Формула всего

– Здравствуйте, – с подчеркнутой интеллигентностью произнес цыган.

– Где я мог тебя видеть, слушай?

– Вряд ли. Ты, наверное, обознался. Уж я бы тебя запомнил!

Поп смерил цыгана взглядом и задумчиво спросил:

– А чего у тебя ноги разные?

– Как?!

– Одна правая, другая левая. Хо-хо-хо! – поп любил безобидные розыгрыши, а учитель, привстав на носочки и выглянув ненадолго из-за тимофеевского плеча, поинтересовался у Драго:

– Не голодные?

– Обижаешь, – ответила Наиля вместо цыгана. – И тише вы. Ребята спать легли. Будете шуметь – в баню прогоню. Сколько денег-то пропили?

Учитель снова беззвучно скрылся за поповской спиной.

– А пойдем сразу в баню? – предложил Тимофей и по-хозяйски достал с полочки свечу. – Ты нам, Настенька, поесть принесешь?

– Наиля меня зовут. На-и-ля!

– Да хоть Мать-Сыра-Земля! Принеси поесть, ладно? Отпущу тебе все грехи.

Какаранджес брызнул смешком.

Баня у Шерстобитовых была просторной. Березовые листочки пристали к полу – с парной субботы не успели убраться. Поп, поскольку нес горящую свечку, вошел в баню первым и распорядительно сгрудил ковши на скамейке так, что крайний из них булькнул в железный чан с недовычерпанной водой.

– С чем пожаловал? – спросил Шерстобитов Драго.

– Надо, чтобы надпись ты одну перевел…

– Это, значит, завтра! Какой я сейчас переводчик? Заночуете у меня. Жена вам постелит… А пока расскажи нам, цыган, – кто такой? откуда? куда? Мы тебя с отцом Тимофеем охотно послушаем!

– Конечно, – добавил поп и тут же достал из-под полы бутылочку, до середины заполненную зеленой мутью. – Я цыган уважаю! Вы свободно живете – без царя в голове, а наши дети, едва ходить научились, уже все в долгах, под ярмом, в веревках… Так или не так?

Драго деликатно вильнул:

– Про вас не знаю, а у нас свои веревки. Вот мы кочуем, кочуем, конца не видно. Может, мы и рады где приткнуться, а как? Я тебе скажу: приезжаем мы в одно место. Все хорошо. Бабы погадали, я коней наменял, кузнец починил, что его просили… Кончилась работа! Надо к новой работе ехать. Нужда нас гонит. Вот и вся наша воля. Все думают – мы свободу любим, а нам жрать нечего. Цыганская судьбинка, что былинка придорожная: расцветет, отцветет и куда ветер дует – семена погонит.

– Да, – поп запустил пальцы в бороду. – По лампадочке?

Они чокнулись и выпили. Драго почувствовал к попу такое своеобразное расположение, как будто знал его много лет. Он расслабился и спросил:

– А вот, батюшка, Указ обещали выпустить, чтобы всех цыган к ногтю. Я-то неграмотный, а вы люди ученые, как вы мне скажете – выйдет против нас такая бумага?

– Если война случится, не выйдет, – четко сказал учитель. – Обстановочка сейчас в стране шаткая, все газеты на правительство лают. Вот Герцогу и нужны козлы отпущения. Он ведь не от вас избавиться хочет, а народный гнев от себя направить. Поэтому ему надо создать врага. Чтоб народ его самого за врага не принял. Народ у нас темный.

– Вот-вот! – отец Тимофей оседлал любимого конька. – Я им про внеземные цивилизации, межпланетные перелеты, космические корабли, а они никак не могут это с Писанием увязать! В сотый раз объясняешь: если Бог одну Землю создал, что ему мешало еще десяток слепить? Уж если курица одно яичко снесла, значит, не без второго будем. Закон природы. Божественный закон!

– А почему ты думаешь, что Бог есть? – спросил Какаранджес.

– А как же? Сам рассуди: Бог всегда возникает там, где что-нибудь непонятно. Тебе в жизни все понятно?

– Не все.

– Значит, Бог есть! – торжествующе сказал поп. – А где все и так ясно, там нужен не Бог, а метрическая линейка.

– Хорошо излагает, – поддержал Шерстобитов.

– По сану положено, – согласился отец Тимофей.

– По лампадочке? – угадал Драго, произнеся это так, словно подмигнул.

Батюшка театрально развел руками с выражением: «Ну а как еще можно?» – и провозгласил:

– За больных и странствующих!

Выпили за это.

– А зачем ты в попы пошел? – спросил цыган у отца Тимофея, и учитель почему-то хихикнул при этом.

– Думал, так лучше будет, – ответил поп.

– И стало?

– Конечно. А сам ты, цыган, тверд ли в вере нашей?

– Как все. Богу помолился, с чертом подружился.

– Вот именно. Нечего делать вид, что все просто… – поп многозначительно замолчал, а Драго вдруг осенило спросить:

– Отец Тимофей, а Формула Всего есть?

– Формула Всего – идеал. Мы можем лишь к ней стремиться, пока есть время. – Тут он что-то подумал про себя и прибавил: – Я имею в виду время вообще.

– А что это такое?

– Время? Придумка дьявола.

Драго почесал за ухом:

– Странно, что к тебе в приход еще кто-то ходит.

– Непонятно говорю?

– Необычно.

– Понимаешь, время нас учит тому, что есть начало, а есть конец, и все преходяще; то есть вечности нет. Но что случилось, – поп наставительно поднял вверх указательный палец, – случается постоянно, и то, чему суждено сбыться, уже где-то есть. Человек не может гадать только потому, что думает, что он это не может.

– Тары-бары-растабары! Как всегда! – Наиля распахнула входную дверь и внесла в баню горячую закуску. Мужа она вовсе не удостоила взглядом, а на попа посмотрела, как на врага, вменяя ему в вину роль зачинщика и смутьяна. Как только дверь за ней затворилась, поп доверительно приблизил к цыгану свое широкое обветренное лицо и сказал:

– Это глупо, цыган, обо всем таком рассуждать. Женщинам повезло – они приземленней. Небесный огонь для них попросту не соблазн. Они более физиологичные, что ли, ты понял?

– Да, – кивнул Драго, хотя даже не пытался его понять. Если цыганам что-либо нужно, они умеют поддакивать, как никто.

Батюшка, увлекшись, развивал свою мысль:

– Тело сказало: «Пора искать отца для твоего ребенка», – и все. Женщина может сознательно и не хотеть никаких детей, но тело распоряжается ею по-своему. Она родит – и уже при делах. А мужчины могут гоняться за призраками до конца жизни. Ты знаешь, у меня у самого трое ребятишек, и вот иногда задумаюсь крепко о чем-то, так задумаюсь, что и разозлюсь, и расплачусь, а попадья подойдет ко мне и скажет: «Какие вы все несчастные, мужики. Вы рожать не умеете». Нам сложней смысл найти. Мы за него бороться должны каждый день, а это изматывает… Ты как рассуждаешь?

– Не дал Бог хорошей жизни – проживем плохую! – сказал цыган, хотя после рассказа о попадье он окончательно перестал слушать отца Тимофея и вспомнил Воржу. Как она без него? Как старик и Буртя? Он давно про них не думал. Зачем? Куда они денутся? Муша – больной, но больной – не мертвый! «Найду Формулу – вылечим. Заживем!» – Драго верил в свою удачу. О дорога, полная надежд! Как ты дурманишь! Сколько сулишь! Как ты богата и как трудна!

– Ну где у тебя? – вдруг спросил Шерстобитов.

– Что?

– То, что нужно перевести.

– Ты сказал «завтра».

– Я передумал, – учитель нетрезво тряхнул головой.

– Какаранджес, – позвал цыган, и через минуту коротышка расчехлял Неухватную Икону.

– Интересно, интересно… – бормотал Семен Галактионович, разглядывая изображение и то приближая его, то отдаляя. – А очки мои никто не видел?

Он еще не окончил фразы, а Какаранджес уже протягивал их ему.

– Другое дело! – обрадовался учитель, прилаживая тоненькие стеклышки к носу. – Очччень интересно! Очччень, очччень… – Семен Галактионович безотчетно повторил это слово еще раз пять, явно сильно озадаченный переводом.

– Ничего не понимаю! – вынес он свой вердикт.

«Проклятый пьяница!» – выругался про себя коротышка, а отец Тимофей на правах близкого приятеля без стеснения выразил мысли вслух:

– Еще бы ты понял! Глаза-то налил!

– Это очки, – серьезно ответил Шерстобитов. – Здесь написана какая-то тарабарщина. Либо я не знаю языка.

– Может, там по-цыгански? – предположил Драго. – Прочитай вслух!

– Свато веррато никколо… – бессмысленно воспроизвел учитель.

– Галиматья!

– Подожди! Еще не все! Кофулос морталус верди! А-а-а!..

Это был крик удивленья и боли. Драго так и не разобрал – то ли икона сама вырвалась из рук Шерстобитова, то ли учитель ее отбросил. В любом случае она зависла прямо в воздухе, и в одну секунду ее охватило жаркое пламя – ослепительно-белое, словно снег на горных вершинах. Краски поплыли, оклад искривился, и тогда все присутствующие услышали… голос! Объятая белым огнем икона заговорила куда громче, чем трещат, прогорая, сухие ветки:

– Дойдет не тот, кто знает, а тот, кто не может остановиться. У Вдовы своя страсть и зной. Кто возляжет с ней живой, встанет мертвый, а кто не боится, должен быть с нею ночь – в девятнадцатый день после Преображения Господа нашего, чудом рожденного и чудом спасенного! Пусть будет… Пшшш!

Это Драго опомнился и плеснул на стремительно сгорающую икону ковшом воды, но было уже поздно. Икона сгорела раньше, чем успела договорить. Горстка пепла упала на пол. Вот и все, что осталось от подлинного чуда.

– Кали траш!!! – внезапно охрипшим голосом изрек коротышка.

– Да уж. Сердце чуть из ушей не выпрыгнуло! – учитель до сих пор держал руку поднесенной к левой части груди.

Наибольшее самообладание выказал отец Тимофей.

– Двадцать пятое августа, – объявил он, подсчитав. – Девятнадцатый день после Преображения – это двадцать пятое августа.

Драго с облегчением прислонился плечом к стене: «Дэвлалэ-Дэвла! Успеваю!»

– По лампадочке?

Глава одиннадцатая

На дэ ловэ бахт, а биловэнгирэ бахт нанэ[61].

Утром только и разговоров было, что о сгоревшей иконе. Наиля, узнав, что к чему, диву далась:

– Вы клад, что ли, ищете?

– Лучше, – ответил Драго, а Какаранджес, завязывая тесемки на своем мешке, скептически усмехнулся: «Что может быть лучше клада?»

– Про Вдову никто еще добрым словом не обмолвился, – покачала головой старушка Шерстобитова. – Глупый подвиг. Никаких сокровищ не стоит. Мертвеца деньги не согреют.

Цыган со всем соглашался, но менять свои намерения и не думал.

Семен Галактионович был рад гостям, так как их присутствие позволяло ему если не избегнуть, то хотя бы отложить неприятный разговор с супругой. Едва продрав глаза, он кинулся к собственным штанам и стал лихорадочно шарить по карманам, извлекая оттуда мятые ассигнации, пересчитывая их и с тревожною дрожью определяя, во сколько им с попом обошелся вчерашний праздник. Результат был крайне неутешительный. Чувство вины, обостренное похмельем, лишало Семена Галактионовича последних сил. Он уже не раз обещал жене: «Такое больше не повторится». И искренне в это верил. Как оно повторялось, Шерстобитов не знал. «Душа гуляет, – оправдывался он. – Погано ей, вот и кружит». – «У тебя дети растут, смотрят», – укоряла Наиля. Он со всем соглашался и какое-то время вел себя идеально, но потом вдруг срывался (не без удалой помощи отца Тимофея), и семейная жизнь вновь запиналась о знакомую кочку.

В то утро Какаранджес и Драго невольно сыграли роль молниеотвода. Учитель был им весьма признателен, хотя их судьба заботила его в последнюю очередь. Он продержал бы гостей до обеда и дольше, но они торопились.

Впечатление о себе Драго оставил самое лучшее, ибо Семена Галактионовича подбодрил словами: «Женщина. Что она понимает?», а Наиле шепнул: «Ты его не ругай. Видела, какой грустный. Переживает. Стыдно ему. Он тебя любит». С тем и простились.

– До свиданья! – крикнула из окошка бабка.

– По-цыгански – ащен Дэвлеса, – перевел Драго, и Наиля не сдержалась:

– Сау булыгыз[62].

Учитель вызвался проводить гостей до конца деревни. Там они расстались, но, когда шагов через двести Какаранджес обернулся назад, он увидел, что Шерстобитов до сих пор стоит у обочины и смотрит им вслед, очевидно не решаясь возвратиться домой.

– Адье, подкаблучина! – замахал рукой коротышка, уверенный в том, что учитель его не слышит.

И снова дорога вела их за руку!

Шагалось куражно – ведь судьба уже назначила встречу: двадцать пятого августа, у Одинокой Вдовы. Остальное – подробности, но какие! – и полынь! и ромашка! и васильки! перелески и косогоры! вылетающая из куста птица и молчаливый перегон облачков. Драго казалось, что у него выросли крылья. Он словно влюбился!