно приду за тобой. Где бы ты ни была, я найду тебя. Давай поклянемся: будем вместе вечно, не будем расставаться друг с другом. Около тебя нахожусь я, ты не бойся ничего. Будем вместе до самой смерти. Вечером приду к тебе с факелом, мне надо поговорить с тобой. Куда бы ты ни пошла, я найду тебя. Твои вещи я понесу».

И вот что ответила девушка:

«Родители увидят, – наверно, рассердятся. Мои родители будут ругать меня. Ты не приходи, родители будут ругать меня. Люди будут смеяться надо мной, будут говорить обидные слова. Не думай обо мне. Я буду несчастлива, если послушаюсь тебя. Они будут угрожать мне, я боюсь. Не приходи, не уговаривай. Мне не нужен твой подарок, возвращаю его. Я не могу слушать тебя. Родители меня зарежут».

Я держал в руках эти «письма» – несколько десятков листков, кореньев, зерен, – и они жгли мне ладони…

ЧАЙНЫЕ КУСТЫ ЗАЦВЕЛИ

Нам не довелось побывать на Ляньшани. Было слишком мало времени, и манила другая гора, которая находилась в противоположном конце Юньнани. Про нее я узнал еще в Пекине из иллюстрированного журнала. На цветной фотографии гора выглядела малиновой. У подножия извивалась прозрачная зеленоватая речка. В долине и на косогорах зрели бананы, кокосовые орехи. На зеленом лугу девушки собирали ананасы. Чуть в стороне гнулись на ветру заросли сахарного тростника.

Журнал сообщал: «В этом живописном, вечнозеленом уголке находится Сашуанбаньнанский автономный район народности тай, созданный в январе 1953 года. Район занимает около двадцати пяти тысяч квадратных километров, и каждый из этих километров необычен. В горах, среди девственных лесов, встречаются ценные породы деревьев – сандаловые, мягкие, камфарные. В лесах много диких зверей и животных – попадаются носороги, гималайские медведи, слоны. На равнине повсюду можно увидеть фруктовые деревья. Здесь же растет всемирно известный чай «пуэр».

Очень захотелось мне побывать у тайцев, побродить по их долинам, взобраться на их горы.

В провинции Юньнань имеется только одна железная дорога, и та узкоколейная. Шоссейные же дороги проходят через высокие горы, глубокие ущелья и беспощадно размываются летними тропическими ливнями. Но в дни нашей поездки дорога была в исправности и путешествие завершилось благополучно. На третьи сутки мы очутились на обширной черноземной равнине, окруженной цепью невысоких гор. Машина остановилась у переправы, вблизи семейки пальм. Огромные их перистые листья тихо шелестели, как бы приветствуя редких в этих местах гостей. Воздух был напоен ароматом желтых роз и тубероз. Журчала прозрачная речка Ланьцанцзян. На обоих ее берегах с шумом бултыхались в воде ребятишки, коричневые, как кофейные зерна.

Картину дополняла длинная и узкая долбленая лодка, похожая на челнок, брошенный на воду. В лодке сидели один за другим человек пятнадцать тайцев, одетых в разноцветные яркие платья. Люди отражались в светлой, спокойной воде. Человек на корме упирался в дно длинным шестом, выводя суденышко на средину реки.

Лодка вскоре вернулась, мы сели в нее так же, как тайцы, в затылок друг другу, стараясь не шевелиться. Пересекли реку – и вот мы уже на горе. На той самой горе Наньбо, цветную фотографию которой я видел в иллюстрированном журнале. Она сплошь покрыта бамбуковыми зарослями, настолько густыми, что сквозь них невозможно просунуть руку. Повсюду было много неизвестных мне деревьев и кустов. Куда ни взглянешь – пышная зелень. Весело порхали бабочки, жужжали шмели над цветами. Временами прилетали из-за реки могучие орлы и высоко в небе парили над вершиной горы.

На горе мы встретили множество людей. Из бамбуковой хижины, покрытой банановыми листьями, навстречу к нам вышел низенький мужчина, повязанный розовым шелковым платком. У него был плоский нос, маленькие, очень смуглые руки.

Человек приветливо поздоровался и, узнав о цели нашего приезда, пригласил пойти с ним дальше по косогору. Мы обогнули встретившиеся на нашем пути заросли сахарного тростника, миновали семейку широколистных платанов, и все вдруг остановились перед совершенно новой картиной. Перед нами встало множество кустов, низких и раскидистых, словно штамбы в парках. На каждом из них цвели белые бутоны.

– Чайная плантация, – сказал человек в розовом платке и, мягко улыбнувшись, сделал рукой широкий полукруг.

Чай – древнейшая культура Китая. Он разводится здесь уже свыше двух тысяч лет. За это время чаеводы вывели сотни сортов, которые знают и любят во многих странах мира. Мы попали на плантацию одного из этих сортов, который называется «пуэр». Я сорвал сочный маленький листок и растер его на ладони – повеяло тонким, приятным ароматом.

– Эта плантация, – сказал наш спутник, показывая на ровные, прямые ряды кустов, – принадлежит опытной станции. Вы, конечно, слышали, что на наших горах много лет не цвели чайные кусты. Было время, когда годовой сбор чайного листа доходил до тридцати двух тысяч пикулей, а в тысяча девятьсот сорок девятом году, перед освобождением, он упал до трех тысяч. Гоминдановские правители и спекулянты отбили у народа всякую охоту заниматься чаеводством. Представляете, за десять вьюков[32] чая давали один вьюк соли, одна войлочная шляпа менялась на полтора вьюка чая. Многие крестьяне вырубили чайные кусты на топливо или на подстилку скоту, чтобы не платить высокие налоги. Те же кусты, которые сохранились, пришли в запустение.

Наш спутник оказался директором опытной станции, которая помогает тайцам восстанавливать чайные плантации и вести их по научным правилам агротехники.

– В прошлом году, – сказал директор, – в нашем районе было собрано чая уже шестнадцать тысяч пикулей. Из трехсот тридцати четырех семейств, живущих на горе Наньбо, двести двадцать произвели посадку новых плантаций. И вот видите, у нас снова зацвели чайные кусты.

На горе Наньбо десять поселков. Мы задержались в одном, который назывался раньше «черным», потому что люди, жившие в нем, не имели даже примитивных хижин. Настоящее название поселка Шуйхэсай. Все четырнадцать его семейств имеют сейчас фанзы, сооруженные из бамбука, двенадцать семейств уже возродили чайные плантации.

Несколько часов мы провели в семье Сань Бянь. Мы сидели на глиняном полу, вокруг небольшого костерка, и слушали рассказ вдовы о невзгодах, которые постигли ее семью. До освобождения пять ее братьев и сестер от нужды были проданы в чужие семьи. Чтобы прокормить старых и малых, муж ушел куда-то на поиски работы и умер от болезни вдали от дома.

– После освобождения, – сказала вдова, – все мои братья и сестры собрались вместе. В прошлом году мы посеяли тридцать цзиней семян чая. Если из каждого цзиня вырастет сто пятьдесят кустов, то через три года наша плантация увеличится на четыре с половиной тысячи.

Около костра сидела мать вдовы, старая семидесятилетняя женщина. От огня она так раскраснелась, что разгладились морщины. Прислушиваясь к разговору, старуха что-то шептала про себя, а когда дочь умолкла, сказала нам:

– У нас есть сейчас восемь свиней, полсотни кур, еще купили домашний инвентарь. В прошлом году собрали восемьдесят вьюков риса, два с половиной вьюка соевых бобов, двадцать ценней хлопка. За весенний чай купили чумизы, да еще дома лежат летние и осенние чайные листья. Вот как хорошо пошла жизнь! В прежние годы мы плакали по три раза в день, а в нынешней жизни смеемся по три раза в день.

Поселок Шуйхэсай выглядит еще скромно. Тринадцать сдвинутых вплотную друг к другу бамбуковых фанз. Плоские крыши их образуют как бы одну сплошную площадку, на которой играют дети, бегают щенки. Летом на этих крышах по ночам спит весь поселок: там и прохладнее и можно не бояться зверей.

В поселке нет еще ни скотных дворов, ни клуба, ни бань. Однако появилась уже одна новинка – школа. Ее соорудили тайцы в прошлом году общими силами всех десяти поселков. К школе даже провели водопровод из бамбуковых труб.

– Мы находимся в самом начале пути, – сказал нам председатель районного народного комитета, – но мы идем на гору. И когда там будем – перед нами раскроется еще более прекрасный мир. Мы обязательно будем на вершине, потому что знаем: не взобравшись на гору, нельзя увидеть долины.

В. Овечкин

Валентин Владимирович Овечкин (1904–1968), прозаик, драматург, журналист, чье творчество сыграло большую роль в развитии русской прозы 50—60-х гг., прежде всего документального очерка, посвященного проблемам и бедам современного, в советские времена колхозного, села. В 1958–1968 гг. Овечкин был членом редколлегии журнала «Новый мир». В Китайской Народной Республике писатель побывал в октябре – ноябре 1954 г. в составе делегации советских журналистов, которая совершила большую поездку по стране. Овечкина, естественно, прежде всего интересовали проблемы развития и перестройки китайской деревни, которая в тот период переживала процесс ускоренного кооперирования, раздела и передела земли. Этим темам, как и методам партийного руководства, по преимуществу была посвящена большая статья-очерк Овечкина «В далеком и по-родному близком Китае», опубликованная в московском журнале «Огонек» (1955, № 14 и 15, 3 и 10 апреля), которая ниже печатается с сокращениями. Увиденное произвело сильное впечатление на писателя, и он часто возвращался к воспоминаниям о Китае. В 1957 г. Овечкин написал небольшое предисловие к рассказу китайского писателя Лю Биньяна, намеченного к публикации журналом «Москва». О событиях «культурной революции» и о судьбе писателей, в частности Лю Биньяна, Овечкин с горечью писал в письмах к Л.П. Делюсину, А.Т. Твардовскому, к сыну (см.: В.В. Овечкин. Собр. соч. Т. 3. М., 1990).

В далеком и по-родному близком Китае

Название этих очерков, пожалуй, не совсем точное на чей-нибудь придирчивый взгляд. И географически Китай ведь близок к нам, граничит с Дальним Востоком и среднеазиатскими республиками Советского Союза на протяжении тысяч километров. Но все же от центра России до Пекина очень далеко. Три дня летели мы из Москвы в Пекин самолетом, девять суток ехали обратно курьерским поездом.

Трудно начинать писать о Китае. За короткий срок мы, делегация советских журналистов, увидели там очень много, Пекин, Тяньцзинь, Нанкин, Шанхай, Чунцин, Чэнду, снова Пекин, Шэнян (Мукден), Фушунь, Аньшань, Дальний, Порт-Артур, возвращение в Пекин и с исходной точки обратно в Советский Союз железной дорогой – таков маршрут части делегации, отделившейся в Шанхае от другой группы, которая полетела на Кантон. Трудно писать потому, что понять Китай, его обычаи, культуру, изучить жизнь народа за такой малый срок (мы были в Китае месяц с небольшим) нельзя. Понять и изучить невозможно. Да и не вместить глубокого, всестороннего исследования о Китае в краткий журнальный очерк.

Хочется начать с итоговых впечатлений, с какими чувствами мы покидали Китай, что унесли в душе из этой братской страны. <…>

Все, кому мне приходилось рассказывать о Китае, спрашивали:

– Ну, как там жизнь, похожа на нашу? Много общего с нашим?

Да, очень много общего. При всей несхожести обычаев, языка, культуры, архитектуры городов, внешнего облика деревень, сельского пейзажа, приемов земледелия очень много у нас общего. Пожилому человеку из Советского Союза в Китае на каждом шагу то одно, то другое напоминает наши первые стройки.

Нам пришлось в Китае встречаться и беседовать со многими государственными деятелями, партийными работниками, писателями, журналистами, студентами, рабочими, членами сельскохозяйственных кооперативов, артистами, инженерами, учителями. <…>

Что в Китае похоже на наше, а что не похоже?..

На юго-западе Китая, вокруг Чэнду, столицы провинции Сычуань, равнина. Но какая равнина? Смотришь с самолета: где же поля, а где усадьбы, где границы деревень, сел? Таких сел, какие мы привыкли видеть у себя: больших скоплений домов с улицами и переулками между ними, – здесь нет. Несколько фанз или даже одна фанза с пристройками, огороженные глинобитной стеной, небольшие поля, напоминающие скорее усадебные участки, дальше еще фанза, еще поле, еще фанза – и так на протяжении сотен километров. Земли здесь мало. Но поля очень плодородные. И климат, мягкий, теплый, позволяет снимать два и даже три урожая в год.

Вокруг Чунцина, другого крупного города этой же провинции, древние невысокие, размытые горные хребты, террасные поля. До сих пор многие из нас знали только по учебникам географии, что такое террасные поля. Это небольшие площадки ровной земли, отвоеванные у каменистых хребтов, вьющиеся фигурными ленточками, уступами одна над другой от подножия до середины, а то и до вершины хребтов. Площадки эти выровнены в идеальную плоскость руками человека. Даже сам плодородный слой почвы создан человеком: ведь все это было когда-то сплошным камнем. И из камней, убранных с площадок, сделана ограда по краям каждого поля, чтобы ливнями, бурями не размыло, не разрушило ни вершка земли. Поля, засеянные рисом, заливаются водой, стекающей из водохранилищ, тоже в большинстве искусственно созданных. Какая здесь сложнейшая, взаимосвязанная система орошения! Чуть нарушить ее где-нибудь в верхних уступах или даже на середине террасы, и все ниже расположенные поля останутся без воды.

Смотришь на эти поля-озерца, зеркальными ленточками вьющиеся по склонам горных хребтов, и думаешь: нелегко достается китайскому крестьянину хлеб. Сколько труда вложено в эту землю, сколько пота пролито на ней!

И понимаешь мудрость компартии и народного правительства Китая, проводивших аграрные преобразования своеобразно, с учетом особой приверженности китайского крестьянина к своей родовой земле, которую еще деды и прадеды его, может быть, начинали отвоевывать у этих диких горных хребтов. Земля в Китае не национализирована. Земли отобраны у помещиков, которые раньше, например, в Центрально-Южном Китае, составляя 8 процентов населения, владели 50–60 процентами всей земли. Помещики как класс ликвидированы. Имения у них отобраны. Земельные участки отведены им в размере общих наделов. <…>

Всего в результате революционной аграрной реформы безземельные и малоземельные крестьяне в Китае получили 47 миллионов гектаров земли.

Очень не похоже здешнее земледелие на наше. Сроки сева, уборки – все необычно. Сеют озимую пшеницу в ноябре, в декабре сеют масличные культуры. Убирают то и другое в апреле. Здесь очень рано начинается весна – субтропики ведь, основная часть провинции Сычуань расположена на широте Каира и южнее, – и в апреле первый урожай уже готов. Сразу же после уборки на тех же участках пашут и сеют рис. Между уборкой риса в сентябре и новым посевом пшеницы в ноябре кооператив успевает еще выращивать на отдельных участках овощи, картофель. Пусть картофель не полностью созревает, клубни не достигают нормальной величины, но все же это уже третий урожай.

Некоторые иностранные наблюдатели «приходят в ужас» от «жестокости» китайских крестьян, издевающихся якобы над своими поверженными ниц классовыми врагами. По нашему же мнению, невозможно придумать более гуманного способа превращения бывших помещиков в безвредных и даже, может быть, небесполезных членов общества, как, сочетая убеждение с принуждением, привить им вкус к трудовой жизни, научить их работать.

Иностранная буржуазная печать вопила о «самосудах» над помещиками в Китае. Нет, то были не самосуды. Органы народной власти, взяв это дело в свои руки, направляя в организованное русло веками накопившийся гнев крестьян против безжалостных кровососов, ненасытных эксплуататоров, тем самым спасли помещиков от жестоких самосудов. Присутствие на обвинительных митингах представителей партийных комитетов, местных органов власти, вооруженной охраны сдерживало ярость крестьян. Иначе многие помещики лишились бы предоставленной им сейчас возможности перевоспитаться и жить собственным трудом, как все люди.

Органы народной власти в демократическом Китае относятся к бывшим помещикам куда мягче, чем сами помещики относились к приходу этой власти. За время с 1950 года по июнь 1952 года в провинциях одного лишь Центрально-Южного Китая органами общественной безопасности и отрядами крестьянской самообороны было захвачено и отобрано у бандитов, в большинстве помещиков и их наймитов, 71 727 винтовок и пистолетов, 6205 автоматов, 361 пулемет и 1 миллион 800 тысяч патронов. <…>

Перенесемся на северо-восток Китая. Перенесемся в буквальном смысле. Самолет так быстро перебрасывал нас из одной провинции в другую, что мы, вчера еще изнывавшие от тропической жары где-нибудь в Чунцине или под Шанхаем, сразу попадали в морозы Дунбэя или пронизывающие до костей ветры Желтого моря.

Провинция Ляонин – одна из провинций Дунбэя, занимающего большую часть территории прежней Маньчжурии. Центр ее – Шэнян (Мукден). Здесь уже сельский пейзаж несколько напоминает Россию: поля просторнее, деревни компактные, все чаще встречаются на полях тракторы. В этой провинции организация групп трудовой взаимопомощи началась еще до образования Китайской Народной Республики – провинция была освобождена раньше. Здесь к осени прошлого года насчитывалось уже 16 810 производственных кооперативов (без групп трудовой взаимопомощи), в которых состояло 416 тысяч крестьянских дворов – свыше 18 процентов всего деревенского населения.

Мы побывали в деревне Гаокань, где из 160 дворов 116 состоят в кооперативе. Поразительны перемены в жизни крестьян, вступивших в этот кооператив. Доходы от высоких урожаев кукурузы, гаоляна, риса и подсобных отраслей позволили кооперативу совершенно преобразить деревню. Шестьдесят пять новых кирпичных, под черепицей жилых домов украшают деревню, много возведено помещений для общественного животноводства, построена школа. Раньше в среднюю школу ходило из деревни только 2 ученика, дети помещиков. Сейчас в ней 28 учеников. Дети бедняков и батраков с 7–8 лет уже работали у помещиков и не учились, конечно. Теперь все малыши поступают в начальную школу. И взрослых крестьян много учится на разных курсах. <…>

В 1952 году Центральный Комитет КПК и Народное правительство Китая объявили борьбу против «пяти зол». Это было массовое движение, направленное против капиталистов – преступников, вредителей. Первое зло – подкуп государственных работников, дача взяток. Второе зло – недобросовестность в выполнении государственных заказов. Третье зло – укрытие от правительственных органов объектов обложения налогами. Четвертое зло – выкрадывание экономической информации и использование ее в антигосударственных целях. Пятое зло – расхищение государственного сырья и материалов, полученных в переработку.

Всюду на заводах и фабриках проходили собрания рабочих и служащих.

Борьба против «пяти зол» сделала большое дело в подъеме общественно-политической жизни страны. Рабочим и трудовой интеллигенции был дан предметный урок бдительности. В этой борьбе вырос многочисленный актив. В одном лишь Шанхае в общественных бригадах содействия борьбе против «пяти зол» принимало участие 80 тысяч рабочих. Были выявлены огромные дополнительные источники государственных доходов.

B очень сложных и трудных условиях работает городская партийная организация Шанхая. В недавнем прошлом Шанхай был земным раем для всяческих авантюристов, международным перекрестком для встреч и сделок крупнейших гангстеров, «джентльменов удачи», морских и сухопутных. Наследие капитализма здесь особенно чувствительно и в экономике и в идеологии. Сектор частного капитала в промышленности и торговле здесь больше, чем в других городах. Но и в Шанхае, как и всюду в Китае, идет неуклонный рост государственного, кооперативного и госкапиталистического секторов.

В Шанхае – могучий рабочий класс, миллион тридцать шесть тысяч производственных рабочих. В городской партийной организации десятки тысяч коммунистов. Эта сила обеспечит осуществление пятилетнего плана в городе и по росту экономики, и по социальным сдвигам.

После опубликования генеральной линии Коммунистической партии Китая в переходный период рассеялись надежды некоторой части капиталистов насчет того, что Китай, возможно, уклонится с пути социализма и диктатуры народа, руководимого рабочим классом, на проторенную многими другими странами дорожку обыкновенного буржуазного парламентаризма.

Капиталисты из неглупых, не потерявших способности трезво оценивать обстановку, обращаясь в правительство с просьбой сделать их предприятия смешанными по управлению, госкапиталистическими, действуют по мудрым правилам: лучше успеть попасть на корабль, чем опоздать к его отплытию; лучше сесть в поезд заранее, чем цепляться на ходу, рискуя попасть под колеса.