Путеводный нейрон. Как наш мозг решает пространственные задачи

Через несколько дней после открытия библиотеки персоналу пришлось расставить временные указатели, чтобы помочь посетителям найти дорогу. Проблемы признали даже проектировщики. Брюс Мау, отвечавший за графическое оформление интерьеров, впоследствии писал:

Не без печальной иронии мы вынуждены признать почти полное отсутствие ясности… Если самих библиотекарей можно похвалить за импровизацию, то в целом посетители сталкиваются с постоянной неразберихой, когда один организационный слой информации наклеивается на другой с помощью скотча[371].

В городском дизайне место считается понятным, если его положение легко осмыслить. Места также могут быть интуитивно определяемыми, если их легко соединить с другими, визуально или топографически. Интуитивно определяемое место может многое рассказать об окружающем пространстве и позволяет обдумать маршрут. Такие мегамаркеты, как IKEA, извлекают пользу из намеренной неочевидности местоположений, проводя покупателей там, где им нужно. Эффект лабиринтов заключается в том, что их устройство запутанно и неочевидно; города и общественные здания должны быть прямой противоположностью лабиринтам, но в то же время всегда оставлять место для тайны и интриги. Библиотеки, похоже, особенно преуспели в последнем – возможно потому, что способам расставить книги нет числа. К исключениям из этого правила относится Британская библиотека в Лондоне, читальные залы которой примыкают к огромному атриуму: достаточно одного взгляда, чтобы понять, где вы находитесь.

Большинство зданий больниц не отличаются понятной планировкой, и поэтому в них трудно ориентироваться – серьезный недостаток, если учесть состояние тех, кто ими пользуется. Дезориентация может усилить чувство тревоги у пациентов, особенно у пожилых, которые и так испытывают трудности с когнитивными картами: в некоторых больницах пациенты не желают выходить из палат, опасаясь, что не найдут дорогу назад. Необходимость разбираться в паутине коридоров и кабинетов раздражает и врачей; в исследовании, охватившем пять крупнейших университетских больниц Великобритании, все врачи-стажеры сообщили, что сбивались с пути, спеша на вызов[372]. В больницах все испытывают стресс, что затрудняет ориентацию. Работники больниц должны не только исполнять свои обязанности, но и выступать в роли проводников. В 1990 году исследование, проведенное в одной из американских больниц, показало, что время, потраченное персоналом на объяснение дороги посетителям, обходится в 220 000 долларов в год[373].

И что же можно сделать? Разрушить неудачные здания и на их месте построить новые? В качестве частичного решения проблемы можно, например, использовать технические достижения. В детской больнице Бостона, двенадцать корпусов которой строились на протяжении последних ста пятидесяти лет, пациенты и персонал могут загрузить навигационное приложение, которое использует маячки Bluetooth, чтобы показать их положение на цифровой карте. Другие системы используют для этих целей Wi-Fi (GPS не работает внутри помещений). Еще один вариант – дополненная реальность, в которой указания меняются в реальном времени по мере перемещения пациента. Проблема с этими инновациями лишь в том, что у многих пациентов больниц нет смартфонов.

Навигационные системы для смартфонов появились также в музеях и художественных галереях, зачастую не менее запутанных, чем больницы (но без дополнительного стресса). Возможно, это ошибочный подход: в музеи и художественные галереи приходят не затем, чтобы смотреть на экран смартфона. Так можно многое пропустить.

Не так давно я прогулялся по Лондонской национальной галерее вместе с Тимом Фендли, который помогает совершенствовать ее систему указателей. Ежегодно галерея принимает более шести миллионов посетителей, и в напряженные дни коридоры бывают буквально забиты людьми, многие из которых не знают, куда идти. Руководители галереи хотят уменьшить интенсивность потока внутри, направляя его в дальние залы. В процессе исследования Фендли с коллегами провели опрос среди посетителей, предлагая нарисовать план здания, который сложился у них в голове. Большинство изображали вход, прямой длинный коридор, соединявший два крыла и несколько наиболее известных картин – не более того. На многих картах удаленные залы были перепутаны, а большие участки отсутствовали вообще – те, которые не сохранились в пространственной памяти или куда люди вообще не заходили.

Мы поднялись по лестнице в центральный холл и повернули в главный коридор, заполненный посетителями. «Когда люди понимают, где находятся, то чувствуют себя увереннее и идут дальше, туда, где еще не были, – рассуждает Фендли. – Именно этого мы и добиваемся». Сам он прекрасно ориентировался и в любой момент знал, где мы находимся и куда идем.

Мы добрались до нового крыла Сейнсбери и повернули на север, к одному из дальних углов. Два японских студента изучали цветную схему, добавленную по совету Фендли, – похоже, они нашли то, что искали. Пройдя еще два зала, мы остановились перед «Бородатым мужчиной в берете» Рембрандта. Эта картина – портрет мужчины с усталыми глазами – завораживает, как и несколько тысяч других, развешанных по этим стенам, и отчасти поэтому в художественных галереях так легко заблудиться. Вы ориентируетесь, когда идете, но, как только ваше внимание переключается на что-то другое, внутренний компас отключается. Одно из удовольствий при знакомстве с произведениями искусства – позволить себе потеряться среди них и беспорядочно бродить по залам; Национальная галерея с ее геометрически одинаковыми и взаимосвязанными пространствами как нельзя лучше подходит для этого. Вместе с тем дезориентация раздражает людей, повышая вероятность того, что они направят свои стопы в кафе.

Как же соблюсти необходимый баланс? Фендли предлагает использовать самые известные картины галереи в качестве ориентиров и включить их в план здания. Выбор чрезвычайно широк: «Подсолнухи», «Телега для сена», «Венера и Марс», «Купальщики в Аньере». Когда мы шли назад, к Трафальгарской площади, он показал, что имеет в виду. Вернувшись в центральный коридор, мы повернули на восток, и там, в дальнем конце, не теряя своей выразительности даже за пятью стеклянными дверями, висела картина Джорджа Стаббса «Уистлджакет» – взвившийся на дыбы арабский скакун с дикими глазами, в натуральную величину, на пустом холсте. Под взглядом этого могучего животного – картина входит в постоянную экспозицию восточного крыла – отпадали всякие сомнения в том, где мы находимся.

Жаль, что мы не можем перемещаться по городу так же, как по картинной галерее: медленно, беспорядочно, погрузившись в размышления. В городской утопии, созданной воображением Фендли, где планировка настолько интуитивна и понятна, что вам не нужна карта, вы сами выберете извилистый путь. Но в реальности приходится иметь дело с тем, что нам оставили архитекторы и специалисты по городскому планированию, и прокладывать путь через городские джунгли, любыми путями мысленно строя кратчайший маршрут.

Многие из нас бесцельно слоняются в минуты отдыха – но только не люди с деменцией: их словно влечет к этому неодолимой силой, и, похоже, они ходят, чтобы подтвердить, что они существуют. В следующей главе мы поговорим о том, что происходит с нашим восприятием пространства в конце жизни, а также рассмотрим разрушительное воздействие болезни Альцгеймера на нашу способность ориентироваться в окружающем мире. Восприятие пространства и способность к навигации мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся – до тех пор, пока они нас не подводят.

10

Я здесь?

В начале жизни мы совсем не умеем ориентироваться и у нас нет карты. Мы приходим в этот мир, ничего не зная о нем. Наш механизм взаимодействия с пространством почти не работает – нейроны места и нейроны решетки еще не сформировались, – и пройдет не один месяц, прежде чем мы сможем куда-то отправиться по собственной воле. В конце концов мы все находим свой путь и становимся опытными путешественниками, но в конце жизни можем снова утратить эту способность, вернувшись к тому, с чего начинали, такие же растерянные и лишенные карты, как новорожденные.

Потеря ориентации – не обязательный спутник старости (хотя после шестидесяти пяти наши пространственные навыки начинают ухудшаться)[374]. Но это неизбежное следствие болезни Альцгеймера, тяжелой формы деменции, при которой слабеют и отмирают нейроны в разных отделах мозга. Ею страдают приблизительно треть людей старше восьмидесяти пяти лет. Лекарств от нее пока нет.

Обычно болезнь Альцгеймера связывают с ухудшением памяти, и действительно, она в прямом смысле губит память: пациенты забывают имена своих близких, не могут вспомнить, что делали минуту назад, а в конечном итоге не помнят вообще ничего, кроме далекого прошлого. Но на более глубоком уровне это процесс потери ориентации, медленный разрыв связей с окружающим миром. Пространственные ошибки становятся одними из самых первых симптомов – люди чаще, чем обычно, не находят ключи, забывают знакомый маршрут или не могут запомнить новый. Поисково-спасательные отряды часто ищут пациентов с болезнью Альцгеймера. По мере того как болезнь прогрессирует, сжимается и «жизненное пространство»[375]: люди сознательно держатся только знакомых маршрутов или мест, а потом им становится трудно даже выйти из комнаты. А потом время и пространство «схлопываются», и пациенты с болезнью Альцгеймера зачастую думают, что живут в том месте, которое знали в детстве.

Невозможно представить, как это тяжело – проснуться и не узнать ничего, что тебя окружает. «В плохие дни все видится расплывчатым, как картинка в телике, когда она начинает распадаться и становится непонятной, – пишет Уэнди Митчелл в книге «Некто, кого я знала» (Somebody I Used to Know), описывая свою прогрессирующую деменцию. – Опускается туман, тебя охватывает растерянность, и ты ничего не понимаешь с того самого момента, как открыла глаза. Где я?»[376] Моя бабушка в конце жизни все время спрашивала: «Я здесь?» Это самая суть того, что с ней происходило. Она хотела увериться не только в том, где находится, но и в том, что она жива.

Болезнь Альцгеймера свидетельствует – как будто мы этого и так не знаем, – что наша способность ориентироваться и прокладывать путь в пространстве зависит от конкретных когнитивных сетей. Болезнь особенно сильно затрагивает области мозга, связанные с обработкой пространственной информации, в частности энторинальную кору, ретроспленальную кору и гиппокамп, а также другие зоны, играющие важную роль в навигации, такие как префронтальная кора (активна при принятии решений) и хвостатое ядро (участвует в запоминании маршрутов). Ее влияние на наше восприятие пространства разрушительно. В конечном итоге болезнь глушит весь наш «оркестр», и, если пациенты внезапно оказываются не в ладах со своим излюбленным способом находить путь, они даже не могут воспользоваться альтернативой. Им в прямом смысле слова некуда свернуть.

Разрушительный процесс начинается в энторинальной коре, где расположены нейроны решетки[377], зачастую за много лет до того, как пациент поймет, что с ним что-то не так, – к тому времени, как появятся первые, самые слабые симптомы, будет уже потеряно до трети этих нейронов[378]. Первыми ухудшаются навигационные навыки, которые зависят от нейронов решетки, – например оценка направления и расстояния. В одном из исследований навигации обнаружилось, что люди с повышенным генетическим риском болезни Альцгеймера, у которых уже началась дегенерация энторинальной коры, активно избегали пространств, где нужно использовать нейроны решетки, и старались держаться ближе к границам, где можно рассчитывать на возможности гиппокампа – нейроны границы и нейроны места – для компенсации недостатка нейронов решетки[379]. Это происходит и при нормальном старении, но при болезни Альцгеймера – значительно раньше[380]. Однако пациенты не могут долго рассчитывать на гиппокамп: со временем болезнь затрагивает и его. Как только она начинает пожирать нейроны места, больным становится сложно создавать когнитивные карты новых мест и вспоминать карты знакомых, и они теряют способность сокращать путь. Со временем пространственная память полностью разрушается, и зависящие от нее функции, от ориентирования на местности до представления будущего, становятся недоступны.

В отличие от других форм деменции, болезнь Альцгеймера разрушает систему пространственного восприятия задолго до появления симптомов. Это открытие дает надежду на то, что в диагностике болезни помогут тесты на восприятие пространства. Ранняя диагностика важна в свете появления новых методов лечения: они наиболее эффективны на первых этапах болезни. Современные методы диагностики, такие как магнитно-резонансная томография (МРТ), не выявляют начальные стадии, и некоторые исследователи считают, что состояние пациента лучше оценивать по результатам пространственных тестов.

Деннис Чан и группа нейробиологов из Кембриджского университета использовали тест пространственной памяти под названием «Четыре горы», чтобы выявить пациентов, у которых слабые когнитивные нарушения обусловлены болезнью Альцгеймера, а не другим, менее тяжелым поражением мозга. Испытуемым давалось восемь секунд, чтобы запомнить сгенерированное компьютером изображение ландшафта с четырьмя горами. Затем картинка заменялась на четыре других – оригинальную, но с другого ракурса, и три ложных. Задача состояла в том, чтобы определить оригинальную. Это требует способности запомнить форму и взаимное расположение гор и мысленно манипулировать ландшафтом – такое возможно только при неповрежденном гиппокампе. Люди с болезнью Альцгеймера, даже без каких-либо симптомов и ведущие активную жизнь, плохо справляются с этой задачей[381].

Группа Чана также разрабатывает тест на интегрирование по траектории, способность отслеживать свое перемещение в пространстве, за которую отвечают нейроны решетки в энторинальной коре. Поскольку болезнь Альцгеймера начинается именно здесь, прежде чем распространиться на гиппокамп, оценка способности интегрировать по траектории позволит врачам диагностировать заболевание на еще более ранней стадии, чем при проверке пространственной памяти[382]. Чан называет эту область мозга «отправной точкой патологии болезни Альцгеймера». В его тесте используется «иммерсивная» виртуальная реальность – испытуемый надевает шлем, который позволяет ему перемещаться по сгенерированному компьютером миру как по реальному. Цель – обойти три конуса, расставленные в виде треугольника. Каждый конус затем исчезает, а когда исчезнет третий, испытуемый должен вернуться в то место, где, по его мнению, стоял первый. Никаких зрительных ориентиров в этом виртуальном пространстве нет.

Люди с высоким риском развития болезни Альцгеймера полностью проваливают этот тест. «Их результаты просто ужасны – гораздо, гораздо хуже, чем у тех, у кого нет предрасположенности к болезни, – говорит Чан. – Они пытаются угадать [положение первого конуса], не имея представления, где находятся». Чан работал с сорока– и пятидесятилетними людьми, но он считает, что предрасположенность к болезни Альцгеймера проявится в тесте интегрирования по траектории еще раньше[383].

Надежный пространственный тест позволит диагностировать болезнь Альцгеймера по меньшей мере на десять лет раньше, чем это возможно теперь. С учетом того, что эффективных лекарств против этого заболевания не существует, возникает вопрос, захотят ли люди знать, что движутся к пропасти. Дело в том, что наступление болезни можно отсрочить, если достаточно рано начать с ней бороться. В основном это меры для поддержания общего здоровья: регулярные физические упражнения, отказ от курения, диета с низким содержанием холестерина, богатая овощами, жирной рыбой, с ограниченным количеством красного мяса и сахара. То, что хорошо для сердца, по всей вероятности, хорошо и для мозга.

Другой подход – использовать в качестве профилактики навыки навигации, отложив в сторону GPS и самостоятельно ориентируясь в окружающем мире. Это совершенно непроверенное средство защиты против болезни Альцгеймера, но о нем стоит подумать, поскольку пространственная навигация управляется теми отделами мозга, в которых появляются первые признаки заболевания, так что их тренировка, вероятно, обеспечит определенную защиту. «Это вроде физической формы, – говорит нейробиолог Вероник Бобот. – Если вы ничем не занимаетесь, ваши мышцы уменьшаются в объеме. То же самое происходит с мозгом. Пользуйтесь им, чтобы эти области не уменьшились».

Бобот и ее коллеги из Университета Макгилла в Монреале пытались понять, почему у некоторых людей с геном APOE 4, который ассоциируется с повышенным риском болезни Альцгеймера, до самой старости сохраняется здоровый мозг – в том числе полностью работоспособные гиппокамп и энторинальная кора. Исследователи обратили внимание на то, что этих людей отличает навигационная стратегия: они используют пространственный подход, с помощью гиппокампа и энторинальной коры формируя когнитивные карты окружающего мира. В отличие от них носители гена APOE 4 с уменьшенным количеством серого вещества в гиппокампе и энторинальной коре, для которых характерен повышенный риск развития болезни Альцгеймера, используют эгоцентрический подход, предпочитая знакомый маршрут[384].

Невозможно сказать, действительно ли использование пространственной стратегии снижает риск заболевания или просто те, у кого этот риск высок, выбирают знакомые маршруты, потому что их гиппокамп и энторинальная кора уже повреждены. Тем не менее Бобот приводит свидетельства того, что пространственная навигация стимулирует гиппокамп (к таким свидетельствам относится, например, исследование лондонских таксистов) и что здоровый гиппокамп полезен для всех когнитивных функций[385]. Она пытается убедить людей тренировать навыки восприятия пространства. «Для построения когнитивной карты нужно время. Нужно проявлять любознательность, стремиться исследовать новое, а не просто повторять то, что уже и так известно. Это требует напряжения ума. А некоторые не хотят напрягаться». Она уверена, что затраченные усилия стоят того, хотя результат мы почувствуем лишь через несколько десятилетий.

Понимание окружающего пространства требует сложной когнитивной системы; пример пациентов с болезнью Альцгеймера показывает, что без нее мы с трудом остаемся на плаву. Все болезни, связанные с нарушением ориентации, могут превратить человека в беспомощного инвалида. В то же время их изучение позволяет нам многое узнать о том, как мозг выполняет эту работу.

Около десяти лет назад Джузеппе Иариа, нейробиолог из Университета Британской Колумбии, познакомился с пациенткой, которая жаловалась на постоянную дезориентацию. Она нигде не могла найти дорогу, иногда даже в собственном доме. Иариа просканировал ее мозг, проверил когнитивные функции и выяснил, что по всем существующим меркам женщина совершенно нормальна – у нее не поврежден мозг, нет проблем с памятью или со зрительными образами, отсутствуют неврологические заболевания. В отличие от пациентов с болезнью Альцгеймера, у нее не обнаружилось никаких признаков болезни. Ее навигационное оборудование было в полном порядке, а вот программное обеспечение дало сбой.

Иариа, который в настоящее время работает в Университете Калгари, назвал ее состояние «функциональная топографическая дезориентация» (DTD) и попросил людей, страдающих от такого же нарушения, связаться с ним. Таких оказалось много, причем по большей части страдали женщины – возможно потому, что они меньше стесняются признаться в этом недостатке. По его оценкам, DTD могут страдать 1–2 % людей. Иариа протестировал сотни таких пациентов в своей лаборатории и обнаружил общую закономерность: никаких аномалий мозга и неврологических заболеваний, никаких нарушений памяти, восприятия или внимания, но полная неспособность к навигации.

Способности к навигации у разных людей могут сильно отличаться, но пациенты с DTD не способны создавать мысленное отображение, или когнитивную карту, окружающего мира даже в тех местах, которые знакомы им с раннего детства. Некоторые из них также страдают прозопагнозией, неспособностью различать лица – все лица, как и все места, им кажутся одинаковыми, – хотя причина этого неясна. Более того, пациенты с DTD подвержены странной иллюзии: им кажется, что окружающий мир вдруг поворачивается на четверть оборота и то, что было на севере, оказывается на западе или на востоке. Хелен Томпсон в своей книге «Немыслимое путешествие по самым странным мозгам в мире» (Unthinkable: An Extraordinary Journey Through the World’s Strangest Brains) описывает женщину, мир которой поворачивается на 45 градусов, когда она проезжает поворот дороги или идет по извилистому коридору. «Со стороны никогда не скажешь, что она видит мир не так, как мы, – пишет Томпсон. – Между тем ее горы скачут из стороны в сторону, а знакомый дом может измениться в один миг»[386]. В самых тяжелых случаях такой поворот происходит несколько раз за час.

Люди с DTD могут попасть из пункта А в пункт Б, если выучат маршрут и будут иметь точные инструкции, но не справятся с ситуацией, если произойдет что-то непредвиденное и потребуется хоть немного отступить от предписанной процедуры. Срезать путь для них просто немыслимо. Одна из пациенток, которая предпочла не называть своего имени, описала мне несколько сценариев, которые ставят ее в тупик, когда она едет на машине рядом со своим домом в штате Вашингтон.

Если впереди ремонт дороги и транспорт пускают в объезд, я теряюсь. Если проезд закрыли и мне нужно искать другой путь, я теряюсь. Если меня просят остановиться по пути и выполнить какое-то поручение, даже не сворачивая в сторону, я теряюсь. А если мне нужно остановиться и свернуть в переулок, чтобы ответить на телефонный звонок, – все кончено[387].

У этой женщины в атласе окружающего мира одни чистые листы. Это особенно странно, потому что со всеми остальными когнитивными способностями у нее все в порядке. Джоан Шеппард, с которой я познакомился на интернет-форуме, где общаются люди с DTD, рассказала мне, что у нее «ужасное и позорное» чувство направления, но не связанная с пространством память лучше, чем у среднего человека. Если она второй раз приходит в ресторан с приятелем, то может вспомнить, что они ели в прошлый визит, о чем говорили, кто их обслуживал и что она видела со своего места, – но не имеет ни малейшего представления, в каком месте они сидели. Она помнит, что в гостиной родительского дома, где она выросла, у стены стоит диван, но не может сказать, у какой стены или по какую сторону от окна. Она знает, что у нее дома ванная находится на втором этаже, но не может объяснить, как туда пройти: «Сейчас, когда я с вами разговариваю, я не могу сказать, какая это дверь! Я могу нарисовать, как она выглядит, – но не могу нарисовать, как она расположена на лестничной площадке. Я не могу представить у себя в голове план здания, карту города или что-нибудь в этом роде».

Иариа считает, что эти нарушения пространственного восприятия в определенной степени обусловлены генетикой: похоже, DTD передается по наследству[388]. Он обратил внимание на то, что у пациентов отсутствуют структурные повреждения мозга, но связи между гиппокампом и префронтальной корой необычно слабые: похоже, что эти области, необходимые для навигации, так и не научились общаться друг с другом. Это многое говорит нам о том, как мозг поддерживает навигацию. Даже если наша пространственная память точна и гиппокамп работает прекрасно, даже если префронтальная кора эффективно принимает решения, а ретроспленальная кора столь же эффективно связывает нашу эгоцентрическую точку отсчета с внешним миром, мы никуда не сможем попасть, если все они не работают вместе, как единая сеть[389].

Дезориентация сильно влияет на жизнь человека. «Навигация – фундаментальный навык, – говорит Иариа. – Всякий, кто терял способность ориентироваться хотя бы на две секунды, скажет вам, как это неприятно. Представьте, что в таком состоянии вы находитесь по два часа в день. Или всю жизнь». DTD может определять всю жизнь человека: с кем он общается (обычно его друзья живут неподалеку), в какой колледж он идет учиться (о большом студенческом городке не может быть и речи), какую профессию выбирает (в некоторых офисах им даже трудно добраться до кабинета, где будет проходить собеседование). Это путь к одиночеству, и многие пациенты скрывают свое состояние из страха, что над ними будут смеяться. В группах поддержки в интернете новички бурно радуются, познакомившись с людьми, которые видят мир так же, как они.

Иариа считает, что может помочь людям с DTD улучшить свои навыки ориентирования. Он разработал для своих пациентов навигационную игру с элементами виртуальной реальности, цель которой – расширить их недоразвитые когнитивные карты и укрепить связи между отделами мозга, вынуждая запоминать план виртуального города. «В сущности, мы повторяем тот же самый процесс когнитивного развития, через который проходят дети, когда у них формируется этот важный навык, – начинаем с мелкомасштабных мест и медленно переходим к местам и ориентирам, которые находятся дальше», – объясняет он.

Поскольку средств лечения DTD не существует, пациенты так или иначе приспосабливаются к своему состоянию, но все они не отказались бы от возможности избавиться от него. «Словами не выразить, какой испытываешь стресс, просто пытаясь жить нормальной жизнью, когда не можешь ориентироваться в окружающем мире, – говорила мне жительница Вашингтона. – Все остальные могут тратить свою энергию, чтобы чего-то достичь, а я расходую все силы на то, чтобы найти нужное место. Я все время чувствую себя выпускницей колледжа в первый день работы, которая пытается равняться на опытных коллег, проработавших уже не один десяток лет. Многим из нас это дорого обошлось. Мы пропускали свидания, не приходили на собеседование и портили отношения с близкими, потому что все время опаздывали. Я не тупая и не ленивая. Нельзя сказать, что я “не стараюсь” или не могу сосредоточиться. Просто в моей голове отсутствует компас, который, похоже, есть у большинства людей».

По какой-то причине у людей с DTD такого компаса нет. Трагедия пациентов с болезнью Альцгеймера в том, что компас, который у них всегда был, теперь исчезает, а их карта сжимается. Дезориентация становится их обычным состоянием, и они теряются в хорошо знакомых местах. Несмотря на это, многие из них предпочитают ходить, а не оставаться на месте. Кажется странным, что они, лишенные карты и компаса, хотят раздвинуть тесные горизонты, однако их поведение не слишком отличается от поведения любого человека, заблудившегося в дикой природе, – он скорее продолжит углубляться в неизведанное, чем будет ждать на месте, пока его спасут. В деменции хуже всего то, что никто вас не спасет – вы предоставлены сами себе. Движение же, по крайней мере, дает вам выбор.

Передвижения пациентов с болезнью Альцгеймера довольно хорошо изучены, в частности, специалистами, к которым обращаются для их поиска. Как мы видели в главе 8, они обычно придерживаются дорог и идут по прямой, пока не натыкаются на препятствие. Это происходит потому, что восприятие пространства у них сжалось до одного измерения, предполагает Роберт Кестер, чья база данных, International Search and Rescue Incident Database, начиналась как реестр потерявшихся людей, страдавших от деменции. «Если у вас тяжелая деменция, вы всегда находитесь в незнакомом месте. Вам недоступна долговременная память, и вы не способны формировать кратковременную. Ваша реальность ограничена тем, что вы видите. Вы не можете выбрать все, что позади: для вас там ничего не существует. Поэтому единственный вариант – то, что находится перед вами, и это заставляет вас двигаться по прямой».

Бродяжничество давно считалось одним из патологических симптомов деменции. Врачи, социальные работники и родственники часто пытаются запретить пациентам гулять в одиночестве, опасаясь, что те причинят себе вред или не вспомнят дорогу назад. «Когда человек, страдающий деменцией, отправляется на прогулку, им двигает желание подышать свежим воздухом или размяться, – отмечает антрополог Меган Грэм в одной из последних статей. – Когда же человек, страдающий деменцией, выходит за предписанные границы, это уже бродяжничество, поиски выхода или бегство»[390].

Как бы то ни было, бродяжничество может быть не столько проявлением болезни, сколько терапевтической реакцией на нее. Несмотря на то что деменция, и в частности болезнь Альцгеймера, может вызвать сильную дезориентацию, Грэм считает, что бродяжничество можно рассматривать как «стремление жить и развиваться, а не итог болезни и деструкции»[391]. Многие социальные работники разделяют эту точку зрения. Крупнейшая благотворительная организация Великобритании, занимающаяся исследованиями и помощью пациентам с болезнью Альцгеймера, Alzheimer’s Society, считает «бродяжничество» неверным термином, потому что «оно предполагает отсутствие цели, тогда как эти прогулки зачастую имеют цель»[392]. Перечислен ряд возможных причин, побуждающих пациентов двигаться: привычка, выработанная всей жизнью, скука, беспокойство или волнение, поиски места или человека из прошлого, которые, как им кажется, рядом. Или у них была какая-то цель, но они забыли и просто идут.

Может быть, они хотят убедиться, что еще живы. Когда они сидят в кресле в комнате, которую не узнают, и не могут вспомнить прошлое, то перестают понимать, кто они. Но во время движения они снова становятся путешественниками, возвращаются к одному из древнейших человеческих занятий, и все становится возможным.

Что происходит, когда человеку, страдающему деменцией, позволяют идти туда, куда он хочет? Несколько лет назад в Хелмсдейле, прибрежном городке в Шотландском высокогорье, нескольким пациентам с деменцией выдали GPS-трекеры и предоставили свободу, которой они были лишены с тех пор, как подтвердился диагноз. Хелмсдейл расположен между Северным морем и обширными пустошами, заросшими дроком и вереском; масса возможностей для прогулок – и для того, чтобы заблудиться, если вы плохо ориентируетесь.

Программу разработала Энн Паско, энергичная и разговорчивая уроженка Южной Африки, у мужа которой, Эндрю, в 2006 году в возрасте пятидесяти восьми лет диагностировали сосудистую деменцию[393]. Энн выросла в большой дружной семье и была поражена тем, что в Великобритании родственники таких пациентов вынуждены самостоятельно бороться с бедой. «Это был долгий, одинокий путь, и я пришла к твердому убеждению, что никто не должен проходить его в одиночку», – говорит она. С помощью благотворительного общества Alzheimer’s Society и специалистов из Плимутского университета она основала местную сеть поддержки, чтобы Хелмсдейл, где пожилых людей гораздо больше, чем молодых, стал «дружественной средой» для людей с деменцией[394].

Когда Эндрю сообщили, что у него деменция, он попросил Энн не лишать его любимых занятий. Больше всего он любил гулять по холмам и фотографировать оленей, но болезнь сделала это невозможным: он теперь даже не осознавал, что может заблудиться. А если случалось заблудиться – не понимал, что это произошло. Однажды он взял соседскую собаку и пошел прогуляться по берегу, а нашли его восемь часов спустя в нескольких километрах от дома. Поэтому Эндрю по большей части сидел дома, а когда они ехали на поезде в Эдинбург через национальный парк Кэрнгормс, с тоской смотрел на холмы.

GPS-трекер изменил его жизнь. Эндрю не боялся прогулок, зная, что Энн всегда его найдет, а Энн могла отпускать его, не думая, куда он может забрести. Приятель Эндрю, Дэвид, тоже страдающий деменцией, так боялся потеряться, что практически не выходил из дома. Теперь же он обрел независимость и новое качество жизни. За их трекерами следило английское отделение дистанционной поддержки Национальной службы здравоохранения, которое находилось за сотни миль от Хелмсдейла. Если поступит сообщение, что они потерялись, их местоположение определят с точностью до нескольких метров; если они поймут, что сбились с пути, то могут нажать кнопку на трекере и поговорить с оператором, который либо приведет их домой, либо сообщит опекуну или местной полиции. Эффект от трекеров для пациентов и их семей был просто «фантастическим», говорит Энн.

К сожалению, компания, которая поставляла технические средства, прекратила поддержку проекта, и он завершился в 2017 году, через три года после начала. Эндрю больше не может выслеживать оленей, а Дэвид снова сидит дома, боясь выходить на улицу. Их жизненное пространство снова сжалось, ограниченное болезнью, от которой невозможно вылечиться.

Лекарство от болезни Альцгеймера – и от деменции вообще – может появиться только через несколько десятилетий. А пока необходимо по возможности улучшить жизнь таких пациентов. Один из способов – спроектировать среду, которая позволит им вести максимально независимую жизнь и гулять, не теряя ориентации. Во многих случаях, особенно на поздних стадиях болезни, такой средой может стать дом престарелых.

Переезд в такой дом может травмировать, причем в тот момент, когда вам меньше всего нужен стресс. «Представьте, – говорит Ян Винер, психолог из Борнмутского университета, изучающий влияние старения на навигационное поведение, – что вы переезжаете из знакомой обстановки, в которой более или менее справляетесь с повседневными делами, в незнакомое место в тот период жизни, когда у вас проблемы с восприятием незнакомых мест. Трудности с ориентацией усиливают волнение, которое вы испытываете, расставшись с домом, в котором прожили сорок, пятьдесят, шестьдесят лет. Вы не ориентируетесь в новой обстановке, вы здесь менее активны, а это плохо влияет на ваше здоровье, и так далее, и так далее».

Винер и его коллеги долго размышляли над тем, как следует устроить дома престарелых, чтобы компенсировать утрату пространственных навыков у пациентов. Многочисленные исследования показали, что пожилым людям, и особенно страдающим деменцией, трудно запомнить планировку новых мест: их гиппокамп уже не тот, что прежде, и они больше не могут хранить в голове точную когнитивную карту. В то же время они способны довольно хорошо ориентироваться с помощью «эгоцентрической» стратегии, запоминая последовательность поворотов или в каком направлении нужно свернуть у того или иного ориентира – при условии, если ориентиры хорошо заметны.

В 2017 году коллега Винера, Мэри О’Мэлли, провела опрос среди жителей трехэтажного дома престарелых на юге Англии, желая выяснить, что они думают о своем окружении. Внутри он мало чем отличался от других домов престарелых: похожий на отель, с общими зонами и отдельными номерами. Все пациенты сказали, что первые несколько недель никак не могли сориентироваться, в основном потому, что – как выразилась Колин, одна из тех, кто решил дать интервью, – «все коридоры одинаковые. Ты не понимаешь, где ты или на каком этаже, пока не посмотришь на маленькие надписи на стенах»[395]. Если бы архитекторы заглянули в книги по нейробиологии, то поняли бы, что в зданиях лучше избегать такой повторяемости, ведь мозгу трудно различить одинаковые места, особенно если они одинаково ориентированы[396].

Пациенты этого дома престарелых преодолевали архитектурный изъян с помощью номеров на дверях комнат или запоминающихся объектов: яркого коврика, разбитого окна, вазы со свежими цветами. («Маленькие надписи на стенах» не слишком помогали, впрочем, как и фотографии, которые, по общему признанию, были «скучными», «обезличенными» или «дешевыми и уродливыми», чтобы использовать их в качестве ориентиров.) Вот как находит дорогу к общим помещениям Хелен, живущая в дальнем конце здания:

Я выхожу из своей двери в коридор, а затем прохожу весь путь в три приема. Сначала до поворота, затем мимо стола с цветами и наконец к лифту. Потом вверх на лифте, а там уже просто, потому что ты уже рядом с гостиной и можешь видеть объявления[397].

Она перемещается от ориентира к ориентиру, как пчела в поисках нектара; похожим образом действуем все мы, когда не очень хорошо знаем дорогу, – при любых сомнениях ищем знакомое.

Пространственное поведение пациентов с деменцией часто считают патологическим, и поэтому многие дома престарелых стараются ограничить передвижение своих пациентов, опасаясь, что они себе навредят. В Блэкроке, богатом пригороде Дублина, ирландское общество помощи пациентам с болезнью Альцгеймера (Alzheimer’s Society of Ireland) открыло центр, организация которого отражает совсем другой подход. Здесь отказались от ограничений и делают упор на благотворное влияние пространства, поощряя пациентов пользоваться им. Архитектор Найл Маклафлин, спроектировавший здание, не специалист по деменции, но он часто и подолгу беседовал с людьми в этом состоянии, наблюдал за их поведением и размышлял над тем, как они взаимодействуют с окружающим миром.

Центр расположен в саду XVIII века, огороженном высокими стенами. Из всех комнат открывается вид на сад, а общие помещения имеют высокие окна с обеих сторон, так что в здании преобладает естественное освещение, и ничто в нем не напоминает учреждение. Внутренняя планировка предназначена для странствий: в какую бы сторону вы ни пошли из центра, в конце концов вы вернетесь назад. Маклафлин говорит, что хотел создать чувство «блуждания по непрерывному настоящему». Даже если пациенты не в состоянии спланировать маршрут или вспомнить, где они только что были, на прогулке у них все равно создается ощущение перемен, чувство того, как мир раскрывается перед ними[398].

К огорчению Маклафлина, в настоящее время центр используется не совсем так, как предполагалось. Забота о безопасности и боязнь судебных исков привели к тому, что пациентам не разрешено свободно гулять, а двери в сад большую часть времени заперты. Но архитектор надеется применить принципы проектирования центра, получившего несколько архитектурных премий, при строительстве других домов престарелых. Его идеи согласуются с самыми современными представлениями психологии. Передвижения пациентов с болезнью Альцгеймера выглядят хаотичными, но, скорее всего, они имеют цель. Когда вы не понимаете окружающий мир, есть смысл исследовать его, выяснить, с чем вы еще не знакомы. Как напоминал нам Толкин во «Властелине колец», «из тех, кто странствует, блуждает далеко не каждый»[399].

Эпилог

Конец пути

Современные люди взаимодействуют с окружающим миром точно так же, как их доисторические предки. Мы путешествуем дальше и быстрее, и у нас есть необыкновенно умные приборы, помогающие прокладывать путь, но то, как мы используем свой мозг, чтобы ориентироваться в пространстве, практически не изменилось. Мы ищем ориентиры, анализируем окружающий мир, запоминаем то, что видим, строим когнитивные карты и в целом никогда не отключаем систему ориентации в пространстве, как и наши предки, охотники и собиратели в эпоху плейстоцена. Некоторые справляются с этими задачами лучше остальных, но так было всегда, по крайней мере до начала XXI века, – потом наступили перемены. Многие из нас делегировали эту тяжелую навигационную работу приборам GPS-навигации, которые ведут туда, куда нужно, без всяких усилий с нашей стороны. Следуйте за синей точкой в приложении на смартфоне или выполняйте устные указания спутникового навигатора – и вы попадете в пункт назначения, не утруждая нейроны места в гиппокампе или цепи принятия решений в префронтальной коре. Вам не нужно знать, как вы туда попали, или даже что-то помнить о своем маршруте. Впервые в истории эволюции мы перестали пользоваться многими пространственными навыками, которые помогали нам выжить на протяжении многих тысяч лет. Стоит задуматься, к чему это нас может привести и что мы можем потерять.

Начнем с простого эксперимента. При следующем посещении музея, ресторана или визите в гости в незнакомый район попробуйте отправиться туда пешком – пройдите хотя бы последний километр, – следуя маркеру навигатора в телефоне. А когда придет время возвращаться домой, выключите телефон и попробуйте попасть в точку, откуда начался ваш пешеходный маршрут, – как делали наши предки в каменном веке. Большинству людей сделать это будет очень сложно. Следуя указаниям навигатора, вы не обращали внимания на то, где идете, и у вашего мозга не было возможности построить когнитивную карту или журнал поворотов, и поэтому ему нечего вам предложить для обратного пути. Конечно, вы не заблудитесь – для этого достаточно всегда носить с собой телефон и не забывать его заряжать.

Но мы многое теряем, надеясь на GPS. Эта технология превращает мир в абстракцию, живущую в цифровом устройстве. В обмен на знание своего точного положения в пространстве мы жертвуем чувством места. GPS делает ненужными контуры и цвета, мы избавлены от необходимости запоминать, сколько перекрестков встретилось нам на пути, обращать внимание на характер и особенности ландшафта, следить за своим перемещением. Мы можем позволить себе безразличие, и эта отстраненность делает нас невежественными. Без истории, которую можно рассказать о путешествии, мы перестаем быть путешественниками.

За последнее десятилетие множество исследований показали, что навигационные приложения и приборы спутниковой навигации ослабляют пространственную память[400]. Когда мы просто следуем инструкциям, мир проносится мимо, и мы почти не запоминаем места, которые посетили. GPS не требует от нас представить или спланировать путешествие – и даже смотреть по сторонам; пользуясь картой, мы вынуждены определять свое положение по тому, что видим[401]. Нейробиолог Джулия Франкенштейн сравнивает построение когнитивной карты по скудной пространственной информации, приходящей от GPS, с «попыткой восстановить целое музыкальное произведение по нескольким нотам»[402]. В лучшем случае мы получим обрывок мелодии.

Последствия ослабления пространственной памяти для навигации вполне предсказуемы. В исследовании Негин Минаи о ментальных картах жителей Лондона, с которым мы познакомились в главе 9, было показано: те, кто пользовался GPS, значительно хуже изображали карту города, потому что плохо представляли, как соотносятся друг с другом разные районы[403]. Технология GPS меняет к лучшему жизнь людей, не умеющих ориентироваться, но у всех остальных, по всей видимости, ухудшает способности к навигации, когда нет возможности ею воспользоваться.

«Замена когнитивных навыков технологией неизбежно скажется на мозге, – говорит нейробиолог Джузеппе Иариа, который изучает людей, страдающих от серьезной дезориентации. – Не думаю, что это удивит кого-нибудь из специалистов, работающих в данной области. Мозг рационален. Если вы всегда прокладываете путь с помощью телефона, мозг направит ресурсы, которые обычно использует для отображения окружающего мира, на что-то другое. Это не хорошо и не плохо, и я бы не впадал в панику по этому поводу. Примерно то же самое произошло, когда мы начали пользоваться компьютером и начали утрачивать навыки письма. Вопрос не в том, чтобы пользоваться телефоном, а в том, чтобы осознавать это решение и его последствия. Если вы действительно хотите эффективно ориентироваться и прокладывать себе путь, то должны знать, что использование GPS определенным образом повлияет на этот навык».

Неумение ориентироваться не причинит вам неприятностей в городе или на дороге, если вы переложите эту обязанность на современные технологии, хотя все мы слышали истории, как навигатор заводил в море или вынуждал проехать несколько сотен километров в неверном направлении. Если техника подведет, всегда можно спросить дорогу у других людей или прочесть дорожные указатели. Но вам так легко не отделаться, если вы свернете с проторенной дороги и окажетесь в местах, где ошибки навигации могут серьезно осложнить вашу жизнь. Шотландский совет по альпинизму сообщал, что все большее число туристов и альпинистов не дают себе труда овладеть базовыми навыками навигации и чтения карт, полагая, что всю работу сделают за них приборы GPS. Совершенно очевидно, что разряженные аккумуляторы станут для них серьезной проблемой, но это не самое главное. Дело в том, что GPS покажет вам, где вы находитесь, и проложит маршрут к месту назначения, но не будет вместо вас читать местность, и если вы не проявите должной осмотрительности, то вполне можете смело шагнуть с обрыва или забрести в болото.

Эстетические последствия использования GPS потенциально не менее серьезны, чем практические. Мы не можем передвигаться по миру, ничего не зная о нем и не чувствуя последствий нашего невежества. Память о местах – это рассказ об ощущениях, которые вы в них испытывали, и когда мы проходим мимо, не замечая их, то упускаем шанс сформировать глубокое понимание и яркие воспоминания. «Не существует непосредственного, первичного восприятия реальности», – пишет нейробиолог Колин Иллард в своей книге «Дорогие сердцу места» (Places of the Heart)[404]. Опустив голову и уткнувшись взглядом в синюю точку на экране, мы также упускаем возможность общения с другими людьми. Навигация, по сути своей, социальный навык; чем бы мы ни пользовались – картой, прибором спутниковой навигации, дорожными указателями или подсказкой прохожих, – мы зависим от знаний других людей[405]. Спросить дорогу – превосходный способ познакомиться с культурой этого места, однако это последнее, что мы делаем, когда у нас есть смартфон. «Объединенные цифрой, но социально разобщенные» – так сформулировала группа исследователей влияние мобильных технологий на взаимодействие людей в современном мире[406].

GPS может сделать так, что вы никогда не заблудитесь. Многих людей привлекает эта идея, но все может оказаться не совсем так, как они представляют. Установив для себя неизменную «географию обитания», мы теряем часть себя, возможность саморазвития. Как пишет Ребекка Солнит в книге «Путеводитель, помогающий заблудиться», размышляя об определенности и неизвестности, «никогда не теряться – значит не жить. А не знать, что такое заблудиться, просто пагубно, ведь где-то на неведомой земле ждет жизнь, полная открытий»[407]. Она цитирует Генри Дэвида Торо, который провел два года в домике у Уолденского пруда в попытке жить «не торопясь» и «добраться до самой сердцевины» жизни. «Пока мы не потеряемся – иными словами, пока мы не потеряем мир, – мы не находим себя и не понимаем, где мы и сколь безграничны наши связи с ним»[408].

Мы все еще далеки от мира, в котором невозможно потеряться. И все же некоторые прилагают массу усилий, чтобы оставаться в неизведанной стране, не отказываться от шанса на бесконечность. Цель современных фланёров и психогеографов – скитаться без цели, без карты, без телефона. Наибольшей популярностью у них пользуется «алгоритмическая прогулка», когда вы следуете заранее определенному набору инструкций – повернуть налево на первом перекрестке, направо на втором, налево на третьем и так далее – и смотрите, куда он вас приведет.

Вариантов может быть бесконечное множество. Роберт Макфарлейн, известный своими размышлениями о дикой природе, советует поставить перевернутый стакан на карту района, в котором вы живете, обвести его карандашом, а затем прогуляться по этому кругу, держась как можно ближе к линии на карте[409]. (GPS никогда не предложит вам идти по кривой.) Психолог и психогеограф Александр Бриджер, один из основателей группы путешественников-радикалов Loiterers Resistance Movement[410], любит ориентироваться в одном городе по карте другого. Это требует воображения, и естественно, вы очень быстро теряетесь.

Некоторые психогеографы избегают любых средств навигации. Тина Ричардсон, один из научных руководителей движения, советует: «Бросьте карту в мусорную корзину. Идите на ближайшую автобусную остановку и садитесь в первый же автобус. Выходите, когда поймете, что отъехали достаточно далеко от дома и оказались в незнакомом районе, – и начинайте прогулку»[411]. Если это выглядит слишком старомодным, попробуйте «интуитивное приложение», которое поможет вам взбунтоваться против детерминизма GPS и легко заблудиться в городе. Если вас привлекает идея загрузить программу, которая нарушает работу приложений, ограничивших вашу свободу, это увлекательный способ знакомства с окрестностями. Популярные примеры – Serendipitor, способный отправить вас неведомо куда, Drift, с которым вы заблудитесь даже в знакомом месте, и программа Dérive, которая с интервалом в три минуты выдает задание с целью увести вас в сторону от привычных маршрутов и поощрить беспорядочные прогулки. Например: «Найдите что-нибудь с резко выраженной границей. Пройдите немного вдоль нее», «Пройдите несколько сотен метров в сторону ближайшего водоема» или «Идите за человеком с фотоаппаратом, пока он не сделает снимок». Суть в том, что вы можете натолкнуться на нечто важное, когда ищете что-то другое, – это тайное желание всех странников.

Если вы привыкли к навигационной определенности, такую игривость трудно принять. В 2011 году программист Бен Кирмен создал приложение GetLostBot, которое следит, какие места вы посетили, и отправляет вас в другие, если ваши передвижения становятся слишком предсказуемыми[412]. Например, если вы каждый день обедаете в одном и том же кафе, программа направит вас в другое, не сообщив, куда именно. Идея широко освещалась в прессе, и приложение загрузили сотни пользователей. Но через несколько недель Кирмен заметил: мало кто из них завершал выполнение заданий. Похоже, людям либо не нравилось напоминание о том, насколько предсказуема их жизнь, либо им было слишком трудно меняться. Один пользователь жаловался, что приложение советовало ему не ходить в церковь по воскресеньям, а вместо этого посетить ближайшую мечеть. Он решил, что это результат ошибки в программе. Кирмен заверил его, что это типичное задание – хотя и амбициозное.

Проблема со многими стандартными навигационными приложениями состоит в том, что они слишком хороши. Они делают навигацию не требующей усилий и просто «телепортируют» нас в пункт назначения. Несомненно, они обогатили бы наш опыт, если бы заимствовали часть непредсказуемости у Dérive и GetLostBot или предложили нечто за пределами непосредственного восприятия – например сведения о местах и ориентирах, об архитектуре и истории, о ближайших достопримечательностях, – или в дополнение к эгоцентрической системе отсчета показали бы вид сверху[413]. Так мы бы больше видели, больше запоминали, больше чувствовали – и по-прежнему не опаздывали[414].

Некоторые ученые опасаются, что угроза от GPS нашему когнитивному здоровью может быть гораздо серьезнее и глубже, чем мы думали, и это не столь невероятно, как может показаться. Нам уже известно, что у людей, использующих пространственную навигационную стратегию, предполагающую формирование ментальной карты, в гиппокампе больше серого вещества (нейронов и нейронных связей), чем у тех, кто пользуется более пассивной эгоцентрической стратегией[415]. Удивляться тут нечему: они больше тренируют эту область мозга. Нам также известно, что у людей с меньшим объемом серого вещества в этой структуре мозга выше риск развития деменции и других когнитивных проблем в конце жизни – тренированный гиппокамп идет рука об руку с когнитивным здоровьем[416]. Мы вовсе не хотим сказать, что постоянное использование GPS – высшая степень пассивной стратегии – и игнорирование гиппокампа сделает вас предрасположенным к ослаблению когнитивных способностей, или что вы сумеете защититься от этой угрозы, если выбросите телефон. Это не подтверждено исследованиями, а для их проведения необходимо изучать людей десятилетиями. Тем не менее такой вариант не исключен.

Многие из этих открытий сделаны в лаборатории Института психического здоровья Дугласа в Университете Макгилла, которой руководит нейробиолог Вероника Бобот. О ее работе по исследованию гена APOE 4 мы рассказывали в предыдущей главе. Бобот исследует связи между методом навигации и когнитивным здоровьем, пытаясь решить одну из самых серьезных медицинских проблем нашего времени: уменьшить вероятность развития деменции. О своем деле она говорит как о миссии, выполнение которой предотвратит огромную трагедию. Возможно, она права, но, как ни странно, ей с трудом удается найти финансирование для своих исследований.

За последнее десятилетие Бобот изучила строение мозга, активность нейронов, навигационные привычки и когнитивные функции сотен добровольцев с самым разным состоянием здоровья. Многие вопросы все еще остаются без ответа, но исследования убедили ее: если идти только по GPS и не обращать внимания на окружение и маршрут, это устранит из работы гиппокамп, отвечающий не только за навигационные и пространственные навыки, но и за эпизодическую память и другие важные когнитивные функции. Технология, говорит она, поощряет автоматические отклики, которыми управляет хвостатое ядро[417], и человек начинает вести себя как робот. «Будущее нашего вида зависит от того, сумеем ли мы выйти за границы этого роботизированного поведения».

В ходе исследований Бобот разработала обучающую программу, которая помогает людям тренировать гиппокамп. Она рекомендует обращать внимание на свое окружение, использовать пространственную стратегию и как можно реже прибегать к помощи GPS (если без этого не обойтись, попробуйте запомнить маршрут и отключить навигацию на обратном пути). Она также рекомендует медитацию, физические упражнения и средиземноморскую диету[418]. Бобот признает: научиться строить мысленные карты непросто, но результат стоит затраченных усилий. Другие исследования показали, что упражнения на пространственную навигацию, если выполнять их регулярно, помогут защитить гиппокамп от угасания, которое обычно наблюдается с возрастом[419]. Сознательная навигация – не единственный способ укрепить гиппокамп, но один из самых эффективных.

На протяжении почти всей эволюционной истории мы использовали большую часть своих когнитивных возможностей для изучения окружающего пространства и понимания своего места в нем. «Где я? Где мое место? Куда я иду? Как мне туда попасть?» Это главные вопросы существования и выживания. В поисках ответов на них у наших доисторических предков развились мощные системы памяти, которые позволяли им совершать путешествия длиной в сотни километров по незнакомым местам. С тех пор мы использовали эти способности. Готовы ли мы отказаться от них и переложить ответственность за навигацию на технологию, которая все сделает за нас? Над этим стоит задуматься каждому владельцу смартфона: GPS приведет нас туда, куда мы хотим, но не поможет ответить на эти важные вопросы.

Гай Мерчи, авиатор середины XX века, в своей книге «Песня неба» (Song of the Sky) описывает навигацию как «погоню за истиной»[420]. Его интересовала географическая истина, с местоположением и пройденным расстоянием: в эпоху авиационных секстантов, измерителей дрейфа и подробных журналов навигаторам требовалась любая крупица информации, которая помогает понять, где они были, и обрести уверенность в том, куда они направляются. Но если полностью погрузиться в навигацию, откроются и другие истины: яркие впечатления от места, знание, что ты – здесь. Это вечные истины. Они важны для нас точно так же, как для первых путешественников. Путешествие не утратило своего значения. Перед нами по-прежнему расстилается мир, открытый для исследования, и нам нужно найти в нем дорогу.

Благодарности

Я благодарю всех исследователей, упомянутых в этой книге, особенно Пола Дудченко, Кейт Джеффри, Родди Гривса, Хьюго Спирса и Николаса Шука, всех сотрудников поисково-спасательных служб, которые уделили мне время, в том числе Эндрю Ласкомба, Найджела Эша, мою тетю Джульетту Эткин, Пита Робертса и Дейва Перкинса, а также Пэта Мэлона, Рика Страуда, Лорну Харман, Питера Макнафтона, Энди Болтона, Саймона Ли, Лиз Элс, Бекку Фогг, Мэтью Джадда, Питера Мандено и многих других, которые помогали мне в процессе работы над книгой. Я благодарен Алану Андерсону и Ричарду Уолмену за предоставленные возможности и рекомендации в начале пути. Мне невероятно помогли Рави Мирчандани и его команда редакторов в Picador – Николас Блейк, Анса Кханхаттак, Рошани Мурджани, Алиса Дьюинг и прочие – и прежде всего мой редактор Ник Хамфри. Эта книга не появилась бы на свет, если бы не мой агент Билли Гамильтон из A. M. Heath. И наконец, я хочу поблагодарить мою жену Джессику, без которой я заблудился бы в темном лесу.

Литература

Gatty: Prince of Navigators, by Bruce Brown. Libra, 1997.

The Lonely Sea and the Sky, by Francis Chichester. Hodder and Stoughton, 1964.

Lost in the Backwoods: Scots and the North American Wilderness, by Jenni Calder. Edinburgh University Press, 2013.

The Idea of North, by Peter Davidon. Reaktion, 2005.

The Wayfinders: Why ancient wisdom matters in the modern world, by Wade Davis. Anansi, 2009.

Why People Get Lost: The psychology and neuroscience of spatial cognition, by Paul Dudchenko. OUP, 2010.

Places of the Heart: The psychogeography of everyday life, by Colin Ellard. Bellevue Literary Press, 2015.

Where am I? Why we can find our way to the moon but get lost in the mall, by Colin Ellard. HarperCollins, 2009.