Формула всего

Какаранджес с опаской покосился на пса.

– Не бойся. Он только воров кусает, – улыбнулась кареглазая.

– А вы дочка учительская?!

– Жена.

У коротышки вытянулось лицо. Драго тоже удивился, но вида не подал.

Они вошли в избу. Трое мальцов, остриженных под горшок, устроились на полатях. Услышав незнакомые голоса, они синхронно свесили вниз вихрастые головы.

– Вот, знакомьтесь – банда моя, – с гордостью сказала жена учителя.

– А главарь кто? – подхватил шутку Драго.

– Папка у нас главный разбойник.

– Ты, Настеха, язык не распускай, не распускай, – заворчала сидевшая у окна низенькая безбровая старушонка с похожей на кнопку родинкой возле рта. Это была мать Шерстобитова. К гостям она отнеслась равнодушно, так как плохо себя чувствовала и грела нос куриным яйцом, завернутым в серое полотенце. Единственная внучка застенчиво цеплялась за подол ее сарафана. Девочка была как две капли воды похожа на маму – те же глаза, аккуратные ушки и носик.

Драго снова посмотрел на хозяйку: «Не могла она стольких родить! Слишком свеженько выглядит! Дочка – ее, а мальчишки – Бог знает». Цыган решил, что учитель овдовел и сосватал молодушку.

– Есть не хотите? – спросила хозяйка.

– Спасибо. Мы сытые.

– Да ладно врать-то! Знаю я, какие цыгане с дороги сытые!

– Нам бы Семена Галактионовича…

– Семен Галактионович в Буланиху пошел за получкой.

– А когда он вернется?

– Вот-вот должен быть. Если только попа не встретит.

– А при чем тут поп?

– Увидите, пронеси нас господь.

– Ну так мы его на улице подождем.

– Сначала вы поешьте, а потом ждите где хотите, – сказала хозяйка тоном, означающим, что отказ или спор будет принят ею за обиду.

– Спасибо. Как зовут вас – не знаем.

– Настя она, – ни с того ни с сего вмешалась бабка, опередив сноху.

– Настя? – переспросил Драго. – По-цыгански Настя – это Нюня.

– А по-татарски Наиля! – кареглазая взялась за ухват.

– А ты татарка?

– А ты не видишь?

Драго сверкнул глазами. Цыгану льстило, что красивая белая женщина подает ему на стол пищу и даже легонько заигрывает с ним. Эти витающие в воздухе флюиды не укрылись и от старухи, которая тотчас покосилась на сноху с видом: «Цени доверие да знай меру. Уважай мою мудрость». Наиля ей подмигнула так, чтоб Драго не видел, и бабка, спокойно уткнувшись лицом в платок, оставалась в нем довольно долго, хмыздая носом так, что ей вдобавок ко всему заложило уши.

Драго представился как Алеша. Под этим именем его знали гаже, тогда как подлинное было известно только цыганам.

Оголодавший Какаранджес вскарабкался на самый высокий стул и разве что не стучал по столу деревянной ложкой.

– А тебя как зовут, дружок? – спросила Наиля.

– Какаранджес.

– Ты кто такой?

– Он наш, цыганский, – вмешался Драго. – По-русски – домовой.

– А по-татарски – Йорт Хужалары, – улыбнулась Наиля.

– Дай-ка я на тебя взгляну! – с этими словами бабка встала с места и села за стол рядом с коротышкой. – Вот ты какой. Хорош гусь! Я почти что век прожила, без шестнадцати годов, а первый раз такого богатыря вижу!

Какаранджес, сначала оскорбившийся на «гуся», но почти сразу же вознагражденный «богатырем», не знал, как ему реагировать на старуху, а Драго, услышав про столь преклонный возраст, с изумлением поднял бровь.

– Хорошо держитесь, бабушка, – сказал он не без лести.

В ответ старуха зашлась от кашля, прижимая к груди ссохшийся кулачишко. Потом извинилась:

– Простыла я после бани, дунуло где-то. Третьи сутки из носа бульон течет.

– Дай вам бог здоровья!

– А зачем, милый человек?! – задалась старуха философским вопросом, что было, впрочем, закономерно – не с пустого же места ее сын стал учителем! Она бы и дальше раскрутила какую-нибудь душеспасительную беседу, но сноха помешала.

– Полно, бабушка. Как не стыдно жаловаться! – Наиля достала из печки чугунку с супом. – Подумают, что тебя тут бьют или плохо относятся.

– Меня жизнь бьет. Так старость тюкнула, как не надо бы.

За столом воцарилась неудобная пауза, которую каждый использовал, чтоб подумать о чем-то своем, а Какаранджес с жадностью схватился за суп и обжег язык. На полатях послышались сдавленные смешки.

– А лошадку не держите? – спросил Драго.

– Я за нее, – откликнулась Наиля. – Пашу как лошадь.

– А поешь как птица!

– Почем ты знаешь, как я пою?

– А я тебя насквозь вижу! – Драго обнажил золотые зубы. Наиля шутливо заслонила лицо сковородкой, и лукавая уклончивость сделала ее втройне очаровательной.

– За хорошую песню и душу отдать не жалко! – горячо воскликнул цыган.

– Правильно! – поддержал Какаранджес. – За красивую песню да хорошую лошадь чего не сделаешь!

– Он дело говорит! За хорошую лошадь цыган к ведьме пойдет! Не смейся… Клянусь солнцем на небе! Так оно и есть!

– Расскажи им про Филина! – подсказал коротышка, но Драго отмахнулся:

– Это ерунда.

– Расскажи, пожалуйста, – попросила Наиля. – Мне интересно.

Драго посмотрел на нее с серьезным азартом. Она улыбнулась, но не ему, а его и своим желаньям, которые были вдвойне приятней от того, что могли исполниться лишь в мимолетной безответственной фантазии и нигде больше.

– Ну ладно, – начал цыган. – Был у нас в таборе парень – Филин. Красивый. Крепкий. Подковы гнул! Однажды пропали у него кони. Кобыла увела коня. Ее звали Полька, а его звали Вальс. Филин тогда еще был неженатый и жил при отце. Искали, искали… Нигде не нашли! Отец напился и послал сына в ночь, с пьяных глаз говорит: «Без коней не возвращайся!» Идет Филин по лесу. Идет, идет… Слышит ржание. Что за утьки-ватьки? Он сразу понял: «Наши лошадки!» Подходит ближе. Не видать никого. Слышно, что лошади где-то рядом, а где? чего?.. Пошел Филин дальше. Видит – избушка. В ней – женщина старая. Он попросил у нее воды. Она напоила его и спрашивает: «Ты зачем сюда пришел?» Он ей рассказал. «Слышу, – говорит, – кони наши ржут, а увидеть не могу!» – «Слушай меня, – говорит старуха. – Иди сейчас в лес, да одежду сними и надень наизнанку!» Он так и сделал, по ее совету, и сразу увидел тех лошадей.

– А то еще было, – перебил Какаранджес. – Жил в деревне один мужик. Мимо проезжал на кибитках табор. Он и говорит вожаку: «Заходите, чаем напою». Сели. Пьют. Цыган предлагает: «Давай, мужик, барыши с тобой делать. Купи у меня лошадь». Мужик купил. Цыгане уехали. Он лошадь – в оглобли, вспахал огород, привез сена. Очень доволен! Винца хлебнул – чтоб всегда так жить! А дальше вот что. Ночь наступила. Мужик в окно глядь – лошадь сидит, а на голове у нее рога! Короче – черт! Нечистая сила. Пусть никто меня не слышит! Мужик подумал: «Я, наверное, перепил!». И лег себе спать. Наступило завтра. Он опять весь день на той лошади пашет. Вина не пьет. Значит, снова темно. Он в окошко смотрит – опять там черт! Всю ночь мужик думал, а утром встал, убил эту лошадь и закопал. Сто лет прошло, а на той могилке и крапива не выросла!

– Батюшки святы! – всполошилась бабка. – Что же это мы все про чертей! Да еще за столом! – Она быстро перекрестила рот.

Разговор свернул на другие темы. Уже съели и суп, и вареную картошку, а Семен Галактионович все отсутствовал. Наиля нервно притопывала пяткой по половице:

– Как пить дать с попом столкнулся!

Драго облизнул деревянную ложку и похвалил:

– Вкусная штука. Это варенье называется, да?

– Ага. Яблочное. У вас разве не делают?

– Нет. Наши женщины не умеют. Летом дети ягоды с кустов едят, а на зиму мы ничего не запасаем.

– Ну вот и кушайте на здоровье.

Какаранджес допивал третий чай. Он, впрочем, времени зря не терял и уже мысленно проинвентаризировал все доступное обзору имущество Шерстобитовых – от толстых книг, чьи шикарные переплеты застегивались на металлические пряжки, до бронзовых подсвечников, расписной табакерки и прочих весьма дорогих вещиц. «А учитель не бедняк», – заключил коротышка.

Между прочим стемнело.

– Пора, Любаш, спать! – бабка рассеянно взбила подушку.

– А папа?

– Папа задержится. Ничего с ним не случилось, не бойся.

Люба спать не хотела, но поскольку привыкла слушаться, то без лишних фокусов залезла под одеяло. В окошко ей было видно часть сливы и кусок неба, на котором горели четыре звездочки. Она сладко вздохнула и закрыла глаза. Бабушка сидела у нее в изголовье и спокойно грустила.

Вся деревня утонула в благоговейной тишине. Куры скучились на насестах. Собаки угомонились. Вдруг послышалось нестройное пенье. Началось с того, что один придумал: «А давай нашу!» – и понеслось:

Как на славный Терек, как на славный ТерекВыгнали казаки сорок тысяч лошадей,И покрылся берег, и покрылся берегКучею порубленных, пострелянных людей!

Захмелевшие деревенские колоброды отводили душу. Дойдя до такого состояния, когда, чтобы петь, уже не нужно ни баяна, ни балалайки, они маршировали с одного края Мыльнова на другой, и тут уже действовал принцип: «Чем громче, тем лучше».

Любо, братцы, любо, любо, братцы жить! – эх!С нашим атаманом не приходится тужить!

Вскоре импровизированный казачий хор подкатился почти к самому крыльцу. Даже Люба проснулась!

– Кто-то поет, – шепнула она бабке.

– Это папка поет – за деньгами съездил, – невесело ответила та.

Наиля, перегнувшись над столом, отодвинула занавеску.

– Семен Галактионович? – осторожно спросил Драго.

– Они самые, – подтвердила Наиля. – С попом идут. Только шашками не машут!

– Смех и грех, – заворчала бабка. – Им бы в кавалеристы!

– Опять нахлестались. Вот стыдобища! Других людей учат, а сами пьют. Когда за ум возьмутся, тогда в гроб лягут! – внезапно выдала маленькая Люба.

Все воззрились на нее так, словно она сию секунду перемножила в уме неправильные дроби. Девочке было всего пять лет, и она даже не поняла, какой грандиозный эффект произвела на присутствующих ее краткая речь. У бабки просто отпала челюсть.

– Ты что сказала? Ты от кого набралась такого?! – с подозрительной поспешностью запричитала старуха. – Быстро все забыла и спать!

– Я хочу поцеловать папку!

– Он сейчас грабли в сенях поцелует! Ну-ка спи! – Наиля повысила голос, и девочка мигом натянула одеяло до самых глаз.

Заскрипела калитка.

Глава десятая

Адыл водка сдружиндэпэ – чупняса тэ на розлэс[60].

– Я им: «Космос!», «Галактики!», «Солнечная система!», а они – «Где же бог?» – услышал Драго за дверью низкорокочущий мужской голос. Не голос, а водопад! Цыган уже приготовился поздороваться с учителем и встал со скамьи, когда через порог перешагнул поп.

– Где логика? Я спрашиваю – где логика? – возмущался отец Тимофей, как-то уж слишком долго снимая пяткою об пол правый башмак, однако в ораторском увлечении не замечая этого мелкого затруднения:

– Туманность Андромеды, межпланетные просторы, пояса астероидов – ничего они знать не хотят!

Мыльновский батюшка был широк в плечах, как телега. Лохматая рыжая борода придавала ему сходство со средневековым викингом. Такому скорее пристало брать на абордаж вражеский драккар, чем махать кадилом. Мало того что он был такой здоровый, – он еще был ученый и ежемесячно черпал новую порцию прогрессивной лексики из «Астрономического листка», который выписывал из столицы уже несколько лет подряд.

Учитель ввалился в комнату вслед за попом. Он тоже был «хорош» – кепка съехала набекрень, по круглому лицу акварельно расплылась добродушная хмельная улыбочка, а во всей его позе, которую Семен Галактионович Шерстобитов принял сейчас же, как увидел жену, читалось нечто заискивающее, извиняющееся, но и упрямое в своем своенравии.

– К тебе люди пришли, полдня тебя ждут. Где ты шлялся? – Наиля посмотрела на мужа строго, но поп заслонил товарища своей мощной фигурой. В тот же момент он увидел Драго и с неподдельным восторгом воскликнул:

– Ба! Чавалэ-ромалэ!