Формула всего

Глава седьмая

Покамест Дэвлэс на зибистраса, тэ скитынаспэ ласа[53].

В день отъезда рано поутру нужно было уложить в дорогу урдэн. Мама наказала мне следить за ней, чтобы потом я могла сама управляться с хозяйством Драго.

Я тысячу раз видела, как мама собирает наш прибор[54] в дорогу, но сегодня смотрела во все глаза, чтоб запомнить в точности место каждой вещи, и сборы впервые показались мне непростым делом. Мамочка же делала все легко, как песню вела.

А накануне вечером она устроила мне испытание. Призвала меня к себе после ужина и говорит:

– Закрой глаза и скажи, что тебе нужно собрать в урдэн.

– Посуду, корыта… э-э… – первыми пришли на память вещи, с которыми мне каждый день приходится иметь дело. – Э… Самовар!

– Все?

– Нет, не все. Перины, – подумала я. – Ведра.

– Все?

– Кажись, все.

– Открывай глаза.

Я глаза открыла, а вокруг добра-то, добра! Подушки в углу горой высятся, одеяла пуховые сугробами лежат, сундуки с одежей в урдэне сложены, люлька посередине шатра висит, Ползунок в ней смеется.

Даже зеркало я забыла, хотя это моя самая любимая вещь в шатре. А ведь есть еще столик, ящик с отцовскими инструментами, да и сам шатер куда-то сложить надо. А поросята! А куры!

А мама раз-два и собрала наше хозяйство.

Посуду завернула в тряпки и положила в самый низ телеги со стороны оглобель. Сзади сундуки поместили. На посуду – мешки, тряпки, одежду. Поверх пошли перины. Отцовский сундук с инструментами положили под перины спереди. На перины сзади положили подушки, зеркало, икону, столик, самовар, а сверху уже и сам шатер. После того как мама уложила урдэн, отец крепко перетянул его веревками.

У семьи Драго прибор небольшой и в урдэне осталось много места. Урдэном Христофоровых правил Буртя. Отец хотел дать ему в подмогу кого-нибудь из старших братьев – Йоно или Брэтьяно, да Буртя не согласился. Взял Мушин чюпны, положил в урдэн рядом с собой кию[55] и сам взялся за вожжи.

Обычно я иду пешком вместе со всеми, но в этот раз нужно было, чтобы кто-нибудь присматривал за маленьким, но взрослым Буртей и взрослым, но маленьким Мушей, а я вроде как немного принадлежу их семье.

Я села рядом с Буртей. Впереди урдэна должны сидеть муж с женой, и потому выглядели мы чудно. Маленький Буртя, рядом я, а на руках у меня Ползунок.

– Как думаешь, Буртя, будет Драго сравнивать меня со своей первой женой?

– Не будет, – даже не удивился вопросу Буртя. – Драго не любит о том вспоминать.

– Почему же?

– Его жену кабан сожрал.

– Как это… сожрал? – я чуть на землю не свалилась.

– Пошла она утром в лес за дровами и на кабана налетела. Только мокрое место осталось.

– Да ну?

– Ага.

– А давно это было?

– Уже лет шесть прошло. И Драго говорить об этом никому не разрешает.

– А ты откуда все это знаешь? Тебя, поди, тогда еще не было.

– Слышал, у нас в таборе говорили.

– А может, они врут. Бог на язык гирю не повесил, почему не соврать, коли верят.

– Может и врут, – согласился Буртя. – Хотел бы я сам знать наверняка.

Первым тронулся урдэн Графа, а следом за ним и весь табор, четырнадцать возов. Мы ехали за отцом, и перед нами бежали привязанные к его урдэну свиньи.

Я перелезла назад. Там, в углублении между перинами и подушками, лежал Муша. Он только меня и ждал.

– Воржа, ты колыбельную знаешь?

– Знаю.

– Спой, – попросил Муша и прикрыл глаза.

Я качала Ползунка и пела колыбельную песню, которую поют у нас сыновьям.

Ты будешь счастливым,Дорога твоя будет в песнях,В посвисте кнутовБудет дорога твоя.

Урдэн покачивался, как люлька. Муша улыбался, Ползунок уснул.

Глава восьмая

Ромэстэ дрома палал и ангил[56].

Ехали мы длиннющий день. Это только кажется, что ехать проще, чем идти, но на деле не так. Идти-то можно с Розой и Лолли, разговаривать, петь, смеяться, можно найти что-нибудь на дороге, а сидеть в урдэне скучно – смотри по сторонам и все. Ну или спи. А самое главное – ноги просто истомились, как хорошо было бы по горячей земле шагать!

Я все рубахи заштопала, все кости отсидела, все песни Муше по три раза перепела.

Кон авья притрадэя,Яда сыво кхинэя,Сарэ пэталэ розмардя,Тэрны чай палал гэйя,Сарэ пэталэ скэдэя,Тэрнэ чавэскэ отдэя[57].

Что Драго не найдет нас, я не беспокоюсь. По всему пути мы оставляли шпэры[58]. Они всем цыганам звезда путеводная, а если что – есть цыганская почта! Она любого к своим приведет!

Чем больше дорог, тем меньше бед. Почет и уважение тому, кто много путей знает. Но и выбрать дорогу нужно уметь. По проезжей-то ехать легко, а по тропинке безопасней получается. Граф знал каждый камешек, и шли мы без ненужных встреч и происшествий.

Около полудня на второй день пути наш урдэн внезапно остановился. Я подхватилась – что такое? Неужели неприятности начались – погоня какая или поломка? Смотрю и что вижу – дорогу табору преградили две серебристые полосы с поперечинами между ними. Полосы – железные, поперечины – деревянные. И тянулись они как река, и вправо, и влево, сколько глаз хватает.

– Что это?

– Не знаю, – почесал в затылке Буртя и слез на землю. – Я, Воржа, пойду посмотрю…

Мужчины собрались около полосок и совещались. Там были отец, Граф, Муравьед и Антрацит. Остальные не торопились подходить.

Мы эти места проезжали прошлым летом, и, клянусь, никакого железа не было. Как сейчас помню, что дождик шел, дорога раскисла, а Лолли упала в грязюку как раз тут, и было очень смешно. Все смеялись, а мне смеяться было нельзя, потому как Лолли бы обиделась. Помню еще, что река не скоро случилась, а дождь, как назло, сразу кончился, на Лолли грязь высохла, так она и шла. Вот.

– Граф сказал, что это граница, а я думаю, дорога это, – рассказал, вернувшись, Буртя.

– А почему из железа, если дорога?

– Прочнее.

– Так неудобно же по ней – растрясет на этих поперечинах, как на трухлявом коне! Нет, верно Граф говорит – граница это.

– Граница? Между чем и чем?

– Не знаю. Какая разница.

Подошла к нам Лолли, и Буртя рассказал ей про дорогу. Пошла новость дальше по табору, и спустя семь возов «дорога» в «дракона» превратилась. Последними ехали Рябчик с Корытихой, так оттуда послышался Корытихин визг: «Дракон!!!» Сначала мы испугались, а потом разобрались, откуда такое превращение. Вот так в таборе сплетни и распускаются – скажешь кому, что купила коня за пять золотых, а на пятом пересказе уже будет пять за золотой.

Двинулись мы вдоль железных линий. До ночи шли, а они никак не кончаются. Давно в сторону наша дорога ушла, попрощались мы с ней, но границу нарушать не стали, боязно.

На ночь остановились в поле, разожгли костер и устроились спать. Я осталась в урдэне с Буртей и больным Мушей. Я быстро уснула и даже успела увидеть начало сна. Будто Драго здесь, с нами, и я упросила его пойти по этим железным линиям, и пришли мы будто бы на небо. А на небе нас встретил Никола Чудотворец, и я спросила его о своей судьбе – ведь он для цыган свой брат, знает нашу судьбу. А Никола в одну сторону повернулся, в другую, потом руками взмахнул и как закричит мне в лицо: «Ту-у-у!!!»

У меня волосы дыбом встали, и я проснулась. Слышу – взаправду грохочет, стучит. А потом как заревет, дьявол! Ту-у-у-ууууууууу!!! И пуще нарастает! Кони бешено ржут, визг, плач. А потом послышался голос Корытихи, такой страшный, что я его сразу не признала. И слова она кричала жуткие:

– Смерть пришла, братья!!!

Вижу, кто мог бежать – побежал, другие рухнули на землю, дети забились под урдэны и все, как один, молятся. У меня от ужаса ноги отнялись, повалилась на перины как мертвая. Буртю крепко прижала к себе и чувствую, у него сердечко бьется часто-часто, как у зверька.

Ну вот и конец. На дороге родились, на дороге и помрем. Неужели так и сгинем все разом, будто не было нас? Матерь Божья, не оставь меня, цыганку бедную! Богородица, спаси и сохрани!!!

Лежу, смерти жду. Но дьявол ревет будто рядом, а я жива-живехонька. Как так? Почему?

Села я, глаза растопырила – вижу, из темноты, в клубах дыма, прямо по железным линиям несется невиданное. Много домиков один к одному, все равно как бусины на нитке. В окнах домиков сидят гаже – господа важные надутые чай пьют из серебряных кружек, а дальше ехали простые мужики да бабы. И видно – нисколько им не страшно. Они высовывались из окон и махали нам. Домики катились гладко, как по воде.

Первыми очнулись дети, вылезли из-под урдэнов и стали махать в ответ, кричать, прыгать.

– Я же говорил, что это дорога! – прокричал Буртя.

– Во чудеса! И правда дорога! – уже и старшие пришли в себя. И даже кони успокоились.

А домики все катились и катились, будто и не думали заканчиваться. Мы зачарованно провожали их взглядами.

– Вот это да, братья!

– А дыма сколько! Верно, банька у них там тоже есть!

– Не, дым этот не иначе как от колдовства. Колдун там едет!

– Такого страху натерпишься, пока ехать будешь – седой оттуда выйдешь!

– Как же оно едет-то, без лошадей, туда-сюда?

– Я слышал, есть повозки, которые без коней едут.

– А я слышал – ночью солнце видели!

– Поехать бы на таком! – вздохнул Перчик, когда последний домик скрылся из глаз и все стихло.

– Достойный цыган на лошади ездит, – поучительно сказал отец. – Никогда не поедет сам и не повезет свою семью на железяке, пока есть лошади!

Меня-то никто не спросил, что я думаю об этом, а я подумала, что отец никогда не разрешит мне так поехать, а Драго бы позволил. И сели бы мы с ним в такой домик и покатили бы странствовать.

Глава девятая

Вернодыр тропинкатыр, со чиб, нанэ[59].

Деревня Мыльново считалась зажиточной: есть и церковь, и школа. Самогонщиков – один дом, и те гонят первач на совесть. Никто пока не травился. Только поп в Мыльнове подкачал. Звали его отец Назарий. Характера он был скверного, потому что в сорок лет неженатый. Никто за ним не следил. Он, по крайней мере, так думал и чудил, как душа просила, пока слухи о его проказах не дошли до карачуртского архимандрита. Отец Назарий со всеми положенными епитимиями тут же был отослан в Галупшин скит, где с вином было строго, а из женщин – одни нарисованные Марии. Освободившееся место занял батюшка Тимофей. Прибыв с казенной оказией, он осмотрел церковь, познакомился со старостой, истопил баньку, а с утра пораньше пошел на охоту и добыл кабанчика. Вовка Силантьев, повстречавший попа на зиловских гатях, был ошарашен его вопросом: «А кто у вас, голубчик, на медведей ходит? Я бы с охотой дуэт составил! Только я ружей не признаю. Это нечестно. А вот рогатина!..» «Лихой священник!» – решили все. Попадья, та вообще перед мужем стелилась как половик и старалась упредить все его желания, прежде чем у «любимого Тимоши» в очередной раз возникнет идея испробовать, крепко ли держатся косы у нее на затылке. «Лютый да милый, – секретничала попадья с мельничихой. – И хорошо. Он лучше знает, как надо». В общем, к новому батюшке все долго присматривались, а потом полюбили.

Семен Шерстобитов, деревенский учитель, завернул к попу для знакомства одним из первых. Отец Тимофей как раз уплетал жареную свинину. Поразительным было не то, что батюшка кусал румяное мясо с ножа длиной с ослиное ухо, а то, что, согласно православному календарю, шел девятый день Великого поста и уж кто-кто, а священнослужитель должен был с ним считаться. Учитель задумался: «Странный поп», а отец Тимофей, ни капельки не смущаясь, пригласил разделить с ним трапезу.

– Больным и странствующим можно? – испытующе спросил Шерстобитов, кивнув на жаркое.

– Все ешь – только людей не ешь, – серьезно ответил отец Тимофей и достал из-под стола склянку с вонючим, но отменным самогоном. – По лампадочке?

Такой поп – самостоятельный и решительный – Шерстобитову понравился. Оба быстро прониклись другу к другу доверительным мужским интересом, и отныне светское образование в Мыльново шагало в одной упряжке с религиозной проповедью. Поп рассказывал в церкви, что Земля имеет форму шара, а учитель на уроках говорил, что без Бога человек – калека, но у каждого свой путь к вере. Иначе она ничего не стоит. Если бы Мыльново находилось поближе к столице, очаг вольнодумства ликвидировали бы на три счета, но в провинции на многое смотрят сквозь пальцы.

Драго и Какаранджес вошли в деревню перед закатом.

– Эй, кучерявый! Ты чего здесь ищешь? – обратился к путникам бородатый мордоворот, который, присев на крылечке, точил косу.

– Какой тут у вас шерстобитовский дом, не скажешь? – спросил цыган.

– Зачем тебе? Шерстобитов коней не держит, – бородач демонстративно наклонился к косе. Других комментариев от него не дождались.

Какаранджес краем глаза заметил, что хозяйка соседней избы, увидав чужаков, загнала детей за забор. «Плохая деревня, где цыган так боятся. Могут избить от страха», – рассудил коротышка.

Они двинулись дальше. У колодца Мыльново загибалось буквой «Г». Здесь их атаковал жирный белоперый гусак. Вытянув шею параллельно земле, он хотел с разбега щипануть коротышку, но тот ловко пнул его по оранжевому клюву, и гусак отскочил.

На учительский дом они напоролись методом тыка.

– Народ! – позвал Драго через калитку, но вместо народа навстречу им кинулся цепной пес. В окошке дернулась занавеска. Из глубин огорода показалась стройная девушка лет двадцати. У нее были красивые карие глаза, а губы – пухлые, темно-багровые; переспелая вишня и то бледнее! Любой, кто увидит, – сорвать захочет!

– Шерстобитов-учитель не здесь живет? – спросил цыган с самым учтивым видом.

«Красавчик… Повезло кому-то», – подумала девушка, а вслух сказала:

– Заходите.