Путеводный нейрон. Как наш мозг решает пространственные задачи

Идея, что при отсутствии ориентиров люди начинают кружить и возвращаются на то же место, кажется невероятной. Но многие эксперименты доказали, что именно так и происходит. Одно из популярных объяснений винит в этом асимметрию тела: у всех людей одна нога длиннее другой, что заставляет нас отклоняться от прямой линии. Но это не объясняет, почему некоторые люди отклоняются в разные стороны, в зависимости от обстоятельств.

В 2009 году Ян Соуман с помощью устройств GPS следил за добровольцами, пытавшимися идти по прямой в пустыне Сахара и в немецком лесу Бинвальд. Если солнце закрывали облака, выполнить задание не удавалось никому: быстро накапливались ошибки, небольшие отклонения становились большими, и в конечном итоге люди ходили кругами. Соуман сделал вывод, что без дополнительных ориентиров люди не уходят дальше ста метров от исходной точки, сколько бы времени они ни шли[322]. Это многое говорит о нашей системе восприятия пространства и о том, что ей требуется привязать нас к окружающему миру. В отличие от пустынных муравьев, люди плохо владеют навигационным счислением, единственным доступным методом в пустыне, в лесу или в тумане. В отсутствие ориентиров и границ наши нейроны направления головы, которые в обычных обстоятельствах превосходно справляются с ориентированием, не могут вычислить направление и расстояние, и мы теряемся в пространстве. Знание этой особенности ничем вам не поможет, если вы заблудились, но, возможно, убедит вас взять с собой в дорогу компас или GPS-трекер, а главное, быть очень внимательным – золотое правило навигатора, – когда идете в лес.

Аппалачская тропа обозначена с помощью системы белых прямоугольных меток, нанесенных на деревья, столбы и скалы через каждые двадцать или тридцать метров. Это проторенная дорога: даже в самых труднодоступных местах вы каждый день встретите людей. В штате Мэн каждый год теряются около двух десятков туристов, но почти всех находят в течение двух дней. Случаи, когда человека не могут найти, крайне редки. Почему это произошло с Джерри?

Когда женщина пропала, некоторые газеты предположили, что она недооценила трудности долгого похода и протяженность тропы. Ее подруга Джейн рассказала, что с годами Джерри стала ходить медленнее, потеряла уверенность в себе и боялась оставаться одна. Ее семейный врач сообщил о давней проблеме с тревожным состоянием и о склонности к паническим атакам – ей были выписаны лекарства, но она, вероятно, не взяла их с собой. Джордж, ее муж, отметил, что она считала поход очень трудным и боялась, что переоценила свои силы.

Но все это ничего не объясняет. Аппалачская тропа – это действительно трудный маршрут, но Джерри, похоже, прекрасно справлялась. Как рассказала Дороти Раст газете Boston Globe, Джерри «прекрасно понимала, что к чему»[323]. Джерри не один год готовилась к этому путешествию и совершила не один долгий поход. Она вышла в путь в Западной Виргинии, прошла полторы тысячи километров, и опыта у нее было больше, чем у большинства туристов, ступивших на тропу. Если она не принимала успокоительные, значит, в этом не было нужды. Джерри сосредоточилась на своей мечте и шла к ее осуществлению.

Ошибка, которую она совершила, очень распространенная. В окрестностях горы Редингтон, где проходит Аппалачская тропа, подлесок густой. Если отойти от тропы на восемьдесят шагов, все вокруг выглядит одинаковым. Если не обратить внимания, куда идешь, – фатальная ошибка навигатора, – ничто уже не поможет вернуться. Здесь нет ни заметных ориентиров, ни границ, ни белых меток на деревьях. Большая часть этой местности принадлежит школе выживания ВМС США (SERE), в которой летчиков и бойцов сил специального назначения обучают выживать в тылу врага – выбор этой местности объясняется тем, что отсюда очень трудно выбраться.

Местные говорят: если в этой части штата Мэн сойти с тропы, можно запросто заблудиться. «Я усвоил этот урок, – говорит Джим Бридж, руководитель одной из поисково-спасательных кинологических групп штата. – Как и Джерри, я сошел с тропы в туалет, а когда возвращался, пересек ее. Вы привыкаете к этой протоптанной тропе, которая прочерчивает линию в вашем мозге, но в другом направлении нет никакой линии, это просто точка. Когда оглядываешься назад, ее легко не заметить». Туристам это тоже известно. На дискуссионном сайте Reddit на форуме, посвященном случаю с Джерри, один из участников оставил такой комментарий:

Она была на одном из самых диких участков тропы, и, несмотря на трагедию, ее действия не были глупыми. Я знаю сотни людей, которые прошли всю тропу. Никто из нас не задает вопросов: «Как можно заблудиться, пойдя пописать?» или: «Что же она не взяла карту и компас?» Мы скорбим о потере товарища и знаем: в других обстоятельствах такое могло случиться с каждым из нас, если отойти от тропы хоть на пару шагов[324].

В лесу трудно ориентироваться: там все выглядит одинаковым. «В нем ты чувствуешь себя маленьким, растерянным и беззащитным, как маленький ребенок, потерявшийся в толпе, среди ног незнакомых людей», – писал Билл Брайсон в своей книге «Прогулка в лесу» (A Walk in the Woods), воспоминаниях о походе по Аппалачской тропе[325]. В лесу видно лишь то, что совсем рядом, и это делает его похожим на туман. «Любой, кто проводит много времени в лесу, рано или поздно заблудится», – утверждает Кеннет Хилл. Бескрайние леса на востоке Соединенных Штатов, с их густым подлеском и высокими кронами деревьев, таят угрозу и внушают страх. Шотландские поселенцы, приехавшие сюда из безлесной горной Шотландии в XVII–XIX веках в надежде на лучшую жизнь, были по меньшей мере обескуражены. «Мрачное, тлетворное одиночество… один из самых гнетущих и в то же время поразительных ландшафтов, какие только видел человек» – так описывал эти леса один из путешественников в 1831 году[326].

В штате Мэн гордятся своими лесами – но и трепещут при мысли о том, как леса, словно бездна, проглатывают людей. В окрестностях горы Редингтон почти все записаны в добровольческие поисково-спасательные отряды – или состояли в этих отрядах в прошлом. Каждому есть что рассказать и о потерявшихся, и о найденных, и о тех, кого так и не нашли. Возможность заблудиться – экзистенциальный враг, постоянная угроза, и она опасна не менее, чем двести лет назад или даже в доисторические времена. Джерри была готова к походу. Она сделала свое домашнее задание. Она прошла полторы тысячи километров и собиралась пройти еще столько же. Но она не была готова к дикой местности, к одиночеству за пределами тропы. К ним мало кто готов.

Тем, кому хоть когда-то случилось потеряться, никогда не забыть этого чувства. Внезапно теряя связь со всем, что их окружает, они вступают во взаимодействие с абсолютно незнакомым миром. Им кажется, что они умрут. Охваченные ужасом, они ведут себя так непоследовательно, что найти их – не только географическая, но и психологическая задача. Один рейнджер с тридцатилетним опытом говорил мне: «Невозможно понять, почему заблудившиеся люди принимают те или иные решения».

Заблудившийся человек пребывает в особом когнитивном состоянии: его внутренняя карта не соответствует окружающему миру, и ничто из того, что хранит пространственная память, не совпадает с тем, что он видит. Но в сути своей это эмоциональное состояние. Психика получает двойной удар: вы не только охвачены страхом, но и утратили способность к логическим рассуждениям. Вы страдаете от того, что нейробиолог Джозеф Леду называет «враждебным поглощением сознания эмоциями»[327]. Девять из десяти, осознав, что заблудились, делают все еще хуже – например, бросаются бежать. Охваченные страхом, они не способны ни решать проблемы, ни понять, что им делать. Они не замечают ориентиров, не запоминают их, не представляют, как далеко ушли. Их охватывает клаустрофобия, им кажется, что мир смыкается вокруг них. Роберт Кестер, сотрудник поисково-спасательной службы и нейробиолог, описывает это состояние так: «…тотальный выброс катехоламинов[328], в чистом виде реакция “бей или беги”. В сущности, это паническая атака. Если вы заблудились в лесу, вы можете умереть. Это абсолютно реально. Вам кажется, что реальность ускользает. Вы словно сходите с ума».

Опытные путешественники подвержены панике точно так же, как новички. В 1873 году один из авторов научного журнала Nature сообщал, что в лесистых горах Западной Виргинии «даже самые опытные охотники… подвержены своего рода припадкам: они могут внезапно “потерять голову” и решить, что идут прямо в противоположном направлении, а не туда, куда направлялись». Это чувство утраты пути, продолжал он, «сопровождается сильной нервозностью, смятением и тревогой»[329]. В то время данное явление было предметом научного интереса – автор отвечал на статью Чарльза Дарвина, опубликованную в предыдущем номере журнала. Дарвин утверждал, что отчаяние, вызванное потерей ориентации, «заставляет подозревать, что какая-то часть мозга отвечает именно за функцию направления»[330]. Прошло чуть более ста лет, и психолог Джеймс Ранк открыл нейроны направления головы в дорсальном постсубикулуме крыс. Дарвин был прав.

Стоит кому-нибудь заблудиться, и он, как правило, «теряет голову», не в состоянии понять, куда идет. Сотрудники поисково-спасательных служб могут рассказать вам о людях, которые, словно в трансе, проходили мимо спасателей или убегали от них, так что их приходилось ловить[331]. Эд Корнелл, психолог, изучавший, как ведут себя потерявшиеся люди, говорит, что очень трудно расспрашивать тех, кого только что нашли: «Они ничего не соображают», – и, можно добавить, почти не помнят, что с ними произошло.

Иногда у потерявшихся бывают галлюцинации. Зимой 1847 года путевой обходчик Джон Грант отстал от своих, когда рабочие осматривали новую железнодорожную линию в лесу в окрестностях Нью-Брунсвика. Пять дней и ночей он провел в дикой природе без палатки и еды, пока его не спасли. Еще несколько часов, и он бы умер. Все это время он часто слышал какие-то голоса, а однажды ему показалось, что он видит индейца с семьей, прислонившихся к дереву:

Я закричал, но, к моему глубокому изумлению, никто этого не заметил и не отреагировал… Я подошел ближе, но они отступили, как будто боялись меня. Я разозлился и пошел за ними, пытаясь привлечь к себе внимание, но тщетно. Наконец до меня дошла ужасная правда: это была всего лишь иллюзия, но столь похожая на реальность. На меня накатила тоска. Я со страхом спрашивал себя: неужели я схожу с ума?[332]

Психологи собрали массу свидетельств того, что стресс и волнение влияют на когнитивные функции, играющие важную роль в навигации. Исследовали по большей части новобранцев. В одной из работ Чарльз Морган, судебный психиатр из Университета Нью-Хейвена в Коннектикуте, проверял умственную деятельность летчиков и других членов летного экипажа, обучавшихся в экстремальных условиях в школе выживания ВМС США неподалеку от того места, где пропала Джерри Ларгай.

Морган использовал известный психологический тест комплексной фигуры Рея-Остеррица (ROCF), в котором испытуемого сначала просят срисовать изображение, а потом воспроизвести его по памяти. Тест ROCF используется для оценки зрительно-пространственных функций и рабочей памяти, необходимых для чтения карт, восприятия пространства, прокладки маршрута и других навигационных задач. Морган обнаружил, что курсанты, выполнявшие тест в чрезвычайно суровых условиях школы, напоминавших лагерь для военнопленных, показывали очень плохие результаты. Они не только плохо запоминали рисунок, но и воспроизводили его по частям, фрагмент за фрагментом, как это обычно делают дети младше десяти лет»[333].

Морган называет это «за деревьями не видеть леса». Именно так ведут себя очень многие в состоянии сильной тревоги: общая картина ускользает, и когнитивная карта распадается на части. Сотрудники санитарной авиации часто сталкиваются с тем, что люди, которые звонят в службу спасения, не могут сказать, где они, или описать это место – и это когнитивная ошибка, почти наверняка обусловленная стрессом. «Стресс никого не делает умнее, – говорит Морган. – Вопрос в том, кто деградирует быстрее»[334].

Что говорит о наших взаимоотношениях с пространством такая сильная реакция на дезориентацию? Прежде всего она показывает, насколько важна для нас связь с физической реальностью и чувство места – несмотря на то что мы столько времени проводим в цифровом мире, нам по-прежнему необходимо знать, где мы. То, где мы находимся, влияет на наши чувства: место может пугать или вызывать тревогу, а может дарить чувство безопасности. Когнитивные карты отражают информацию не только о пространстве, но и об эмоциях. И их трудно разделить – люди, которые терялись, обычно не испытывают желания возвращаться туда, где это произошло, и избегают всех похожих мест. Ужас, который они испытали, стал неотделим от ландшафта.

Остается много вопросов, связанных с поведением Джерри в последние девятнадцать дней ее жизни. У нее с собой был свисток, но она почему-то им не воспользовалась (а может, все-таки воспользовалась?). У нее были маленький компас и карта этого участка тропы, но она почему-то не пыталась к ним обратиться (а может, пыталась?). Она оставалась на месте и после того, как стало ясно, что ее уже никто не ищет (следовала советам специалистов). Если учесть состояние, в котором она находилась, эти вопросы кажутся умозрительными. Джерри не только заблудилась – она осталась одна. При таком стрессе ясно мыслить способен лишь человек, прошедший специальную подготовку.

Нам трудно представить подобное одиночество. «Ты превращаешься в ребенка, льнущего к матери», – вспоминал Эд Розенталь после того, как в 2010 году шесть дней в одиночестве скитался по пустыне Мохаве[335]; когда его нашли спасатели, он, обезвоженный и обессиленный, уже не мог стоять. В одиночестве человек переживает дезориентацию еще острее: он более уязвим, сильнее напуган, менее рационален. Вот почему туристам и охотникам часто советуют «найти компанию», прежде чем отправляться в лес. Здесь Джерри тоже все делала правильно, и не ее вина, что подруге пришлось уехать.

Иногда можно заблудиться, даже следуя советам, хотя основные правила запомнить легко. Фредерик Чапмен, путешественник, который во время Второй мировой войны три с половиной года провел в тылу у японских войск в Малайзии и вместе с китайскими коммунистами организовал сопротивление оккупантам, может дать один полезный совет: если хотите сохранить ясность мышления, главное – не считать джунгли ни другом, ни врагом, а спокойно принимать все, что они дают. В своем очерке под названием «Как не заблудиться» (On Not Getting Lost), написанном через десять лет после войны, он размышлял:

В джунглях Малайзии, когда мне становилось особенно скучно, я обычно уходил из лагеря и намеренно терялся просто для того, чтобы взбодриться и потренироваться в умении находить дорогу назад. И это были полезные тренировки, потому что когда я действительно заблудился – а китайцы, с которыми я жил, совершенно не умели ориентироваться на местности, – то не поддался панике. И это самый большой секрет, позволяющий не заблудиться. Как только вы понимаете, что сбились с пути, остановитесь и попытайтесь понять, где вы совершили ошибку, а затем возвращайтесь назад, пока еще не слишком поздно[336].

На первый взгляд все просто. Но не для большинства из нас.

25 июля 2013 года, на следующий день после того, как Джордж Ларгай сообщил об исчезновении Джерри, Джиму Бриджу позвонили из службы спасения штата Мэн и попросили взять собак и явиться на сборный пункт. «Следующие двадцать четыре дня мы искали ее», – говорит Джим. Он двадцать лет отслужил на флоте, а еще больше в службе спасения. Кряжистый, седобородый – именно так представляешь себе человека, который будет искать тебя в глухом лесу.

В тот вечер Джим, его коллеги, десятки лесников, рейнджеров и полицейских начали поиски в лесу по обе стороны участка Аппалачской тропы в окрестностях горы Редингтон. В течение нескольких дней к ним присоединились сотни опытных добровольцев из Ассоциации поисково-спасательных отрядов Мэна. Они прочесывали местность, и их передвижения отслеживались по GPS так, чтобы Кевин Адам и другие координаторы понимали, какие участки уже обследованы. Адам привлек даже вертолеты и самолеты воздушной разведки. Опрашивали всех, кто проходил по тропе после исчезновения Джерри. Специалисты пришли к выводу, что она могла дойти по меньшей мере до следующего укрытия у горы Сполдинг, в 15 километрах от Поплар-Ридж. И только через две недели они поняли, что идут по ложному следу: туристы, утверждавшие, что видели Джерри у горы Сполдинг, перепутали ее с кем-то другим. Начали снова искать вдоль тропы, но драгоценное время было уже упущено.

«Наверное, мы бы нашли ее, если бы не ошибочная информация, – говорит Джим. – Знай мы, что она не дошла до горы Сполдинг, обследовали бы всего двенадцать километров тропы, а не тридцать семь. И, возможно, спасли бы ее». Это была одна из самых сложных спасательных операций, в которых участвовал Джим. Эти леса одни из самых труднопроходимых в штате Мэн, с обилием бурелома, местность там неровная, с опасными склонами. Кое-где видно метров на двадцать пять, не больше. «Идти и возвращаться было неимоверно трудно», – признается Джим. Теперь он знает: через две с половиной недели после того, как пропала Джерри, его собаки проходили ниже гряды, где стояла ее палатка, – возможно, всего в ста метрах от нее. «Наверное, она была еще жива. Это самое печальное».

Адама и других спасателей озадачивало отсутствие каких-либо свидетельств – все двадцать шесть месяцев единственной ниточкой оставалась фотография Джерри, сделанная в Поплар-Ридж. Со временем они проверили сотни сообщений со всех концов страны, большая часть которых была очень странной. Свою помощь предлагали разного рода экстрасенсы: «ее утащили рыси»; «она упала в глубокое ущелье»; «она у большой скалы, похожей на печную трубу». Более правдоподобными были сообщения туристов, проходивших по тропе в окрестностях горы Редингтон и находивших обрывки одежды и снаряжение, которые, по их словам, могли принадлежать Джерри: бейсболку, чехол для рюкзака, трекинговую палку, свисток… Кто-то сообщал о сильном запахе гниющей плоти. Спасатели проверяли все, но тщетно.

Шли недели. Джерри так и не нашли, и спасатели восприняли это как личный вызов – так бывает всегда. «Когда мы кого-то ищем, это не просто какой-то человек. Мы знаем его, мы слышали о нем, – объясняет Джим. – Людям совсем не безразлично». Некоторые очень переживали. Одна из помощниц, Тэмми, работница продовольственного магазина в соседнем Филлипсе, вспоминала, что всем в городе было тяжело. «Мы так хотели ее найти. Юноши горевали, когда ничего не вышло и стало ясно, что она, скорее всего, умерла». Чтобы кто-то пропал в лесу – такого еще не бывало. «Мы всегда находили людей, – говорил тогда Кевин Адам. – Всегда»[337].

Психологи, изучающие навигацию, используют сложные технологии виртуальной реальности, чтобы проверить способности людей, не выходя из лаборатории. Контролируя многие факторы, неподвластные им в реальном мире, – ориентиры, геометрию, присутствие других людей, – они могут выделить то, что хотят измерить. В виртуальном мире исследователи могут менять схему лабиринта или высоту небоскреба в городе и наблюдать за реакцией испытуемых. Эксперименты с использованием виртуальной реальности привели к множеству открытий, например показали, как чувство направления меняется с возрастом или как проход через дверь влияет на пространственную память. Но, поскольку испытуемые сидят перед монитором или им на голову надевают шлем, эти эксперименты не могут в полной мере имитировать богатый опыт навигации в реальном мире.

Специалисты поисково-спасательных служб, в том числе психологи, большую часть времени наблюдают за поведением людей. Их испытуемые – заблудившиеся люди, спонтанно взаимодействующие с окружающей средой, а условия их эксперимента – большой мир – в высшей степени реальны. В отличие от ученых в лаборатории, спасатели не могут управлять окружающей средой, что затрудняет научный анализ поведения, хотя кое-кого это не останавливает.

С 1970-х годов небольшая группа исследователей, работавших со спасателями США, Канады, Австралии и Великобритании, собирали данные о поведении потерявшихся людей. Их больше всего интересовали те аспекты поведения, которые можно измерить, например как далеко и как долго идет человек, прежде чем его спасут, насколько он отклоняется от намеченного курса, в каком месте он останавливается и, самое главное, выжил он или нет. Оказалось, эти тенденции в какой-то мере можно предсказать, и зависят они от личности и возраста людей, их психологического состояния, характера местности, в которой они заблудились, от их действий и от других факторов – например наличия аутизма или деменции. Другими словами, разные люди теряются по-разному. Международная база данных о поисково-спасательных операциях, которую ведет Роберт Кестер, содержит данные более чем о 145 000 случаях, хотя статистика, собранная в одной стране, не обязательно подойдет для другой[338]. Когда сообщают о пропаже человека, координатор поиска обращается к этой базе данных – или к другой, для данного региона, – и с учетом того, что известно о пропавшем, оценивает наиболее вероятную зону, где его можно найти, а также предполагаемый маршрут. «Идея такова: залезть к ним в голову и предсказать, как они поведут себя в ситуации, в которой оказались», – говорит Джеймс Перкинс из Центра исследований поиска, собирающего данные о пропавших людях в Великобритании[339].

Почему мы, пытаясь найти и спасти кого-нибудь, можем прибегнуть к статистике? Потому что передвижения людей не случайны (если только это не маленькие дети, о которых мы рассказывали во второй главе), а обусловлены местностью и психологическим состоянием. Цифры показывают: большинство из тех, кого нашли живыми, выходят к какому-нибудь зданию или, по выражению спасателей, «подпорке» – дороге, колее, тропке; что живыми находят 96 % детей и только 73 % взрослых; что дети с аутизмом, которые часто пропадают, убегая от болезненной ситуации, обычно находят какое-то укрытие (отдельно стоящая постройка, шалаш или даже густой кустарник), не отвечают на зов спасателей и редко чувствуют опасность; что люди, когда идут за грибами или ягодами, обычно плохо экипированы – они не собираются долго находиться в лесу – и поэтому у них выше риск погибнуть в непогоду; что особо рискуют охотники в Северной Америке, намеренно сходя с тропы в погоне за дичью, – они склонны терять чувство времени и ориентацию; что одинокие путники-мужчины, заблудившись, уходят гораздо дальше, чем другие категории пропавших людей, – не желая сдаваться, они так и идут, пока кто-нибудь их не найдет[340].

Чем больше спасатели знают о человеке, тем лучше они могут организовать поиск, но, даже если у них нет никакой информации, они могут учитывать в своих оценках интуитивное поведение, свойственное всем людям (и многим животным) в незнакомой обстановке. Всех нас привлекают границы[341] – край поля, опушка леса, сточная канава, линия электропередачи, берег озера. Один из первых, кого искал Хилл, восьмидесятилетний старик в состоянии депрессии, был найден на границе леса и луга. Обычно спасатели первым делом прочесывают именно их, а также здания, «подпорки» и любые легкодоступные места. Эта стратегия основана на вероятности: если вы проверили самые вероятные зоны, шансы найти потерявшегося человека в другом месте увеличиваются.

До того как спасательные службы начали использовать статистику, поиски велись случайным образом. «Часто соседи справлялись лучше», – говорит Хилл. Он вспоминает ту беспомощность, которую чувствовал в июле 1986 года, когда более пяти тысяч добровольцев, полицейских, пожарных и солдат тщетно искали девятилетнего мальчика Эндрю Уорбертона, пропавшего в лесу в Новой Шотландии недалеко от дома Хилла. Это была самая крупная поисково-спасательная операция в истории Канады. Тело мальчика нашли на восьмой день, в трех километрах от того места, где ребенка видели в последний раз, дальше, чем кто-либо мог предположить. Вскоре после этого Хилл стал изучать все о том, как ведут себя потерявшиеся люди, и собирать данные. Он считает, что, если бы они тогда знали то, что знают теперь, все могло бы обернуться иначе. Хотя никакая наука не компенсирует отсутствия сведений, о чем хорошо знают поисково-спасательные службы штата Мэн.

Национальный парк Дартмур на юго-западе Англии славится своими холмами, торфяными болотами и быстрыми реками. С гранитных уступов, «торов», как здесь говорят, открывается вид на бескрайние, без единого деревца, пустоши. Но красота дикой природы обманчива: в плохую погоду ничто не защитит вас от резкого ветра и проливного дождя. Люди здесь теряются так же часто, как в лесах Северной Америки. Изобилие ориентиров и границ не помогает: вам не определить их и не поместить на карту, если вдруг опустится туман и видно будет не лучше, чем в густом лесу.

Нетрудно догадаться, что в Дартмуре есть поисково-спасательный отряд. На самом деле их четыре, и каждый отвечает за четверть парка площадью более 150 гектаров. В 2016 году моя тетя, живущая неподалеку, познакомила меня с Эндрю Ласкомбом, добровольцем юго-восточного отряда с базой в Эшбертоне[342]. В отряде его в шутку прозвали Ломовиком – за привычку все время брать с собой тяжелое снаряжение. Ему чуть за сорок, он практичен, общителен и старомоден. Он ездит на стареньком «лендровере», а сопровождает его верный страж Калеб, любимый колли. Электронные письма Эндрю завершает устаревшей фразой, желая попутного ветра. Он собирает окаменелости. Но в том, что касается поиска и спасения, Эндрю в высшей степени современен. Он отвечает за оборудование штабного автомобиля всеми техническими средствами, которые требуются спасательному отряду: аптечкой, пластиковыми мешками, альпинистским снаряжением, радиостанциями и программным обеспечением, способным показать местоположение членов отряда, перехватить сигнал мобильного телефона потерявшегося человека, сузить зону поиска на основе данных статистики, и так далее.

Во многих отношениях Эндрю похож на добровольцев из любой другой страны мира. Он всю жизнь прожил вблизи Дартмура. Чтобы стать спасателем, он прошел годичный курс обучения – и в завершение его провел ночь в пустошах, ориентируясь лишь по карте, компасу и навигационному счислению. Он всегда на связи и работает бесплатно (в другой жизни он строительный подрядчик и художник). Как и следовало ожидать, он немного бравирует своей мужественностью, заявляя, что его любимое место в Дартмуре – гора Мизери, открытый всем ветрам отвесный утес, «угольно-черный, окутанный туманом, где вечно хлещут косые дожди и редко бывает теплее нуля градусов».

«Горноспасательная команда из добровольцев – это, наверное, уникальное явление, – говорит коллега Эндрю, Найджел Эш, бородатый журналист с трубкой в зубах, который делит свое время между Дартмуром и Тунисом, где редактирует газету Libya Herald. – Мы еженедельно тренируемся выполнять сложные задачи. Среди нас люди разных профессий: топографы, санитары, строители, налоговые инспекторы, руководители проектов, полицейские, садовники, врачи, музыканты, биологи, секретари, чиновники, специалисты по подбору кадров, учителя, инструкторы по туризму… Если бы не общая страсть бродить по пустынным местам, то в обычной жизни мы никогда бы не пересекались»[343].

Отряд из Эшбертона ищет всех, от заблудившихся туристов, выброшенных на мель байдарочников и местных жителей, застигнутых непогодой, когда выгуливали собаку, до пропавших моряков и подростков, потерявшихся во время ежегодных соревнований по ориентированию. Но в конечном счете разговор всегда сворачивает на две особенно сложные категории заблудившихся, которые составляют до половины всех подобных случаев в Великобритании: пациентов с деменцией – в Дартмуре есть несколько домов для престарелых – и отчаявшихся людей, которых словно притягивают открытые пространства и бескрайние просторы.

Отчаявшиеся люди, уходя в пустоши, редко теряются в прямом смысле этого слова, хотя могут «потеряться» психологически или, возможно, просто пытаются забыться. По сравнению с другими пропавшими, они обычно не уходят далеко (большинство находят в пределах двух километров от того места, где их видели в последний раз), и многие из них кончают жизнь самоубийством, особенно те, кто идет к воде или в лес. Сведения о них могут существенно повысить шансы спасти их жизнь: они часто идут в знакомые места.

В отличие от них пациенты с деменцией теряют ориентацию еще до того, как добираются до пустоши. Обычно они ходят по прямой, и поэтому полезно знать, в какую сторону они направились – например влево или вправо от дома для престарелых: шансы найти их именно в той стороне намного выше. В городе они, как правило, выбирают дорогу и идут по ней туда, куда она ведет. На пересеченной местности прямой путь может привести их к опасности – они безрассудно продолжают идти вперед, не меняя направления. Два раза Эндрю с товарищами вытаскивал стариков из густых зарослей дрока – они просто продолжали идти, пока могли.

Добровольцы поисково-спасательных отрядов из Дартмура обладают всеми необходимыми навыками для спасения жизни людей. В обучении и тренировках больше всего внимания уделяют навигации. «Вы должны прекрасно ориентироваться на любой местности в любую погоду», – объясняет Эндрю. Если вам кажется, что вы умеете это делать, попробуйте выйти в пустошь вместе с отрядом. У них обострены все чувства, как у кошки в незнакомом саду, они постоянно сверяют путь по карте и компасу, считают шаги (шестьдесят шагов – это примерно сто метров). Как долго мы идем? Что должны увидеть? Куда идет уклон? Соответствует ли он геодезическим линиям на карте? Эндрю может представить местность по карте, а если вы владеете этим навыком, туман – ужасный сценарий для большинства – может быть даже желателен, потому что в таком случае вы сосредоточитесь на двух вещах, которым доверяете: земле под ногами и показаниях компаса. Многие туристы сбиваются с пути, когда игнорируют компас, оценку пройденного расстояния и пытаются «модифицировать» окружающую местность в соответствии с представлениями о своем местоположении на карте. «Некоторые совершают пагубную ошибку, думая, что место, которое они ищут, не здесь или что они его пропустили, – говорит Эндрю. – И в этот миг они решают пойти в другую сторону и почти неизбежно теряются». Беда в том, что никто не знает, где они свернули не туда и где начинать поиски.

Найти людей, не оставивших очевидных зацепок, можно, если идти по их следам. Но сначала нужно найти эти следы, и очень немногие это умеют. Судя по отзывам коллег, один из лучших следопытов – Дуайт Маккартер. Он двадцать семь лет проработал рейнджером в национальном парке Грейт-Смоки-Маунтинс в штате Теннесси, где и живет до сих пор.

Найти Маккартера на удивление непросто. Я три дня расспрашивал о нем, прежде чем получил от него короткое сообщение с предложением встретиться на парковке супермаркета в Таунсенде, маленьком городке у северной границы парка. Ржавый желтый хетчбэк (на его спидометре около 500 000 километров, и он ни разу не подвел, как говорит хозяин) было трудно не заметить. Маккартер был в синих джинсах, плотном синем кардигане и туристических ботинках, достаточно прочных, чтобы выдержать укус змеи. У него доброе лицо в морщинках и тихий мелодичный голос.

Мы сели на скамью, с которой открывался вид на юг, на Смоки-Маунтинс. День клонился к вечеру. На фонарном столбе пел дрозд, и Маккартер отвечал ему. Пока мы беседовали, он все время следил за тем, что происходит вокруг: смена освещения, насекомые и птицы, люди с покупками, проходившие мимо. В этом и заключается искусство следопыта, сказал он. «Видеть необычное, то, что выбивается из общего ряда. Поиск человека в лесу – это на девяносто девять процентов наблюдение». В отличие от обычных поисково-спасательных операций, статистика здесь не поможет. Маккартеру не нужно знать, как вели себя другие потерявшиеся люди; его интересует только тот человек, по следу которого он идет. Маккартер пытается поставить себя на его место, предположить, что он будет делать дальше. Также полезно что-то знать об этом человеке, например какой глаз у него доминирующий – правый или левый, потому что именно это определяет, в какую сторону он повернет, встретив на пути утес или реку, и будет ли он кружить в лесу по часовой стрелке или против нее (люди с доминирующим правым глазом обычно отклоняются вправо, с доминирующим левым – влево).

Многие хитрости Маккартер узнал от своей бабушки, бывшей наполовину чероки. «Индейцы никогда не заблудятся, – говорит он. – Они оставляют для себя следы и знают, что искать». За время работы в Грейт-Смоки-Маунтинс Маккартер спас двадцать шесть человек, в том числе немало детей, много дней разыскивая следы их беспорядочных скитаний. Лучше всего он помнит тех, кого так и не удалось найти, например шестилетнего Денниса Мартина, который бесследно исчез с семейного пикника 14 июня 1969 года. Его тело так и не нашли.

Я спросил Маккартера о Джерри Ларгай. Он задумался, потом сказал: «Она нарушила главное правило. Никогда не путешествуй в одиночку. Если заблудятся двое, они смогут что-нибудь придумать. Один – нет». Джерри была из Теннесси, и ее друзья просили Маккартера отправиться в Мэн и присоединиться к поискам. По ряду причин ему не удалось приехать, но он следил за поисково-спасательной операцией. Аппалачская тропа начинается в 240 километрах южнее Грейт-Смоки-Маунтинс, и ее участок протяженностью 114 километров проходит по территории национального парка. Маккартер встречал много туристов.

В марте 1974 года он спас двадцатишестилетнюю учительницу, решившую перейти с тропы на другой популярный пешеходный маршрут в заповеднике. Она забрела в густой подлесок удаленного горного хребта, выбилась из сил после подъема в гору, заблудилась среди снега и, поставив палатку и экономя еду и воду, просидела на месте пять дней, пока Маккартер ее не нашел. Следы и сломанные ветки на склоне привели его прямо к палатке. Он считает, что женщина приняла разумное решение, оставшись на месте, и это, скорее всего, спасло ей жизнь[344]. Конечно, ей повезло. Судя по всему, Джерри приняла точно такое же разумное решение. Но ей не повезло.

В октябре 2016 года, через год после того, как нашли тело Джерри, я получил от спасательной службы Мэна координаты ее последнего лагеря и отправился в лес, чтобы найти его. Я хотел побывать там, где не смогла сориентироваться Джерри, увидеть, где она провела последние три недели своей жизни. Все, с кем я беседовал, советовали мне отказаться от этой затеи – в том числе два инструктора школы выживания ВМС США, встретившие меня, как только я оказался на их территории. «Мы можем вам помочь, сэр? Вы заблудились?» Пока нет. А здесь легко заблудиться? «Да, сэр, – сто процентов. Если сойдете с Аппалачской тропы, дальше будет густой лес, двести двадцать пять километров до самой канадской границы».

Я покружил, вернулся обратно на тропу с другой стороны и, не дойдя примерно километра до лагеря Джерри, углубился в лес. Так поступила и она, когда находилась где-то здесь. Я отсчитал восемьдесят шагов сквозь заросли старых берез, елей и тсуги, доходивших до груди, остановился и оглянулся. Никаких признаков тропы. Повсюду тянулись одинаковые лесные заросли. К счастью, я отметил направление по компасу и по нему двинулся на северо-запад, к лагерю Джерри. Я прошел вдоль склона, спустился к ручью, перебрался через небольшой гребень к другому ручью, поднялся на крутой берег и наконец оказался на ровной площадке, где деревья росли чуть реже, а сквозь кроны проглядывало небо. Теперь я понимал, почему Джерри решила остаться здесь, а не продираться сквозь мрачную преисподнюю внизу.

Я вышел на поляну и увидел холмик из гниющих веток и маленький деревянный крест. Именно здесь Джерри поставила палатку, здесь она умерла. На кресте были надписи, оставленные ее внуками. Я немного постоял рядом. Из оврага до меня доносилось журчание ручья и пересвист черношапочных гаичек, но эти звуки не могли рассеять чувства одиночества.

Я положил на землю рюкзак с компасом, картой и GPS-трекером и нырнул в подлесок. Что там дальше? Далеко я не ушел. Я сделал не больше восьмидесяти шагов, но когда повернул назад, то не увидел места, где оставил вещи. А туда ли я смотрю? Как глупо! Я метался, забыв все, чему меня учили. Минута – и я вернулся на поляну, но за это время успел ощутить такой страх, что перехватывало дыхание. К этому невозможно подготовиться. Ты словно летишь в пропасть – и мне не хотелось бы пережить это еще раз.

Следующая глава приведет нас из дикой природы в город, где потеряться труднее, но не менее страшно. В некоторых городах ориентироваться не проще, чем в лесной чаще. А городская планировка серьезно влияет на нашу психику: мы увидим, что в городах, где легко ориентироваться, легко жить.

9

Чувство города

Почти полвека назад американский психолог Стенли Милгрэм, больше известный своими экспериментами с «электрошоком», в которых проверялась готовность людей подчиняться приказам, приехал в Париж – провести совсем другое исследование. Его всегда интересовало, как места влияют на поведение человека, а в последнее время он увлекся «мысленными картами» – отображениями пространства, которые мы формируем у себя в голове. Милгрэм хотел понять, как парижане представляют свой город и насколько точно их мысленные карты отражают реальность.

Он пригласил добровольцев из всех двадцати муниципальных округов Парижа и попросил нарисовать от руки карту города, указывая на ней все ориентиры, которые придут им в голову, – бульвары, памятники, площади и так далее. Первым делом он обратил внимание на то, как участники эксперимента рисуют Сену: большинство недооценило ее кривизну. «Сена в Париже описывает широкую дугу, почти полукруг, но парижане представляют ее более спрямленной, а некоторые считают, что она пересекает город по прямой», – писал Милгрэм[345]. Если не считать этого небольшого художественного вымысла, карты впечатляли: подробные, изобилующие символическими образами и, как правило, довольно точные. Все испытуемые изобразили свои любимые местечки, и в целом создавалось впечатление, что парижане видят свой город «замысловатым, разнообразным и неистощимым на дары»[346].

Сорок лет спустя экопсихолог Негин Минаи провела похожий эксперимент в Лондоне, хотя ее цель была несколько иной: она хотела выяснить, влияют ли на мысленные карты людей использование GPS и способ передвижения. Как и Милгрэм, она выдавала добровольцам чистый лист бумаги и просила нарисовать карту Лондона, каким они его представляют. Исследование позволило понять, насколько жители Лондона знают географию своего города – как выяснилось, знали они ее не очень хорошо. Большинство смогли нарисовать лишь часть или несколько фрагментов карты; некоторые знали свой район, но плохо представляли, как он связан с остальным городом, а несколько человек вообще не смогли изобразить географию Лондона[347].

Откуда такая разница между данными Минаи, полученными в Лондоне, и тем, что Милгрэм наблюдал в Париже? Отчасти в этом виноват технический прогресс: карты лондонцев, пользовавшихся GPS, оказались особенно плохими (к влиянию GPS на восприятие пространства мы вернемся в последней главе). Значение имеет и фактор масштаба: Лондон большой, по нему трудно передвигаться без общественного транспорта, а в автобусе или метро вам не нужно следить за маршрутом. Но главной причиной была планировка города: по сравнению с Парижем и большинством других крупных городов самый посещаемый мегаполис мира – это настоящий кошмар для навигатора. В 2008 году, когда провели глобальное исследование навигационных привычек, оказалось, что в Лондоне люди теряются чаще, чем в любом другом месте мира. «В Лондоне невозможно не заблудиться», – делают вывод исследователи[348].

Особенности Лондона серьезно затрудняют его изучение. Яркий и разнообразный, он состоит из целой сети районов со своей планировкой, которые просто отказываются сочетаться. Здесь нет общей сети улиц, как в Нью-Йорке, а сами улицы изгибаются, хотя мы этого не замечаем. Дело осложняет Темза – многие лондонцы считают, что она течет строго с запада на восток от Туикенема до Дартфорда, но на самом деле ее путь напоминает извилистый след муравья; от Хаммерсмита она течет на юг, от Вестминстерского моста – на север, а вокруг Собачьего острова описывает почти идеальный полукруг. «Этот город можно изобразить на карте, но его нельзя представить себе целиком, – писал Питер Акройд в своей монументальной истории города «Лондон. Биография». – Его приходится брать на веру – разум отступает перед его огромностью»[349][350]. Лондон трудно понять, потому что он никогда не строился по плану. А в месте, которое трудно понять, еще труднее ориентироваться.

В 2005 году компания TfL, управляющая транспортной системой Лондона, попыталась облегчить жизнь пешеходам и помочь им ориентироваться в городе. Консультанты из фирмы Applied Wayfinding[351] разработали ряд информационных стендов, на которых размещены понятные карты и информация о расстоянии и времени. Сейчас в столице Великобритании их уже больше двух тысяч: у станций метро, на перекрестках, рядом с достопримечательностями (если вы недавно были в Лондоне, то, вероятно, видели их). Они ориентированы «по направлению движения», то есть в том направлении, куда смотрите вы, так что вам незачем знать, где север. Очень удобно, что на стенде имеются две карты: крупномасштабная, подробная, с «пятиминутным» кругом, показывающим, куда можно дойти за пять минут, и мелкомасштабная, с «пятнадцатиминутным» кругом, которая показывает окрестности и связь с соседними районами. Это очень хитрый трюк, помогающий людям строить мысленные карты: вы представляете себе это место, проходите несколько улиц до следующего стенда, представляете его, и так далее, пока у вас в голове не отобразится весь город[352]. По крайней мере, в теории.

В городском планировании те города, которые легко визуализировать, считаются «понятными» (схемы для пешеходов, установленные TfL, называются «Понятный Лондон»). Понятный город легко прочесть и запомнить, а значит, в нем легко ориентироваться. Идея, что город должен и может быть понятным, принадлежит урбанисту XX века Кевину Линчу, который изучал, как люди воспринимают искусственную среду и как реагируют на нее. В работе «Образ города», опубликованной в 1960 году и вобравшей результаты пятилетнего исследования Бостона, Джерси-Сити и Лос-Анджелеса, Линч выделил пять элементов городского дизайна, необходимых для того, чтобы жители могли сформировать четкую картину своего окружения: пути (каналы перемещения), границы (линейные элементы, разделяющие разные зоны), районы (отдельные части внутри города), узлы (перекрестки или места, где собираются люди) и ориентиры (холмы, высокие здания, памятники, деревья и так далее). Без этих принципов организации, утверждает он, город будет непонятным и в нем будет сложно ориентироваться, что неизбежно скажется на качестве жизни:

В современном городе чувство полной потери ориентации, пожалуй, редкость. Нас поддерживает присутствие других людей, нам помогают специальные устройства для отыскания дороги: схемы, названия улиц, дорожные знаки, надписи автобусных маршрутов. Но стоит хоть раз потерять ориентацию, и ощущение беспокойства и даже страха немедленно показывает нам, как тесно связано чувство ориентации с чувством душевного равновесия и благополучия. Само слово «потерялся» в нашем языке значит гораздо больше, чем географическая неопределенность, оно несет в себе оттенки полной катастрофы[353][354].

Линч опубликовал «Образ города» за десять лет до того, как О’Киф и Джонатан Достровски открыли нейроны места в мозге мыши, но эта книга предвосхитила исследования нейробиологов, посвященные когнитивным картам. Теперь мы знаем, что пространственные нейроны, которые помогают нам ориентироваться, реагируют именно на те элементы, которые выделил Линч. Если в нашем окружении недостаточно путей, границ, узлов и ориентиров, мозгу трудно построить ментальную карту. Нам нужна структура: городской хаос подрывает как чувство места, так и душевное спокойствие.

Теперь теоретики градостроительства и нейробиологи понимают, какая планировка делает город приятным для проживания, а какая сбивает с толку, но, к сожалению, те, кто проектирует и строит наши города, не обращают внимания на ученых[355]. Здесь очень важна связность – степень соединения улиц друг с другом. Если вам нужно много времени, чтоб попасть в место, которое находится совсем рядом, потому что требуется много раз поворачивать, или если вы с самого начала точно не представляете, как туда попасть, мозгу сложно соединить для вас эти точки.

Район Барнсбери на севере Лондона известен своей связностью и линейной планировкой. Может быть, это одна из причин его популярности (и конечно, там много красивых домов и ухоженных площадей). Барбикан – жилой район в центре города, похожий на лабиринт, и облик зданий там поистине брутален, так что он находится на другом конце шкалы «связности и понятности» (хотя это не лишает его культового статуса, и он пользуется не меньшим спросом, чем Барнсбери). Низкая связность – это серьезная проблема во многих жилых микрорайонах: слишком мало движения и слишком много тупиков, из-за чего могут возникнуть недоступные зоны, а общественная жизнь просто «разобьется на осколки». Трудно создать живое и активное сообщество без здорового чувства места[356].

Приметные объекты не менее важны для города, чем геометрия. Знакомые ориентиры могут внушать уверенность (вы действительно здесь, как бы говорят они), но, если решите по ним ориентироваться, имейте в виду: размер – это еще не все. Небоскреб «Осколок» рядом с Лондонским мостом, самое высокое здание в Великобритании, практически бесполезен в качестве ориентира, поскольку расположен в центре Лондона и выглядит одинаково из любой точки города. В отличие от него, башни-близнецы в Нью-Йорке, в прошлом самые высокие здания в мире, были идеальным ориентиром, потому что располагались на южной оконечности Манхэттена; в какой бы точке острова вы ни находились, чтобы пойти на юг, достаточно было поднять голову и идти к башням. Теперь, когда мы их потеряли после теракта 11 сентября, найти дорогу в городе сложнее.

Построить мысленную карту незнакомого города гораздо легче, если его улицы образуют узор в виде решетки, как в большинстве американских городов, а еще лучше, если эта решетка ориентирована по странам света или на магнитный север. Яркий пример такой планировки – Манхэттен: все авеню в нем проходят с северо-востока на юго-запад, а улицы – с северо-запада на юго-восток. По всей видимости, даже животные предпочитают ориентироваться с помощью решетки. Несколько лет назад группа ученых, изучавших пространственное поведение, обнаружила, что лабораторные крысы проходят большее расстояние, когда их на двадцать минут выпускают в макет Манхэттена, чем когда их выпускают в макет Иерусалима, известного своей хаотичной планировкой[357].

Решетки обеспечивают превосходную связность, но с ними можно переусердствовать. Ориентироваться на Манхэттене не так легко, как кажется на первый взгляд. Проблема в однообразии: для приезжего все перекрестки выглядят одинаковыми. Очень удобно иметь сетку из улиц, ориентированную на различные точки компаса, но это вам никак не поможет, если вы выходите из метро и видите только поток пешеходов и четыре перпендикулярные улицы, затерянные среди своих близнецов. Без приметных объектов заблудиться так же легко, как в густом лесу (хотя в городе можно, по крайней мере, спросить дорогу). В 2007 году транспортное управление Нью-Йорка вмонтировало в тротуар у нескольких станций метро указатели – подсказки пешеходам, на какой улице они находятся и какие улицы проходят в квартале от них во всех направлениях. Идеальное решение, но проект был пилотным и по какой-то причине не получил развития. И география Нью-Йорка (упорядоченная, но лишенная разнообразия) до сих пор продолжает сбивать с толку гостей города, хотя совсем не так, как в Лондоне (разнообразном, но хаотичном).

Однообразие и симметрия – проклятие навигации: в двух местах, одинаковых на вид, гиппокамп вполне логично предполагает, что это одно и то же место. Тем не менее эти два качества эстетически привлекательны, и поэтому их любят архитекторы и планировщики городов. Тим Фендли, руководитель компании Applied Wayfinding, придумавшей программу «Понятный Лондон», говорит, что архитекторы и планировщики «по-прежнему делают все одинаковым на каждом перекрестке, а это верный путь к тому, чтобы совершенно не понимать, где находишься». Он обращает внимание на систему переходов и велосипедных дорожек, соединенных крест-накрест под дорогами в центре Милтон-Кинс. В принципе, идея хороша, но «все выглядит одинаковым, и под землей нет никаких примечательных архитектурных объектов, да и те, что есть, по большей части довольно безлики». Каким бы он строил город с нуля, учитывая его опыт «Понятного Лондона»? «Особенным, интересным, архитектурно разнообразным, с четким обозначением всех въездов и чтобы все улицы были разными – одни сделать изогнутыми, на других высадить деревья, чтобы можно было ориентироваться по внешнему виду». Другими словами, он построил бы город, вообще не требующий системы навигации.

Из всех графических представлений Лондона жители и гости города больше всего восхищаются картой метро. Создатель карты, Гарри Бек, был техническим чертежником, и именно по этой причине она напоминает электрическую схему. Это не настоящая карта, в традиционном смысле: Бек рассудил, что пассажиров больше интересует, как попасть из одного места в другое, а не географическая точность, и поэтому спрямил кривые, увеличил центр, выровнял расстояние между станциями и провел все ветки горизонтально, вертикально или под углом сорок пять градусов, сделав схему максимально эффективной и легко читаемой.

Со времени первого выпуска в 1933 году дизайн карты почти не изменился. Она стала символом города, и лондонцы защищают ее. Когда Максвелл Робертс, психолог из Университета Эссекса, предложил TfL альтернативную версию, в большей мере похожую на реальный мир на поверхности, чиновник сказал: «Вы бы лучше назвали ее Дьявольской картой. Она сатанински подрывает все хорошее, чистое и непорочное, что есть в священной каббалистической [sic!] карте Бека. А если серьезно, мне кажется, что психологически очень неприятно видеть Лондон таким беспорядочным»[358]. На самом деле у TfL есть географически точная версия карты, которую извлекли из архивов в 2014 году после принятия закона о свободе информации[359]. Да, она хаотична, и в TfL прекрасно понимают, что жители Лондона никогда не примут ее.

Не так давно TfL опубликовало пешеходную версию, на которой указано среднее время ходьбы между станциями метро[360]. Во многих случаях быстрее дойти до соседней станции, чем ехать на поезде, и TfL надеется таким образом убедить людей передвигаться пешком, чтобы снизить нагрузку на транспортную инфраструктуру. Эта «пешеходная карта» невольно выявила ряд неточностей в дизайне Бека: если взглянуть на линию Пикадилли на стандартной карте, та покажет, что от Ковент-Гарден до Холборна почти столько же, сколько до Лестер-сквер, только оказывается, что идти пешком до него в два раза дольше. Другими словами, внешние зоны были сжаты, чтобы освободить место для увеличенной середины: согласно карте Бека, от Хайгейта, в третьей зоне, до Ист-Финчли рукой подать – а на самом деле идти до него вы будете 23 минуты.

Но это не важно. Для многих жителей карта метро – это и есть Лондон, и для людей она является образом их города, который так трудно представить. Она отражает некую истину, которой не следует разбрасываться, хотя топографически совсем не точна. В 2009 году TfL убрала со схемы метро Темзу, единственный географический элемент, аргументируя тем, что пассажирам метро река не нужна. Через несколько месяцев, после бурного возмущения, Темзу вернули – лондонцы не приняли культовую карту без культовой реки, пусть даже Темза изображена совсем не там, где протекает на самом деле (у Вестминстера она течет с запада на восток, а на карте Бека – с востока на запад). Чтобы не слишком запутаться, полезно помнить, что карта метро – превосходный путеводитель под землей, но лучше ее там и оставить. При разработке программы «Понятный Лондон» в TfL обнаружили, что 45 % людей используют карту метро, чтобы ориентироваться на улицах (видимо, лучшего варианта просто нет), хотя ни к чему хорошему это не ведет.

Традиционные карты городов вполне пригодны для навигации, но и они могут вызывать отчуждение, потому что не отражают восприятие человека, находящегося в данном месте. Как выяснили Милгрэм в Париже и Минаи в Лондоне, все мы воспринимаем окружающее пространство в высшей степени субъективно, на основе не только физической реальности, но и личного опыта. Знание искажает восприятие пространства, и хорошо знакомые места в нашем представлении могут казаться больше[361].

Можно создать карты, которые отражают не просто геометрию места, а то, как его воспринимает человек. Создатели «Понятного Лондона» пытались поместить на свои стенды объемные изображения заметных зданий, чтобы пешеходам было проще понять, что они видят. Арчи Аршамбо, графический дизайнер из Нью-Йорка, сделал еще один шаг, создав серию карт, которые, по его мнению, напоминают мысленные карты людей. Он называет свой подход «картографией жестов» – начинает с главных жестов, которыми город выражает себя (река, расположение улиц, форма периметра), и отталкивается от них. Лишенные деталей, его карты намеренно изображены не в масштабе, и районы на них показаны в виде кругов разного размера, причем те места, которые важны для жителей, увеличены в размере, а остальные уменьшены. Если вы привыкли ориентироваться при помощи GPS, карты Аршамбо могут показаться вам чудовищно искаженными: они похожи на странные живые существа с нелогичным расположением органов и артерий. Тем не менее им каким-то образом удается точнее передавать чувство места.

16. Арчи Аршамбо. «Жестикуляционная» карта Лондона

Аршамбо нарисовал карты более шестидесяти городов, а также Луны и Солнечной системы[362], но до недавнего времени не решался приступить к Лондону. «Я понятия не имею, что делать с таким странным и сбивающим с толку городом», – говорил он мне в 2016 году. Затем Аршамбо начал сотрудничать с Энди Болтоном, жителем Лондона, который разрабатывал карты для Британской библиотеки, TfL, аэропорта Хитроу и города Рио-де-Жанейро. Вместе они просеяли лондонский топографический хаос, оставив несколько транспортных артерий и с десяток районов, похожих на разного размера пузыри, заключенные внутри большого круга. Аршамбо и Болтон согласны с тем, что эта работа подчеркнула трудность представления Лондона как органичного целого. Пытаясь найти единый образ для города, который никогда не проектировался, они даже подумывали спрямить Темзу, но Болтон быстро отверг эту идею. Лишенный духа эклектики Лондон просто перестанет быть Лондоном.

Карты Аршамбо отражают наше восприятие города. Когда мы не следуем указаниям спутниковой навигации, мы руководствуемся чувствами, предпочитая маршруты, которые мы знаем или любим. Исследователи, анализировавшие, как ориентируются в городе пешеходы, курьеры на мотоциклах и водители такси, отмечали, что все они инстинктивно выбирают маршруты с минимумом поворотов или те, которые как можно меньше отклоняются от направления к цели, потому что эти маршруты кажутся короче, даже если ехать по ним к месту назначения дольше[363]. Такая тактика может снижать когнитивную нагрузку: город – это очень сложная среда, и мы упрощаем себе задачу, если перемещаемся по траектории, максимально приближенной к прямой линии.

Разумеется, пешеходы вольны выбирать любой маршрут, и их привычки могут быть важным индикатором того, насколько хорошо городская инфраструктура приспособлена к потребностям его жителей. Во всех поселениях можно найти «народные тропы» – неофициальные дорожки: они появляются, когда люди находят маршруты более удобные, чем те, что проложены планировщиками. В книге «На маршруте» (On Trails) Роберт Мур отмечает, что такие тропы существуют даже в тех городах, где властвуют самые репрессивные режимы в мире – в северокорейском Пхеньяне, в столице Мьянмы Нейпьидо, в туркменском Ашхабаде. Он называет их «географическими граффити»: по его словам, они отражают «неспособность авторитаризма предсказать наши потребности и контролировать наши желания. В ответ планировщики городов иногда пытаются силой навязать народные тропы. Но эта тактика обречена на провал – результатом становятся вытоптанные зеленые изгороди, вырванные из земли указатели, поваленные заборы. Мудрый планировщик действует согласно желанию жителей, а не вопреки»[364].

Нам нужны народные тропы и все остальные хитрости навигации, чтобы сделать наши города более знакомыми и понятными. Система восприятия пространства в нашем мозге формировалась сотни тысяч лет назад, чтобы помочь нам осмыслить мир. Она не очень приспособлена к городскому ландшафту с его ограниченными пространствами, типовой архитектурой, недостатком заметных ориентиров и изобилием границ. Хуже того, жизнь в городе может быть связана с сильным стрессом, который всегда мешает ориентироваться. Нейробиолог Колин Иллард, исследующий влияние городского дизайна на психику, обнаружил, что, хотя жители таких густонаселенных городов с интенсивным движением транспорта, как Лондон и Мумбаи, утверждают, что не обращают внимания на хаос, их стрессовая реакция, измеряемая по электрической проводимости кожи и потоотделению, буквально «зашкаливает». Иллард считает, что жители этих городов просто привыкли к постоянному стрессу и уже ждут его. Беда в том, говорит он, что «психологическое состояние влияет на ваше здоровье»[365].

Города влияют на нас больше, чем кажется на первый взгляд. Такие нарушения психики, как депрессия и тревожность, у горожан встречаются на 34 % чаще, а у тех, кто вырос в городе, вероятность развития шизофрении по меньшей мере в два раза выше[366]. Городская жизнь изменяет биологию мозга. Шум, избыток раздражителей, бешеный ритм жизни – это лишь одна из причин. Гораздо серьезнее социальный стресс: в городе трудно завязать серьезные отношения и легко быть одиноким. Здесь могут помочь специалисты по городскому планированию, предусматривая общественные пространства, в которых люди захотят бывать и которые поощряют социальное взаимодействие – и чем больше в них будет зеленых насаждений, тем здоровее будут люди в обществе[367]. Скорее всего, вам больше захочется поговорить с другими на прогулке в парке или на пешеходной улице, а не в ожидании зеленого сигнала светофора на оживленном перекрестке. Жить в городе легче, если он понятен и в нем легко ориентироваться – снижается нагрузка на мозг. Кроме того, вы не испытываете стресса, если знаете, куда идете, и можете наслаждаться прогулкой.

В Лондоне мое любимое место – Лондонская библиотека на Сент-Джеймс-сквер. От всех других библиотек, выдающих книги на дом, она отличается тем, что посетителям в ней разрешается свободно бродить среди стеллажей, длина которых, если поставить их в ряд, составляет без малого 30 километров. Стеллажи расположены на девяти этажах и разделены одинаковыми чугунными решетками; если вы внимательно не изучили план этажа или не стоите у окна, вам будет трудно определить, в какой части здания вы находитесь, не говоря уже о том, в каком направлении смотрите. Здесь приятно бродить среди книг, но, если у вас не слишком хорошо с навигацией, лучше не пытайтесь. Обычно я сижу за письменным столом, спрятанным между стеллажами, и вечерами тишина нарушается лишь звуком усталых шагов, когда кто-то в поисках раздела французской литературы снова оказывается среди шотландских антологий или пытается найти лестницу, которая приведет его к выходу.

Возможно, ориентироваться в незнакомом здании гораздо труднее, чем на незнакомых улицах. Обзор ограничен, полезных ориентиров мало, на маршрутах может оказаться множество поворотов; вы отданы на милость архитекторов, а они не всегда милосердны. В многоэтажных зданиях дополнительной проблемой становится тот факт, что, по всей видимости, мозг строит карту по вертикали совсем не так, как по горизонтали, и это объясняет, почему многие люди путаются, если разные этажи не похожи друг на друга[368].

Одно из общественных зданий, которые славятся своей запутанной планировкой, – это Центральная библиотека Сиэтла, построенная в 2004 году. Ее спроектировал голландский архитектор Рем Колхас. Проект удостоился нескольких архитектурных премий, однако инновации – лифты, которые едут вверх, но не спускаются вниз, спираль пандуса, пронзающая пять верхних этажей, несоответствие того, что ты видишь, тому, куда идешь, – сделали его неудобным. Рут Далтон, которая изучает архитектуру и когнитивные науки в Нортумбрийском университете и была редактором книги о библиотеке[369], говорит, что здание умудряется опровергнуть все ваши ожидания о том, как нужно по нему передвигаться. Поэтому посетителям очень трудно построить когнитивную карту всей библиотеки или даже одного этажа. «Почему такое замечательное здание такого опытного архитектора настолько дисфункционально?» – удивляется она. И не только она. Многие посетители библиотеки выражали свое недоумение на интернет-форумах[370].

Я уверен, что с архитектурной точки зрения это великолепно, но по удобству – просто ужас!

Я до сих пор сомневаюсь, смогу ли выбраться оттуда, если начнется пожар, хотя уже два года хожу туда каждую неделю.

Я точно знаю, что не буду даже пытаться найти там книгу, но выглядит круто.