Помоги проекту - поделись книгой:
Теперь уже я встревоженно и вопросительно посмотрел на Тай Лю и вдруг увидел, как его костлявое лицо расплывается в довольную улыбку.
– Но почему он улыбается, когда говорит, что был бандитом? – спросил я с негодованием.
Но Ли Миншэн, как и всякий настоящий переводчик, умел забывать о себе и перевоплощаться в того человека, которого переводил, и он ответил мне:
– Гоминдановские солдаты были бандитами, говорит Тай Лю, поэтому он считает, что он был не солдатом, а бандитом. А улыбается он потому, что, по его мнению, когда человек говорит правду, ему от этого становится приятно, а когда человеку приятно, он должен улыбаться.
После нескольких минут оживленного разговора с Тай Лю переводчик вынул блокнот и что-то быстро записал в него.
– Тай Лю спрашивал меня, не слышал ли я что-нибудь о человеке по фамилии Ин Чао. Когда Тай Лю был гоминдановским солдатом, он некоторое время охранял тюрьму, где был заключен коммунист Ин Чао. Ин Чао каждый день подвергали пыткам. Но когда он приходил в сознание, он беседовал с Тай Лю. Тай Лю говорит, что если бы этого человека сторожила собака, то и собака, находясь подле такого хорошего человека, не смогла бы больше бросаться на людей. За несколько дней до казни Ин Чао подвешивали за ноги и офицер Тянь Хуа подставлял ему под голову жаровню с углем. У него лопнули и вытекли глаза.
Тай Лю говорит, что он участвовал в расстреле Ин Чао, и, хотя выстрелил мимо, считает, что кровь этого человека лежит на его сердце. И если бы он нашел мать, жену или родственников Ин Чао, он пошел бы к ним в услужение до конца жизни.
– Что же он делал после казни Ин Чао?
– Говорит, что ничего не делал. Но во время сражений с красными он не стрелял из винтовки, боясь попасть пулей в такого же человека, как Ин Чао.
Однажды после боя офицер проверял патроны и за то, что Тай Лю не израсходовал ни одного патрона, его наказали палками. С него сняли обмундирование, ботинки и бросили голым на дороге, а рота ушла дальше – в поход.
Так поступали не только с провинившимися, но и с теми солдатами, которые получали ранения в бою. Если раненый не мог следовать за частью, у него отбирали оружие, обмундирование и оставляли на дороге. А вместо раненых и убитых в армию забирали встречных крестьян.
Ротой, где служил Тай Лю, командовал сын помещика Тянь Хуа. Он купил себе офицерское звание за двести долларов у полковника Янь Фу, который тоже ничего не понимал в военном деле, а приобрел чин, уступив генералу свою жену. В дивизии было два американских офицера-инструктора. Во время походов их носили в паланкинах шестнадцать самых сильных солдат. Когда дивизия стояла в Ханькоу, американский офицер предложил казнить пленных электричеством. Но рабочие электростанции испортили машины, и пленных стали снова убивать по-старому.
Когда Тай Лю очнулся после наказания палками, он постарался подальше уползти, боясь, чтобы его не нашли крестьяне села, где стояла рота, так как гоминдановцы совершали там большие бесчинства. Пока не зажили раны, он жил в пещере и питался корнями растений. Выздоровев, он пришел к помещику, и тот взял его, как бывшего солдата, к себе в телохранители. У помещика было десять телохранителей, и он заставлял их совершать нападения на соседние деревни, а все награбленное отбирал себе. Но крестьяне организовали партизанский отряд и сами напали на помещичью усадьбу. Помещика судили и казнили. А Тай Лю народ отпустил живым, заставив произнести клятву никогда не брать в руки оружие.
Тай Лю скитался по стране больше трех лет, бездомный и одичавший. Он нанимался работать в шахтах, где добывались драгоценные камни. Для того чтобы шахтеры не могли украсть добычу, их держали в шахтах безвыходно по нескольку месяцев. А когда, наконец, выпускали на поверхность, надсмотрщики заставляли принять сильно действующие рвотные и слабительные средства, чтобы проверить, не проглотил ли кто-нибудь из шахтеров найденного драгоценного камня.
Покинув шахты, Тай Лю вместе с одним стариком из Тибета промышлял в горах охотой на змей.
Змеиный яд они сбывали деревенским лекарям. Но лекари требовали, чтобы змеи в их присутствии отдавали яд. Приходилось носить змей в полых бамбуковых палках за несколько сот ли, а потом тащить их обратно, так как старику его религия запрещала убивать пресмыкающихся. И когда однажды Тай Лю во время охоты убил ужалившую его ушастую кобру, старик оставил Тай Лю одного, предав страшным проклятьям. Тай Лю разрезал ранку на месте укуса и обложил ее змеиным мясом. Поэтому он выжил после укуса кобры.
Спустившись в долину, он продал аптекарю редчайших земляных гусениц, на теле которых растет лекарственный грибок. Купив две плоские корзины и коромысло, Тай Лю стал собирателем нечистот, которые он продавал огородникам для удобрения полей.
Во время отступления чанкайшистских войск Тай Лю попал в облаву и, как тысячи других крестьян, был превращен в носильщика. Специальные погонщики гнали этих носильщиков по пыльным дорогам долин, по горным перевалам. Во время одного из последних переходов они были настигнуты частями Народно-освободительной армии и освобождены.
Тело Тай Лю, как и других носильщиков, было покрыто множеством ран. По приказу офицера Народно-освободительной армии его отправили в армейский госпиталь, где он впервые в жизни познакомился с кроватью, простыней и ел досыта.
Во время отдыха проводили с кули беседы выздоравливающие раненые политработники.
И здесь Тай Лю впервые узнал, за что борется Народно-освободительная армия, кто такие коммунисты, что они хотят сделать для того, чтобы китайский народ стал счастливым.
Услышав обо всем этом, Тай Лю убежал из госпиталя, считая, что он недостоин пользоваться тем, против чего он сражался в рядах чанкайшистской армии.
И снова он скитался по земле в поисках своего места на ней.
Однажды, когда Тай Лю лежал, выбившись из сил, на пустынной дороге, проходившая мимо артель землекопов подобрала его. Вместе с ними он добрался до реки Хуайхэ, где начиналась в то время народная стройка.
Здесь впервые он узнал, что существуют уважение к человеку труда и законы, оберегающие его достоинство, и что на охране этих законов стоят прежде всего коммунисты. Каждый коммунист считает для себя высшим долгом помочь простому человеку, с какой бы трудной просьбой тот к нему ни обратился.
Тай Лю окреп и много зарабатывал, берясь за самую тяжелую работу. Он завел себе сундук, в котором лежал хлопчатобумажный костюм, три полотенца и отрез на женский халат, так как Тай Лю стал думать, что если он и дальше так будет зарабатывать, то у него хватит денег для приобретения приданого той девушке, которая согласилась бы стать его женой.
Но вдруг на стройке он опознал в старосте артели плотников офицера Тянь Хуа, который подставлял жаровню под голову Ин Чао в тюрьме. Тянь Хуа тоже узнал Тай Лю. Вызвав Тай Лю в такое место, где их никто не мог услышать, Тянь Хуа сказал: «Если ты попробуешь меня выдать, то вспомни, что ты сам участвовал в расстреле коммунистов. Да и кто поверит тебе, нищему кули? У меня же всегда найдутся почтенные свидетели, которые охотно подтвердят все то, что будет угодно мне. И если тебя после этого не казнят власти, никто не удивится, если тебя найдут удавленным. Это сделают мои друзья, но они скажут, что это сделали с тобой коммунисты, потому что всем понятно, что ты враг».
И Тай Лю решил молчать. Каждый раз, когда в бараке беседчики рассказывали о новой жизни китайского народа, Тай Лю чувствовал на себе насмешливый, жгучий взгляд Тянь Хуа. Хотя все его существо было переполнено восхищением от рассказа докладчика, присутствие Тянь Хуа говорило ему, что он не может пользоваться благами и счастьем, что он виноват перед всеми людьми, которые боролись за эту жизнь.
Тай Лю решил покончить со своими муками и одновременно наказать Тянь Хуа.
Однажды в воскресенье, когда все землекопы и плотники были в бараке, ожидая выступления артистов, прибывших из Пекина, Тай Лю подошел к столу и постучал большой поварешкой о чугунный чайник, как это делали беседчики, призывая к тишине. Когда тишина наступила, он рассказал о своей жизни и о преступлениях перед народом.
Он кончил говорить, но все молчали, и эта тишина была невыносимой. И Тай Лю, ужасаясь этой тишины, считая, что все думают только о том, какой мучительной казни его предать, робким шепотом сказал, стараясь улыбаться как можно более заискивающе: «Может, почтенные люди учтут, что я сам признался в своей вине?»
Но снова никто ему не ответил, и Тай Лю чувствовал, как на спине его от ужаса деревенеет кожа.
Первым нарушил тишину парторг барака Лян. Он спросил очень тихо, но Тай Лю казалось, что он кричит: «Почему ты все это решил рассказать нам, Тай Лю?» – «Я сделал это для того, – произнес холодеющими губами Тай Лю, – чтобы вы убедились, что я не боюсь говорить правду и могу говорить правду». – «Да, ты умеешь говорить правду», – согласился парторг Лян.
Тогда Тай Лю сказал: «Если вы поверили, что я могу говорить правду, не боясь наказания, тогда знайте, что старшина плотников Тянь Хуа – гоминдановский офицер и он подставлял жаровню к голове коммуниста Ин Чао, когда его пытали и в казни которого я принимал участие. Хотя свою пулю я и послал мимо, кровь этого человека горит в моем сердце».
Четыре вечера обсуждали жизнь Тай Лю строители. Тай Лю слушал и удивлялся их терпению. Ведь все было так просто и понятно.
Их решение удивило Тай Лю. До приезда суда коллектив постановил воспитывать его, прикрепив двух молодых коммунистов.
Каждый вечер они беседовали с Тай Лю, читали газеты, показывали картинки в журналах. Тай Лю считал, что они придумали для него тяжелую пытку – дразнить жизнью. Чтобы избежать этих бесед, он стал работать две смены подряд. Но прикрепленные люди не оставили его в покое. Скоро его имя было написано красными иероглифами на деревянных щитах, и ему присвоили звание «Отличник труда».
Тай Лю много работал, но только для того, чтобы ему в уши не лезли слова о хорошей жизни. Эти слова и мысли делали лишь еще более трудным его переход через реку, текущую между этим и тем миром.
Он ждал все время приезда настоящих судей, без которых по новому порядку нельзя казнить даже самого закоренелого преступника. Когда суд приехал на стройку, Тай Лю склонил на грудь голову, как приличествует преступнику, и пошел в барак, где уже сидел под стражей Тянь Хуа. Но стража не пускала его садиться на корточки рядом с Тянь Хуа. Он обиделся, стал кричать судьям, что все преступники равны перед законом. Но его вывели из барака, где происходил суд, и велели ждать на улице, пока не позовут. Он стоял один возле барака, и его трясло от обиды, и он думал о том, что даже в новом суде предпочтение отдают офицеру, а простой человек как раньше был собакой, так и теперь остается собакой. Так думал Тай Лю.
Когда его вызвали в суд, он был так взволнован, что ничего не понимал из тех вопросов, которые ему задавали. Встав на колени и отвешивая бесчисленные поклоны, он говорил, что готов к смерти. Но прикрепленные воспитатели, взяв его под руки, заставили сидеть перед судьями на скамье. И, сидя на скамье, он думал, что его лишили даже права приговоренного пребывать в смиренной позе и покорностью и унижением взывать к милосердию судей.
Слушая выступления землекопов и плотников, которые рассказывали судьям о нем, Тай Лю старался погрузиться в сон, потому что слушать о самом себе ему было неинтересно. Он считал, что сам о себе он знает лучше, чем кто-либо другой.
Когда судья спросил Тай Лю, были ли случаи, когда он уклонялся выполнить какой-нибудь преступный приказ своего офицера, Тай Лю, обуреваемый глупой гордостью, заявил: «Каждый хороший солдат должен слушать своего офицера».
Все люди, присутствующие на суде, загудели от негодования. Судья, поднимая руку, призвал к тишине и сказал: «Теперь вы видите все, какой это темный человек и как много нам еще предстоит работать по перевоспитанию таких несчастных людей, которые до сих пор еще остаются слепыми. Но мы должны открыть им глаза на новую жизнь».
Но Тай Лю не слушал судьи. После негодующих возгласов рабочих он окончательно решил, что суду не за что снисходительно относиться к нему. И чтобы не было страшно, все время мысленно играл сам с собой в кости. К этому способу прибегали старые солдаты во время сильного огня, чтобы не думать о смерти. Он не слышал того, что говорил судья, оглашая приговор, и, сохраняя каменное, отсутствующее выражение на своем лице, шевелил губами, подсчитывая очки на воображаемых костях.
Когда солдаты повели Тянь Хуа из барака, Тай Лю попробовал идти рядом с ним, но солдаты оттолкнули его. Тай Лю остался один в бараке, так как все рабочие пошли провожать судей, выражая этим удовольствие их приговором.
Потом в барак пришли двое молодых ребят, которые были прикреплены к Тай Лю, и стали ему разъяснять решение суда.
Тай Лю был так взволнован тем, что его не приговорили к казни, что их слова не доходили до его сознания.
Потом он работал на стройке, и снова каждый вечер прикрепленные проводили с ним беседы. Но Тай Лю никак не мог поверить, что народ простил его и он может теперь спокойно и равноправно со всеми пользоваться счастьем, добытым людьми, против которых он сражался.
И вот как-то ночью, забрав из сундучка свое имущество, Тай Лю ушел тайком со стройки и пешком добрался до Пекина. Узнав, где помещается главный суд, он стал ходить туда и униженно упрашивать служащих, чтобы главный суд судил его, так как он не верит суду, который приезжал на стройку. И он ночевал на улице возле здания суда до тех пор, пока уличный комитет не обратил на него внимание и не поручил одному из активистов заняться устройством Тай Лю на работу. Этот активист познакомил Тай Лю со скорняком Лян Ином, и тот обучил Тай Лю своему ремеслу.
Потом Тай Лю женился на дочери Лян Ина и купил вот эту фанзу, где он и живет сейчас.
Первое время Тай Лю работал на торговца, который давал ему сырье и платил за труд не очень много. Но потом с помощью того же самого активиста уличного комитета, которому было поручено воспитание Тай Лю, он поступил работать на государственную кожевенную фабрику и теперь зарабатывает столько, что если бы все его родственники были живы, он мог бы прокормить их.
Повернувшись к Тай Лю, стоявшему возле столба, подпирающего кровлю фанзы, в горделивой позе человека, знающего себе цену, Ли Миншэн сказал:
– Я говорю советскому товарищу, что ты теперь живешь богато. Ты ведь это просил ему передать?
Тай Лю с достоинством кивнул головой. Потом, оглядев озабоченно фанзу, он зажег масляный светильник. Но, видимо, не удовлетворившись освещением, он достал из маленького шкафчика медную, ярко начищенную керосиновую лампу и зажег ее. Потом он стал решительно раздеваться. И я увидел спину Тай Лю, покрытую черными глубокими рубцами, словно выжженную прикосновением раскаленной железной решетки. Хлопнув себя по спине ладонью, Тай Лю произнес хрипло:
– Гоминдан!
Потом Тай Лю скрылся за бамбуковой циновкой, разделявшей фанзу на две половины. Он появился снова из-за занавески, но в каком виде!
На голове у него были одновременно зимняя шапка и кепка. Он был одет в новый топорщащийся синий костюм, поверх которого был наброшен сатиновый халат, стеганный на вате. На ногах у него были новые резиновые тапочки, а в руках он держал коробку, где в мягкой стружке лежали желтые полуботинки. Сохраняя на своем лице торжественное выражение, Тай Лю неторопливо повернулся несколько раз, чтобы мы могли со всех сторон оглядеть его одежду. Потом он снова исчез за занавеской. Вернувшись обратно в прежнем своем виде, закурил трубку с длинным и тонким чубуком и, обратившись к Ля Миншэну, кивая на меня головой, сказал:
– Передай советскому почтенному гостю: я недавно чуть было не стал совсем богатым человеком. Если бы шоссе проходило немного правее, я получил бы за свой дом и за огород от государства кучу денег – столько, сколько получили мои соседи. Но счастье пришло ко мне с другой стороны. Скоро я перееду в рабочий поселок. На нашей фабрике построили дома из камня, и вода в них течет прямо в фанзе из железной трубы, и ее можно брать сколько угодно.
Потом Тай Лю повел нас в харчевню, расположенную у глиняного забора, и заказал пельмени с грибной и рыбной начинкой. Мы пили теплое, ароматное шаосинское вино из крохотных и тонких, как яичная скорлупа, чашечек, и Тай Лю рассказывал нам о том, какие необыкновенные машины установлены сейчас на его кожевенной фабрике. Он рассказывал, что работает сейчас на машине, которая за минуту шлифует буйволовую кожу, а раньше два самых сильных рабочих проделывали эту работу за четыре полных дня.
Мы возвращались обратно в город, когда огромная луна уже висела над старинными серыми его стенами. Улицы города были освещены разноцветными неоновыми огнями.
На площади, расположенной недалеко от башни, называемой «Башней преклонения перед культурой», сотни юношей и девушек играли в баскетбол (игру, так же распространенную в Китае, как у нас футбол), и музыканты подбадривали игроков звуками барабанов, медных труб и смычковых инструментов, похожих на зурну.
Огромный город, утопающий в зелени, был полон света, музыки, движения.
С. Кожевников
Сибирский прозаик, публицист, журналист Савва Елеазарович
От самого Пекина самолет пошел над горами. Бурые в начале пути, они стояли с поднятыми к небу острыми головами. Летчик был вынужден держать машину на высоте двух тысяч метров.
Китай – страна огромная. Даже ночь не может всю ее поглотить сразу. «Темно на востоке, – говорят китайцы, – так светится запад; на юге стемнело – так есть еще север». Создав, как говорили в старину, срединное государство, китайцы расселились на девяти с лишком миллионах квадратных километров. Три четверти этого пространства лежат на тысячу метров выше уровня моря. О Китае никогда нельзя было сказать, что здесь «даже самая земля считает высоту за дерзость».
Тень самолета перепрыгивала с одной острой вершины на другую, падала в ущелья, скользила по долинам и снова подымалась на острые зубцы. Так шли минуты, десятки минут. Одна сотня ли сменялась другой. И когда глаза уже смирялись с этим зубчатым пейзажем, вдруг горы потеряли вершины.
– Смотрите, – крикнул кто-то из русских пассажиров, – вершин-то больше нет, они словно срезаны!
– Не словно, а действительно срезаны, – возразил мой сосед по креслу, советский специалист, который уже не первый раз летел по этому маршруту. – Присмотритесь внимательнее.
Все прильнули к окнам. Под крылом самолета были уже новые горы, но тоже без вершин. На их огромных лысинах виднелись посевы, а по бокам гор, от подножий и доверху, поднимались лестницы, словно через горы переброшены эскалаторы метро. Такие лестницы мне уже доводилось видеть на горах Шаньдунского полуострова. Это – знаменитые террасы. Их создали крестьяне кирками, на бамбуковых коромыслах наносили на них землю и образовали поля для кукурузы, гаоляна, чумизы.
В самолете нас было одиннадцать человек. Вначале мы не отрываясь смотрели на ландшафты, плывшие под крыльями самолета. Но когда путь дальний, наземные картины, как бы они ни были хороши, приедаются, постепенно установился свой, так сказать, самолетный быт. Некоторые подходили к металлической полке, вынимали из нее термос и наливали в фарфоровые бокалы зеленый чай. Другие брали с этажерки, тоже металлической, новые последние номера китайских и советских газет и журналов. Третьи откидывали спинки кресел и погружались в дремоту.
Я раскрыл иллюстрированные журналы и разыскал в них цветные фотографии Юньнани. Туда, на юго-запад, в благословенную и еще ни разу не виданную мною землю лежал наш путь.
Через три часа самолет пошел на первую посадку. Над нами был Тайюань – центр плодородной и густонаселенной провинции Шаньси. Над городом плыли, как облака, сизые клубы дыма. На земле нас встретил морозец, и мы поспешили укрыться в сером кирпичном здании аэровокзала. В буфете продавали тайюаньский уксус, уже много десятилетий славящийся во всем Китае. В гостиной лежало на круглом столе десятка два советских книг.
Остановка была кратковременной. Не успели мы прочитать даже названия книг, как бортмеханик снова пригласил в самолет.
Вначале летели над равниной, а потом опять появились горы. Чередуясь, они привели самолет в Сиань, бывшую могущественную столицу Китая периода Танской династии (город тогда назывался Чаньань). Мне доводилось уже бывать в Сиане. Я смотрел там седые камни, по которым ходил когда-то Ли Бо, «бессмертный пришелец с неба», как его называли современники. Литературовед, профессор Сианнского университета, читал мне его стихи:
Город окружен со всех сторон ровным полам. С самолета казалось, что он стоит на зеленом ковре. Дымились трубы, сияли на солнце крыши зданий. На южной окраине возвышалась четырехугольная шестидесятичетырехметровая башня, с поэтическим названием: Пагода диких гусей. Тысяча триста лет тому назад монах Сюань Чжуан переписывал в ней санскритские книги, привезенные из Индии. Пагода тогда была частью большого буддийского монастыря. Прошло тринадцать веков. Монастырь разрушился, разошлись монахи. Но, как и встарь, стоит, бороздя небо своим острым шпилем, Пагода диких гусей, возвещая миру могущество «изначальной», строительной силы человека.
В Сиане самолет заправили бензином. Поднявшись с аэродрома, он сделал круг над городом, потом второй, набирая высоту. Стрелка высотомера показала три километра. Далеко внизу осталась Пагода диких гусей и сами гуси. Летчик повел самолет прямо на юг. В нос мотора упиралось солнце. Под крылом появились позолоченные острые горные шпили, голые гребни гор. Временами возникали мохнатые с ног до головы кряжи. Это был знаменитый Циньлинский хребет, который делит страну на Северный и Южный Китай. По обеим сторонам хребта лежат земли, совершенно различные по климату, по природе и даже по быту населения.
С давних времен север и юг были связаны друг с другом только тропами. Потом было сооружено Сычуань-Шэньсийское шоссе. Но что мог сделать этот ручеек в общении двух океанов! В Пекине нам сказали, что сейчас через Циньлинский хребет прокладывается железная дорога. На сооружении ее трудятся сто тысяч человек. Сто тысяч! Пробито двести восемьдесят шесть туннелей, воздвигнуто около тысячи мостов. И это на протяжении всего лишь пятисот пятидесяти километров. Возможно, мы летели над этой рождающейся трассой, которая вот-вот вздохнет и наполнит жизнью горы. Но, конечно, с высоты трех тысяч метров увидеть ее было невозможно. Перед нами беспрерывно плыли, как на кинопленке, разбросанные в хаотическом беспорядке суровые отроги хребта. И когда уже казалось, что конца-края им не будет, бортмеханик вышел из кабины и сказал через переводчика:
– Северный склон кончается.
На «кинопленке» мелькнули последние кадры: высокие каменные нагромождения, изрезанные глубокими, острыми ущельями. И сразу же появились пологие увалы. Начался южный склон Циньлина.
Навстречу ползли облака. Головное появилось под мотором, скользнуло по хвосту и пошло дальше. За ним распластались по небу, словно отары белых овец, тысячи других облаков и закрыли землю. Они были белыми и идеально чистыми, как лебяжий пух. Некоторые мохнато вздыбливались, напоминая фонтаны.
Облака пролетели, когда самолет был уже над широкой долиной. Мы с удивлением смотрели на землю: совершенно иной пейзаж, как будто попали на другую планету. Сначала я ничего не мог понять. Казалось, был потоп. Вода с долины схлынула, но во всех ложбинах еще осталась. Ложбин виднелось великое множество. Сверху они казались склеенными осколками разбитого зеркала. Тень самолета отражалась то в одном, то в другом из этих осколков.
Это были заливные рисовые поля, поднимавшиеся один над другим ступеньками. Каждая ступенька была извилистой формы и ошнурована узенькой грядкой. (Все это было создало той «изначальной силой» людей, которую воспел Ли Бо.) Между «осколков» виднелись одинокие фанзы, побеленные, как у нас на Украине. Казалось, по долине рассыпаны всевышним белые камни. Перед нами была знаменитая Сычуаньская равнина – рисовая житница Китая. Когда самолет начал снижаться, пейзаж показался еще необычнее. Земля была красной, как будто ее посыпали охрой. Повсюду стояли тесными семейками заросли бамбука. На холмах возвышались сосны с зонтообразной кроной. Перед зданием аэропорта раскинулись цветочные клумбы с очень чистыми и предельно яркими красками: желтыми, розовыми, красными. Над землей висела жара, воздух был влажный и душный. Субтропики! Так быстро мы оказались в них – всего лишь за несколько часов полета.
Посадка была сделана в Чунцине. Утром предстояло пересесть на другой самолет, который доставит нас в Куньмин.
В тропических широтах темнеет быстро. Снижаясь, мы видели с самолета солнце. На аэродроме же мы едва успели рассмотреть цветочные клумбы, как землю окутала кромешная тьма. В город ехали по красивейшей, как нам сказали, дороге. Но мы видели только редкие цепочки золотистых огней. В самом городе цепочки стали гуще, где-то в темноте сверкнули реки, как два серебристых пояса, Янцзы и Цзялинцзян. Темнотой и покоем была окутана гостиница.
На Куньминском аэродроме мы увидели пальмы, бамбук и услышали, как банановые деревья тихо шелестели огромными листьями. Воздух был напоен ароматом орхидей. Это показалось настолько неправдоподобным, что я спросил переводчика: верно ли, что сегодня 18 ноября?
По древнему крестьянскому календарю, уже миновал 26-й день девятой луны, который считается в Китае началом зимы, и приближался 11-й день десятой луны (22 ноября), когда на землю должен лечь сяо-сюэ – маленький снег. Никакого снега мы на аэродроме не увидели. Воздух был сухой и по-весеннему прозрачный. В распахнутые окна аэровокзала вливались теплые лучи высокого горного солнца.
Нас пригласили отдохнуть под этими лучами и выпить по стакану душистого чая.
– Настоящий «пуэр», – сказали нам куньминские товарищи, – здесь, в Юньнани, его родина.
С аэродрома мы поехали в город на вместительной американской автомашине, оставшейся от гоминдановцев в качестве трофея. На полях шла просушка только что убранного риса. Мелькали полоски, покрытые шелковистой зеленью бобов. По обочинам дороги возвышались эвкалипты. На косогорах ветерок пересчитывал упругие, продолговатые листья бамбука.
Через десять – пятнадцать минут машина прошла ворота городской стены, низкие и темные, похожие на туннель. Стена оказалась такой же красной, какими мы видели с самолета горы перед Куньмином. Она облупилась и кое-где осыпалась. Сколько же лет городу? На этот вопрос мы получим еще ответ и, конечно, во всех подробностях узнаем его историю. А пока что мы с интересом вглядывались во внешний облик Куньмина.
За стеной потянулись узкие улицы, тесные переулки. Народу на них было так много, что люди не вмещались на тротуарах и густой толпой шли по мостовым. Над их головами колыхались от ветра повешенные вертикально торговые вывески, написанные на разноцветных полотнищах. С первого взгляда казалось, что по улицам двигалась многолюдная демонстрация.
Все это мы уже видели во многих китайских городах и знали, что «жить в Китае – это значит окунуться в необъятный человеческий океан». Чем же отличается от других городов Куньмин? Что в нем есть свое, специфическое?
Не успели мы спросить об этом наших спутников-куньминцев, как мелькнул двухэтажный дом, окрашенный в желтый цвет. Потом – второй, третий. Дома желтого цвета встречались буквально на всех улицах. Но стоило свернуть в переулок глинобитных фанз, как перед глазами начинало полыхать жаркое пламя: фанзы были красными, как сама юньнаньская земля.
Многие дома на главных улицах стояли как бы на «ходулях». Первые этажи были деревянные, вернее дощатые, в них размещались магазины, склады, сараи, а вторые – кирпичные или глинобитные. Это, конечно, не случайно. Куньмин – тропический город. С середины мая и до конца октября здесь идут почти беспрерывные дожди. Часто бывают такие ливни, что на улицах клокочет вода, как в горных реках. Как тут не встать на ходули!
Поделиться книгой: