Аль Капоне: Порядок вне закона

Бискотти «Аль Капоне»

3 чашки муки, 1 чашка сахара; 1/₂ чашки сливочного масла; 3 ч. л. пекарского порошка; 1/₂ ч. л. соли; 3 яйца; 60мл анисового ликёра.

Разогреть духовку до 180 °С. Взбить масло с сахаром. Добавить яйца по одному, как следует взбить.

Смешать все сухие ингредиенты и всыпать в получившуюся массу. Добавить анисовый ликёр и хорошо перемешать.

Разделить тесто на четыре части и выпекать на противне, слегка смазанном маслом, 35 минут.

Вынуть из духовки и выложить на разделочную доску. Порезать ломтями толщиной 11/₂ сантиметра. Ломти положить на противень и подсушить в слабо нагретой духовке, чтобы поджарились обе стороны. Охладить и подавать.

Чикаго

Учебный год закончился, и Мэй привезла Сонни в Чикаго. Они снова поселились на Прери-авеню; Аль же занимал свои апартаменты в отеле «Лексингтон». Трудовые будни гангстеров продолжались: рэкет, разборки, борьба за сферы влияния. Жизнь вовсе не замерла в ожидании суда, который должен был решить судьбу босса. Однажды вечером Джордж Джонсон и Аль Капоне оказались вместе на бегах: первый сидел на трибуне, никем не узнанный, а второй из частной ложи махал рукой рукоплескавшей ему толпе, пока оркестр играл в его честь. 30 июля 1931 года в десять утра они снова встретились — в суде.

Встрече предшествовал колоритный эпизод. Разведка донесла, что на Капоне готовится покушение. К слуху отнеслись вполне серьёзно: для убийцы нет ничего проще, чем спрятаться в плотной толпе, которая выстроилась вдоль улицы, дожидаясь прибытия «короля» в здание федерального суда. Поэтому Аль не поехал туда в своём лимузине, а взял такси и, едва машина прибыла на место, выбрался из неё и побежал к крыльцу, под защиту полицейских, не выпуская, впрочем, сигары изо рта. Телохранитель Фил д’Андреа прикрывал босса с тыла; левый карман его пиджака оттопыривал пистолет, и полицейские вполне могли арестовать его за ношение оружия, что в планы не входило. Фотограф, сумевший запечатлеть этот момент, уже мог считать, что день удался; однако это был не единственный сюрприз.

Репортёры заранее заготовили тексты о том, что Капоне, признавшего себя виновным, приговорили к двум с половиной годам тюрьмы и десятитысячному штрафу. Оставалось лишь услышать это собственными ушами и разойтись по домам. И тут судья Уилкерсон заявил, что суд на сделку не пойдёт. Пусть Капоне и заключил некий договор с Джонсоном, он, Уилкерсон, не из тех судей, что идут на поводу у прокурора. Капоне не может диктовать суду, какое наказание согласен принять. После этого Уилкерсон закрыл утреннее заседание, объявив, что слушание дела продолжится в два часа пополудни.

Защите пришлось в спешном порядке разрабатывать новую стратегию; судя по всему, злополучное письмо Мэттингли будет использовано как улика. У прокурора Джонсона дрожали и голос, и руки, когда он на возобновившемся заседании пояснял свою позицию судье: президент Гувер через Элмера Айри сообщил ему своё настоятельное пожелание избежать «случайностей» суда и поскорее покончить с этим делом (на носу президентские выборы 1932 года и Всемирная ярмарка в Чикаго 1933 года; будет лучше на это время засадить Капоне в тюрьму, избавив от него город). Но судья был непоколебим: он заслушает обе стороны и вынесет приговор. Тогда защита объявила, что Капоне отзывает признание своей вины и требует суда присяжных. Заседание назначили на 6 октября.

Капоне требовалось настроить общественность в свою пользу, поэтому он охотно раздавал интервью. Одним из журналистов, захотевших с ним поговорить, стал 33-летний Корнелиус Вандербильт IV — отпрыск известного рода американских миллионеров, лишённый наследства за то, что сделался газетным издателем. После развода в 1927 году он жил в небольшом городке Рино в штате Невада и пытался поправить финансовые дела, занимаясь литературной деятельностью.

О встрече с Капоне он договорился через своего секретаря-сицилийца и адвоката из Чикаго. Ему назначили время: 27 августа, в 11 часов. Приехав накануне назначенного дня, Вандербильт узнал из газет о похищении издателя Линча и о том, что чикагская полиция обратилась за помощью к Капоне. Позвонил адвокату, который вызвал его из Невады телеграммой, — Капоне на совещании со своими советниками и никого не принимает. «Вечером я купил ранний выпуск утренней газеты. В заголовках говорилось о возвращении Линча домой и о том, что Пэт Рош выдал ордер на арест Капоне. Намекалось, что Король знал слишком много о причинах внезапного похищения Линча[53]».

Вандербильт уже думал, что проездил напрасно, однако встреча с «Алем Брауном» всё же состоялась. «Мы сидели в просторном офисе в южно-восточном углу четвёртого этажа отеля “Лексингтон” на углу 22-й улицы и Мичиган-авеню, в Чикаго. Было позже 16.00. Это был четверг 27 августа».

В записи этого разговора Вандербильт предоставляет слово Капоне, позволяя ему рассуждать на разные темы, перескакивая с одной на другую, и лишь удивляется, что того как будто совсем не занимает предстоящий суд, на котором решится его судьба. Имеет смысл широко процитировать эту явно не отредактированную запись, чтобы составить себе представление о манере речи Аля и его образе мыслей.

«Он вытянулся в удобном кресле (за длинным и широким тиковым столом) и в семнадцатый раз зажёг свою изжёванную сигару Тампа. Мы говорили уже больше часа.

“Это будет ужасная зима. Нашим ребятам надо открыть свои бумажники и держать их раскрытыми, если мы хотим, чтобы кто-то из нас остался в живых. Мы не можем ждать конгресс, господина Гувера или кого-то ещё. Мы должны набивать чем-то брюхо и согревать своё тело. (Речь идёт о бесплатных столовых. В конце интервью Капоне упомянул, что этой зимой кормил в Чикаго «пятьсот тридцать человек в день», — то ли скромничал, то ли действительно не знал реальное число посетителей. — Е. Г.)

Знаете ли вы, сэр, что Америка стоит на грани величайшего социального возмущения? Большевизм стучится в наши двери. Мы не можем позволить ему войти. Мы должны организоваться против него, встать плечом к плечу и крепко держаться. Нам нужны средства для борьбы с голодом.

Мы должны сохранить Америку единой, безопасной и неиспорченной. Если машины забирают работу у рабочего, ему требуется найти себе другое занятие. Возможно, он вернётся к земле. Но мы должны позаботиться о нём в период перемен. Мы должны держать его подальше от красной литературы, красных уловок; мы должны видеть, что его ум остаётся здравым. Потому что, где бы он ни родился, теперь он американец”.

На улице мальчишки-газетчики выкрикивали: “Экстренный выпуск”. “Аль Браун” встал, подошёл к шкафу, вынул бинокль и прочитал заголовки: “Пэт Рош уверен, что скоро посадит Капоне под арест”. Он широко улыбнулся:

“Пэт — отличный парень, только ему нравится видеть своё имя в заголовках слишком часто.

Мне кажется, что я такой же, как вы, мистер Вандербильт: толпа чаще клянёт меня за то, чего я никогда не делал, чем хвалит за то добро, что я делаю.

Газетчики не дают мне спуску. Такое впечатление, будто я виноват в каждом преступлении, совершаемом в этой стране. Вы подумаете, что у меня была неограниченная власть и пухлый бумажник. Что ж, у меня действительно была власть: но сберкнижка страдает от нынешних тяжёлых времён, как и всё остальное.

Я плачу стольким же людям, как всегда, но прибыль сократилась. Вы, верно, удивились бы, если бы узнали, о каких парнях мне приходится заботиться”.

Я мог бы ответить, что не удивился бы ничему, но не стал. Аль Капоне не принадлежит к обычному типу гангстера, который поднялся на вершину. Он способный организатор и политик. В 32 года он стоит во главе самой отлаженной машины, какая только была в этой стране. Он обладает таким же могуществом в Чикаго, как любой босс Таммани когда-либо в Нью-Йорке. Чтобы делать множество вещей, которые он обязан делать ежедневно, он раздаёт жалованья свыше двухсот тысяч долларов в неделю.

Когда я пишу эти строки, машина Капоне ещё не потерпела поражение[54]. Как смог столь молодой человек удержать такую организацию, какую он построил? Я спросил его об этом. Он ответил не задумываясь:

— У людей нынче нет уважения ни к чему. Раньше мы возводили добродетель, честь, правду и закон на пьедестал. Наших детей воспитывали в уважении к вещам. Война закончилась. У нас было почти двадцать лет, чтобы набраться сил, и посмотрите, во что мы превратили нашу жизнь!

Законодатели времён войны приняли 18-ю поправку. Сегодня в распивочных пьют больше людей, чем приходило во все салуны Америки за пять лет до 1917 года. Вот их ответ на уважение к закону. И всё же многие из этих людей неплохие. Вы же не называете их преступниками, хотя технически они ими являются.

В массах нарастает чувство, что во множестве наших бед повинен “сухой закон”. Но растёт и число нарушителей закона. Шестнадцать лет назад я приехал в Чикаго с сорока долларами в кармане. Три года спустя я женился. Теперь моему сыну двенадцать. Я всё ещё женат и люблю свою жену. Нам надо было на что-то жить. Тогда я был моложе и думал, что мне нужно больше. Я не верил в запреты для людей, желающих получить то, чего они хотят. Я считал, что “сухой закон” несправедливый, и по-прежнему так считаю.

Так что я естественным образом дошёл до рэкета. И думаю, что буду им заниматься, пока закон не отменят.

— Так вы считаете, что его отменят?

— Конечно, — быстро ответил он. — И когда это случится, мне не повезёт, если я не сумею наладить бизнес в другой области. Видите ли, мистер Вандербильт, “сухой закон” составляет менее 35 процентов моего дохода».

Как раз тогда Капоне осуществил свой давний план — подмять под себя молочную промышленность. Началось всё якобы с того, что один из членов его семьи заработал расстройство желудка из-за несвежего молока. Капоне провёл через городской совет Чикаго закон, требовавший проставлять на молочных бутылках дату изготовления, «чтобы матери не травили своих детей просроченным товаром», и запрещавший продавать в городе молоко ниже категории «А». Цель благая. При этом «капониты» уже завладели оборудованием для такой маркировки. Закон упростил им задачу по приобретению молочной компании «Медоумур дейриз» (говорят, что она была куплена за 50 тысяч долларов, полученных в качестве выкупа за похищенного председателя профсоюза молочников; Капоне подарил её своему адвокату Уильяму Парилло[55]) и захвату главенствующих позиций на молочном рынке в Чикаго.

В те времена молоко приносили на дом члены профсоюза молочников, контролировавшего систему доставки. Поскольку холодильников не было, использовали только молоко местного производства. «Медоумур дейриз», начавшая работу в июле 1931 года, стала ввозить более дешёвое молоко из Висконсина — по девять центов за кварту (0,95 литра) вместо одиннадцати, разливать его по бутылкам и доставлять на своих грузовиках, обходясь без посредничества профсоюза. Эту схему разработал Ральф Капоне; его внучка даже утверждает, что кличку Ботлс (Бутылки) он получил именно тогда, борясь за «здоровое питание». На самом деле «Медоумур» должна была помочь Капоне нарушить монополию молочного картеля. Профсоюз пытался сопротивляться; начались «молочные войны», о которых пишет в своих воспоминаниях Фред Пассенте — бывший полицейский, сотрудничавший с мафией. Так, в мае 1932 года конкуренты взорвали «Медоумур», но это не помешало ей продолжить работу. Победа осталась за гангстерами, на стороне которых были физическая сила и технические возможности.

Журналист Квитни Джонатан в своей книге «Порочные круги: мафия на рынке» (1981) проследил «молочный след» банды Капоне вплоть до нью-йоркских пиццерий, которые обязали использовать сыр от висконсинских поставщиков компании «Медоумур». Заведениям, ещё следовавшим дедовским рецептам, вывезенным из Неаполя, разрешали делать собственную моцареллу, но при условии, что они не будут продавать её внарезку. Выставленное в витрине предупреждение «Внарезку не продаём» означало, что пиццерия соблюдает правила мафии и бомбить её не надо.

Вернёмся к интервью Капоне.

«Следующее его заявление прозвучало как гром среди ясного неба.

“Я считаю, что мистер Гувер мог бы намекнуть в своём декабрьском послании конгрессу, чтобы законодатели повысили процент содержания алкоголя в спиртных напитках. Это был бы лучший козырь для повторного выдвижения. Кстати, вы знаете, что он всегда называл ‘закон Волстеда’ ‘благородным экспериментом’?

Со временем, впрочем, люди даже этого не смогут терпеть. Они потребуют снова выпивать нормально, и если они окажут достаточное давление, они победят Лигу против салунов и промышленников, которые жиреют и богатеют за счёт жажды.

Закон отменят. Больше не будет надобности таиться. Меня избавят от огромных платежей. Но пока этот закон действует и остаются люди, которые продолжат нарушать закон, должно быть место для таких людей, как я, которым выпало поддерживать канал открытым.

Люди, которые ничего не уважают, боятся страха. А потому я построил свою организацию именно на страхе. Только поймите меня правильно, пожалуйста. Те, кто работает со мной, ничего не боятся. Те, кто работают на меня, сохраняют верность — не столько из-за платы, сколько потому, что они знают, чем кончится дело, если они нарушат верность.

Правительство Соединённых штатов заносит над правонарушителем дрожащую дубинку и говорит ему, что он сядет в тюрьму, если нарушит закон. Нарушители смеются и нанимают хороших адвокатов. Только горстка самых невезучих идёт отсиживать. Но в целом люди боятся тюрьмы не больше, чем я Пэта Роша. То, что люди знают о них, их веселит. Им нравится смеяться над ними и сочинять анекдоты. Когда устраивают рейд против кабака, несколько людей бьются в истерике, но в целом масса веселится. С другой стороны, есть ли среди ваших знакомых хоть кто-нибудь, кому было бы смешно, если бы он опасался, что его прокатят на машине?”

Знал ли я? На этот вопрос я мог ответить, и быстро.

На стене за спиной у Короля — портрет Линкольна в дешёвой раме. Казалось, он добродушно улыбается. На королевском столе — бронзовое пресс-папье в виде статуи Великого Освободителя из мемориала Линкольна. Рядом на стене — печатный текст Геттисбергской речи[56]. Видно, что Капоне восхищается Линкольном больше любого другого американца.

Я спросил его, что он думает о выборах 1932 года.

“Демократы ворвутся на волне рекордного голосования. Массы будут думать, что таким образом избавятся от Депрессии. Я очень мало знаю о мировых финансах, но не думаю, что Депрессии сразу придёт конец. Я думаю, это займёт больше времени. Ряд обстоятельств принесёт облегчение, если мы не позволим красным попытаться принести его раньше.

Больше всего шансов у Оуэна Янга[57], по моим скромным предположениям. Он отличный парень, и им стоит дать ему дорогу. Если победит не он, то Рузвельт, и я думаю, что Рузвельту хватит ума сделать Янга своим министром финансов. Рузвельт — хороший парень, но я боюсь, здоровья он некрепкого, а лидеру нужно здоровье”.

Наивность Капоне была очаровательна. Он вовсе не выделывался, и я уверен, что он не старался произвести на меня хорошее впечатление».

Разговор продолжался в том же духе довольно долго, до заката солнца.

«“Издатель-мошенник и банкир побуждали обанкротившихся вкладчиков, которым платили тридцать центов с доллара, положить их деньги в банк другого их друга. Многие так и сделали, а два месяца спустя банк тоже рухнул, как карточный домик. И что, эти банкиры сели в тюрьму? Нет, сэр. Они — одни из самых почтенных граждан во Флориде. Они так же дурны, как мошенники-политики! Мне ли их не знать? Я довольно долго кормил их и одевал”...»

От обсуждения банковских махинаций Капоне перешёл к социальным вопросам и внешней политике: «Когда “сухой закон” отменят, меньше будет желание контролировать рождаемость. Без контроля над рождаемостью Америка может стать такой же крепкой, как Италия. С американским Муссолини она бы завоевала мир». В отношении себя самого он был полон уверенности: «У нас котелок варит. Нам нравится, когда нам всё сходит с рук. И если мы не сможем зарабатывать на жизнь каким-нибудь честным ремеслом, мы всё равно заработаем на неё».

Капоне простился с Вандербильтом, выразив уверенность, что они оба патриоты.

Других журналистов, встречавшихся с Капоне, главным образом интересовало, не страшно ли ему. «Если бы я сказал вам, что не волнуюсь, это было бы неправдой», — признался он «Чикаго геральд энд экзаминер». «А кто бы на моём месте не волновался?» — передавала его слова «Нью-Йорк тайме» 7 октября, на второй день судебного процесса.

Очернительская кампания в прессе, возглавляемая «Чикаго трибюн», принесла свои плоды: когда за несколько дней до суда Капоне появился на футбольном матче студенческих команд Северо-Западного университета и Небраски, его освистали. «Ты здесь не нужен, — писала по этому поводу «Нью-Йорк тайме» 3 октября. — Тебе ничего с рук не сойдёт, а восхищается тобой только горстка идиотов, которые ничего не решают».

Но Капоне не был агнцем, послушно идущим на заклание. Адвокаты адвокатами, а свои меры принять необходимо. Незадолго до первого судебного заседания в «Лексингтон» доставили для беседы некоторых ключевых свидетелей со стороны обвинения. Параллельно поработали и с членами коллегии присяжных: показали кому пряник, а кому и кнут. Наконец, агент Фрэнк Уилсон получил от своего человека в банде Капоне предупреждение, что его замышляют убить вместе с судьёй Джорджем Джонсоном.

Этим своим человеком был 38-летний Майкл Малоун, который представился гангстерам Майком Лепито из Филадельфии. Несмотря на ирландское происхождение, внешне он был типичный «даго», к тому же, родившись и проведя детство в Нью-Джерси, владел бандитским жаргоном, а ещё мог объясняться на идише, итальянском и греческом. Малоуна обеспечили тщательно продуманной легендой и одели по гангстерской моде в магазинах Филадельфии (счета оплатила «Тайная шестёрка»); для пущей достоверности он переписывался с «корешами» из того же города. В Чикаго он пришёл в отель «Лексингтон», завязал знакомство со «стражей», дежурившей в холле, сказал, что он в бегах, за игрой в карты умело выдал несколько скупых подробностей, намекнул, что согласился бы на любую работёнку, лишь бы перекантоваться, и понемногу вошёл в доверие. У него был пронзительный взгляд и особый прищур — как у кота.

Малоун воевал в Первую мировую, женился, а после смерти ребёнка развёлся; возможно, эта череда личных трагедий и подтолкнула его к вступлению в ряды секретных агентов: он решил, что ему больше нечего терять. Прежде чем внедриться к Капоне, он уже поработал в деле Сакко и Ванцетти, наделавшем много шума в середине двадцатых годов[58]. Уилсон позже назовёт его «величайшим агентом, работавшим под прикрытием, за всю историю правоохранительных органов». В переписке с Айри он называл Малоуна Патриком О’Рурком, чтобы даже случайно его не выдать. Признавая заслуги агента и не споря с тем, что он подвергался риску, один из биографов Капоне, Роберт Шонберг, всё же считает, что степень риска была сильно преувеличена: его вряд ли убили бы — зачем лишний раз привлекать к себе внимание полиции в такой момент? «Майк Лепито» не был допущен в ближний круг и не мог увидеть или услышать ничего такого, что сам Капоне не пожелал бы ему сообщить. Шонберг даже предполагает, что Капоне знал, что Лепито — «засланный казачок», и специально использовал его как информационный канал. В таком случае слух о замышляющемся покушении на Уилсона мог быть запущен с целью устрашения. Однако версия о сверхпроницательности Капоне выглядит не слишком убедительно, поскольку связь с Уилсоном Малоун держал через Эдди О’Хару, сумевшего не только выжить, но даже не попасть под подозрение. Если Капоне всё знал и про «ловкача Эдди», но ничего не предпринял, это какая-то психологическая загадка. Скорее всего, не знал.

Между тем О’Хара за две недели до суда сообщил Уилсону, что адвокаты Капоне раздобыли список присяжных (разведка и у гангстеров работала неплохо). Уилсон не поверил и попросил назвать хотя бы пару имён из этого списка. Согласно процедуре, судья и его помощники должны были отобрать из шести десятков кандидатов в присяжные 39 человек, а из них — 12. Больше всего шансов попасть в коллегию присяжных было у кандидатов под номерами с 30-го по 39-й, поскольку им уже доводилось исполнять эти обязанности. Именно они и согласились принять деньги от Капоне, именно их имена и назвал О’Хара. Уилсон немедленно рассказал об этом судье Уилкерсону, который тогда ещё не получил список кандидатов. Как только этот документ был доставлен, Уилкерсон сравнил его со списком О’Хары: имена под номерами с 30-го по 39-й совпали. Судья не проронил ни слова, так что даже Уилсон и Джонсон не знали, что он намерен предпринять.

Настало утро 6 октября. Возле здания, где располагались федеральный суд и почтамт, собралась толпа, за которой присматривали конные полицейские. Отель «Лексингтон» находился в трёх километрах; чтобы на автомобиле добраться оттуда в суд, Капоне потребовалось несколько минут. Обычная сцена появления знаменитости: женщины-служащие покинули свои рабочие места, чтобы взглянуть на Капоне хоть одним глазком; самые дерзкие и пронырливые продирались сквозь толпу и охрану, умоляя об автографе. Но Аль всем отказывал: он уже наподписывал бумажек, и ничего хорошего из этого не вышло. Одним из зрителей в зале суда был актёр Эдвард Робинсон, ставший кинозвездой после фильма «Маленький цезарь», вышедшего на экраны 9 января 1931 года, в котором он сыграл гангстера Рико Банделло. С тех пор Робинсон снялся ещё в двух гангстерских картинах и теперь готовился к новой роли в фильме «Наёмный убийца». Робинсон сам признавался, что на экране пытается подражать Капоне; разве мог он упустить шанс увидеть своего героя вблизи?

Капоне был раскован, элегантен, улыбчив. Тёмный костюм, галстук в полоску, высокий лоб с залысинами, женственный изгиб ярких сочных губ..." Но улыбка сползла с его лица, когда Уилкерсон объявил о небольшой задержке: он обменяется присяжными с другим судьёй, который в это же время рассматривает дело о разводе. Все труды пошли насмарку! Плохой знак...

Двенадцать человек, которым предстояло решить, виновен ли Капоне в неуплате налогов, были сплошь англосаксонские протестанты, небогатые работяги из глубокой провинции, уже в летах: Нат Браун, 64-летний пенсионер из Сент-Чарлза; Бэрр Дьюган, 54-летний фермер из Клэра; Уильям Хинрикс, 52-летний инженер из Торнтона; Джордж Ларсен, 41-летний модельщик из Торнтона; А. Мэтер, 65-летний сельский лавочник из Прери-Вью; Уильям Маккормик, 58-летний приёмщик из Мэйвуда; Майкл Мерчант, тридцатилетний риелтор из Уокигана; Артур Прочно, 49-летний страховой агент из Эдисон-Парка; Э. Смарт, 43-летний маляр из Либертивилла; Джон Уолтер, 54-летний референт из Йорквилла; Луис Уилдинг, 62-летний маляр из Уилмингтона; Луис Вулфершейм, 64-летний пенсионер из Чикаго.

Адвокат Капоне Майкл Ахерн немедленно заявил протест: это всё профессиональные присяжные, в последнее время неоднократно принимавшие участие в судебных процессах; данное обстоятельство может настроить их против подсудимого, а потому следует распустить коллегию и набрать новую, которая в большей степени представляла бы городскую общественность. В самом деле, четверо из двенадцати состояли в федеральном Большом жюри, которое слушало дело о неуплате налогов Ральфом Капоне и признало его виновным; ещё один входил в Большое жюри, расследовавшее нарушения «сухого закона» Алем Капоне; прочие не скрывали своего участия в процессах, окончившихся вынесением обвинительных приговоров. Судья протест отклонил. Как напишет по этому поводу «Чикаго трибюн», Капоне должны судить не ему подобные, а «люди, отражающие мнение села, чьи умы сформировались в тишине полей и в атмосфере придорожных посёлков».

Чтобы и этих присяжных не подкупили или не оказали на них давление, «сельских джентльменов, одетых просто и довольно неряшливо» (как выразился корреспондент «Нью-Йорк тайме» Мейер Бергер), поселили по распоряжению судьи в ближайшем отеле и снабдили охраной, которая каждый день сопровождала их в суд и обратно, в том числе на обед; по ночам возле их номеров дежурили часовые. Контакты с гостиничной прислугой были сведены к минимуму. Присяжным не позволяли пользоваться телефоном, а письма, которые они писали или получали, перлюстрировались. В их номерах не было радио, а газеты им разрешали читать только после изъятия всего, что имело отношение к суду над Капоне.

По-настояшему суд начался 7 октября. Прокурор Джонсон присутствовал на всех заседаниях, но сидел в зале, давая действовать своим помощникам, самым надёжным из которых был Дуайт Грин. За столом защиты сидели Майкл Ахерн и сильно нервничавший Альберт Финк, присоединившийся к нему в последний момент: постоянный защитник Аля Томас Нэш почему-то не явился, и причины его отсутствия неясны до сих пор.

Новости с судебных заседаний газеты помещали на первую полосу — по соседству с сообщениями о новом громком происшествии.

Фрэнк Макэрлейн, один из «врагов государства», ещё летом окончательно сошёл с ума от пьянства. 6 июня он вломился в дом к своей сестре, избил её, а несколько часов спустя полиция обнаружила его на одном из перекрёстков — он расстреливал воображаемых врагов из двух настоящих автоматов. За все эти подвиги (нарушение общественного порядка в пьяном виде, ношение оружия, стрельба из огнестрельного оружия, вождение автомобиля с поддельными номерами и избиение сестры) он отделался штрафом в 225 долларов. А 8 октября в Саут-Сайде нашли застреленными, в салоне автомобиля, жену Макэрлейна Эльфриду и двух её овчарок. То, что это дело рук Фрэнка, было ясно всем: супруги и раньше ссорились, просто на сей раз победителем вышел муж. Устав от того, что жена его пилит, а собаки лают, он «унял» всех троих. Уголовное дело заводить не стали, а «товарищи по работе» собрали для Макэрлейна «пенсионный фонд» в несколько сотен долларов, чтобы избавиться от убийцы с поехавшей крышей. Его поселили в комфортабельном плавучем доме на реке Иллинойс под Бёрдстауном. (Там он и умрёт от пневмонии в 38 лет — ровно через год после убийства жены).

А суд над Капоне продолжался. Обвинение вызвало более шестидесяти свидетелей, которым платили по полтора доллара в день плюс пять центов за каждую милю пути. Среди них были банковские служащие, приказчики из магазинов, разносчики, ювелиры, мясники, садовники, торговцы автомобилями, гостиничные портье, телефонистки и сотрудники компаний, занимающихся денежными переводами. Правда, многие не приехали. Зато Фрицу Гордону, бывшему юристу Капоне, который в своё время гордился фото с ним, сделанным на Кубе, оказалось незатруднительно прокатиться из Майами в Чикаго, чтобы дать показания против бывшего клиента. Две девушки — Флоренс Петерсон и Люсиль Кашелл, телеграфные служащие — тоже приехали из Флориды, чтобы рассказать, какие крупные суммы переводили самому Капоне и его людям в Майами. Но, конечно, гвоздём программы стал допрос Шамвея и Райза 9 октября:

«Гроссман (помощник прокурора): Вы были кассиром в игорном доме “Подземка” по адресу Сисеро, Западная 22-я улица, дом 4738, в 1927 году?

Райз: Да.

Гроссман: Кто им управлял?

Райз: Пит Пенович.

Гроссман: Вы когда-нибудь видели там подсудимого Альфонса Капоне?

Райз: Нет.

Гроссман: Вы работали где-нибудь ещё в том же году?

Райз: Да, мы работали в “Корабле”, в начале года и потом в сентябре.

Гроссман: А там вы видели подсудимого?

Райз: Да, сэр.

Гроссман: Что он там делал?

Райз: Он был в телетайпной и разговаривал с Джейком Гузиком.

Гроссман: Видели ли вы его в заведении, где вы работали, известном как “Радио”?

Райз: Да, я записывал ставки за стойкой. Капоне прошёл мимо и сказал: “Привет, Райз”. Я ответил: “Здорово, Аль”.

Гроссман: Что вы делали с прибылью от заведений, где работали?

Райз: Я покупал на эти деньги чеки, а потом передавал их Бобби Бартону (шофёру Гузика. — Е. Г)..

Гроссман: Какова была общая сумма прибыли за 1927 год?

Райз: Точно не помню, около 150 тысяч долларов.

Гроссман: Кто был управляющим “Кораблём”?

Райз: Джимми Моун, пока мы не переехали в “Подземку”. Потом Ральф Браун — Ральф Капоне — пришёл и представил Пита Пеновича. “Он теперь главный”, — сказал Ральф. <...>

Гроссман: Я покажу вам чек из банка “Пинкерт” в Сисеро. Расскажите нам об этом чеке.

Райз (рассмотрев чек): Я купил его за наличные, полученные в виде прибыли от дома, и передал Бобби Бартону.

Гроссман: Я показываю вам 43 чека. Расскажите нам о них.

Райз: Они представляли собой прибыль свыше пачки в десять тысяч долларов, которую мы всегда держали при себе, и сверх всех расходов, которые мы выплатили. Я купил эти чеки и дал их Бобби Бартону...

Гроссман: Сказал ли вам Гузик что-нибудь по поводу их передачи?

(Представитель защиты Финк заявляет протест).

Судья: Существуют доказательства того, что Гузик характеризовался подсудимым как его секретарь по финансам.

Райз: Гузик сказал, чтобы я не давал денег никому, кроме его самого или человека, которого он за ними пришлёт, даже Алю или Питу Пеновичу.

(Гроссман предлагает приобщить 43 чека к уликам, адвокат Ахерн возражает).

Судья: Существуют свидетельства того, что подсудимый намеренно не открывал банковский счёт и не вёл записей своих сделок, чтобы не допустить утечки информации о его доходах. Подсудимый окружил себя каменной стеной, и правительство должно полагаться на стечение обстоятельств.

Ахерн: Это всего лишь допущение, причём очень слабое. Все эти “Привет, Аль” — “Привет, Райз”. Тут все газетчики называют меня Майк, а я вряд ли смогу хоть одного из них назвать по имени. И эти слова о том, что Гузик был его секретарём по финансам. Для подсудимого это всего лишь способ сказать им, что это не их дело. Он мог бы с тем же успехом назвать его своим личным секретарём.

Судья: В показаниях свидетеля он назван его секретарём по финансам. Ваше возражение не принято.

(Гроссман зачитывает чеки для протокола. Они были подписаны Дж. Данбаром (другое имя Фреда Райза) и положены в Первый национальный банк Сисеро на счёт клуба собаководов “Ларами”. Общая сумма — 177500 долларов за 1927 год и 24 800 долларов за 1928год.)».

Иногда, поймав знаменитый взгляд Капоне, свидетели начинали путаться. Кроме того, рядом с боссом сидел Фил д’Андреа с кобурой под мышкой. 10 октября после заседания его всё-таки арестовали за ношение оружия, судили и приговорили к шести месяцам тюрьмы. Теперь Аль мог рассчитывать только на своих адвокатов, а они, мягко говоря, оказались не на высоте.

Например, в показаниях преподобного Генри Гувера, участвовавшего в нескольких полицейских рейдах на непотребные заведения, даже сидевшие в зале журналисты услышали противоречия, которые можно было бы трактовать в пользу Капоне; но адвокаты и ухом не повели. Вот выдержки из протокола этого допроса:

«Грин: Когда вы впервые его (Капоне. — Е. Г.) увидели?

Гувер: В субботу днём, в мае 1925 года, на Западной 22-й улице, дом 4818. Это было игорное заведение. <...> Я увидел его в первый раз, когда он поднялся по лестнице в холл и скрылся в задней комнате.

Грин: Сказал ли что-нибудь подсудимый, войдя в холл?

Гувер: Да, он сказал: “Это последний рейд, который вы устроили”.

Грин: Вы видели его после этого?

Гувер: Да, я последовал за ним в заднюю комнату. Когда я увидел его, он вынимал деньги из сейфа и распихивал по карманам.

Грин: Вы говорили с подсудимым в тот раз?

Гувер: Да, я спросил лейтенанта Дэвидсона: “Кто этот человек?”, а мистер Капоне поднял голову и ответил: “Я Аль Браун, с вас этого довольно”. Я сказал: “О, я так и думал, что это кто-то в этом роде, могущественнее президента Соединённых Штатов”. <...>

Грин: Видели ли вы подсудимого позже в тот же день в этом заведении?

Гувер: Да.

Грин: Он что-нибудь сказал?

Гувер: Он сказал: “Преподобный, разве мы с вами не можем заключить договор?” Я спросил его, что он имеет в виду, и он ответил: “Если вы не будете трогать меня в Сисеро, я уйду из Стикни”. Я сказал: “Мистер Капоне, единственный договор, который мы с вами можем заключить, — вы должны повиноваться закону или убраться из западных пригородов”.

Грин: Как выглядел подсудимый, когда вы впервые его увидели?

Гувер: Он был одет так, будто только что встал с постели, в пижамной рубашке и костюме. Он был небрит.

Грин: Подсудимый ссылался на какое-то конкретное место в Стикни?

Гувер: Нет, но мне было совершенно ясно, что он намекает на рейд на “Гарлем Инн”.

Судья: Где производились рейды в Стикни?

Гувер: На “Гарлем Инн”, публичный дом и другие места».

Заспанный Капоне у всех на глазах распихивает деньги по карманам пижамы? Он что, жил прямо там? Но Гувера попросили описать помещение; судя по его словам, оно было нежилым. Гувер видит Аля в первый раз, не знает, кто он, слышит фальшивое имя и тотчас угадывает настоящее, а Капоне словно бы хорошо его знает и держит за важную птицу, раз предлагает заключить договор? И откуда взялась эта ассоциация между Капоне и «Гарлем Инн»?

Защита не стала задавать вопросы свидетелю, не желая попусту тратить время: с момента тех рейдов прошло пять лет, срок давности уже истёк. Это знали судья, прокурор, его помощники, адвокаты — но не присяжные! Ахерн и Финк могли бы сразу заявить отвод свидетелю, но почему-то этого не сделали. А судья предоставил ему возможность говорить о делах давно минувших дней, чтобы вызвать у присяжных соответствующее отношение к подсудимому.

Свой главный козырь обвинение выложило 10 октября. Сначала были предъявлены доказательства того, что подсудимый пытался скрыть своё имущество от ареста: начиная с 6 июля он предпринимал попытки продать дом на Палм-Айленде со всем содержимым, две яхты и автомобиль марки «макфарлан», сообщив одной риелторской конторе из Майами-Бич, что отдаст всё за 150 тысяч долларов наличными. Выступая на суде, агент Уилсон предъявил Капоне уведомление, что правительство оценило его имущество за период с 1926 по 1929 год в 137 328 долларов 16 центов, и если тот вовремя не заплатит положенную сумму, местная налоговая служба примет меры, то есть арестует и продаст имущество, чтобы из вырученных денег покрыть задолженность по налогам. Тут и явилось на свет письмо Мэттингли о доходах «налогоплательщика». Защита немедленно заявила протест, но судья его отклонил. Ахерн не сдавался: это письмо нельзя использовать как улику против его клиента на суде, поскольку оно было составлено как раз во избежание суда и связанных с ним хлопот, чтобы напрямую уладить дело между налогоплательщиком и государством.

Финк вскочил, но вместо того чтобы поддержать коллегу и развить его мысль, оборвал его и заявил, что Мэттингли вообще не имел права подавать такое письмо даже ради избавления Капоне от уголовного преследования — с ума он, что ли, сошёл? Мэттингли перешёл все границы, он должен был защищать своего клиента, а не предоставлять доказательство его незаконных действий; пусть явится сюда и объяснит, с какого перепугу он это написал! Ахерн попытался исправить положение, но сделал только хуже, заметив, что любой гражданин, а не только Аль Капоне, хотел бы скрыть свои доходы, чтобы не платить налоги. Он пошёл ещё дальше и сравнил действия своего клиента с Бостонским чаепитием[59]: американцы устроили революцию, чтобы не платить налоги! Судья Уилкерсон перебил его: неужели он вправду считает, что этот судебный процесс подобен событиям, подвигшим жителей американских колоний на борьбу за независимость от Англии? На это Ахерн совсем уж глупо ответил: «Нет, я не знаю, что это». В итоге письмо Мэттингли зачитали присяжным.

Спектакль развивался по всем законам драматургии, напряжение росло. 12 октября допрашивали свидетеля Паркера Хендерсона.

Перед тем как приступить к допросу, Дуайт Грин зачитал стенограмму допроса Капоне от 14 февраля 1929 года, подчеркнув, что ответы окружному поверенному Тейлору подсудимый давал под присягой:

«— Под каким именем вы зарегистрировались?

— Под своим.

— Вы не использовали имя А. Коста?

— Нет.

— Вы получали деньги, направленные вам на имя А. Косты; вы посылали Паркера Хендерсона в отделение “Вестерн Юнион”, чтобы получить их?

— Нет.

— Так Хендерсон никогда не получал за вас деньги?

— Ну, получал, когда я купил дом.

— Вы оставляли деньги у Хендерсона, от тысячи до пяти тысяч долларов за раз, верно?

— Я не помню. <...>

— Чем вы занимаетесь?

— Я игрок, играю на бегах.

— Кроме бегов, вы ведь ещё бутлегер?

— Нет, я никогда не был бутлегером.

— И вы не знаете никого, кто посылал вам деньги на имя А. Коста?

— Нет.

— Но вы получали деньги из Чикаго?

— Правильно, все деньги поступали из Чикаго от моего игорного бизнеса».

И вот теперь на те же вопросы отвечал Хендерсон.

«Хендерсон: Однажды днём мистер Капоне позвал меня к себе в номер и сказал, что ему пришли деньги в “Вестерн Юнион” на имя Коста, и попросил меня отвезти Соррелло в “Вестерн Юнион” и получить за него деньги.

(Грин показывает Хендерсону перевод на 1500 долларов через “Вестерн Юнион”, выданный Альберту Косте в Майами, 14января 1928 года).

Грин: Знаете ли вы, кто подписал имя Альберт Коста на обороте этого чека?

Хендерсон: Я подписался Альберт Коста на обороте этого чека, но попытался изменить почерк...»

Хендерсону пришлось отдуваться по полной программе — не только за помощь в приобретении летнего дома и оформлении его на Мэй Капоне, но и за содействие в покупке оружия. Кроме того, публике продемонстрировали фотографию пресловутой бриллиантовой пряжки, полученной Хендерсоном в подарок от Капоне, уточнив, что каждая такая пряжка стоит примерно 275 долларов[60] (а их было около трёх десятков, то есть в общей сложности они обошлись примерно в 13 тысяч долларов). В 1926 году Капоне за один вечер в отеле «Моррисон» раздал их 16 штук.

Но не на одних пряжках держался образ богача, берущего деньги неизвестно откуда. Свидетельские показания теперь давали служащие мебельных компаний и ювелирных магазинов, декораторы, работавшие в доме на Палм-Айленде. Портные из дорогих магазинов рассказывали, как им велели делать в пиджаках большие внутренние карманы, чтобы туда влезал пистолет. Да что там, на заказ шили даже шёлковое нижнее бельё весёленьких расцветок! Одежда Капоне и раньше служила предметом пристального внимания, а теперь репортёры и подавно рассматривали всё до мелочей, от белого платочка в кармашке до ботинок с гетрами и носков — ну надо же! — без подтяжек. А помощники прокурора уже демонстрировали счета за роскошные «линкольны», шестнадцатицилиндровый «кадиллак», несколько «шевроле» с дополнительной защитой. В разгар Великой депрессии людям, с трудом сводившим концы с концами, предъявляли доказательства того, что семейство Капоне тратит на еду тысячу долларов в неделю — столько, сколько среднестатистическая семья за год.

Настал черёд сильных мира сего клясться говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Издатель еженедельной газеты из Майами, уважаемый владелец агентства недвижимости и подобные им бизнесмены рассказывали о вечеринках на Палм-Айленде — настоящих вакханалиях, на которые приглашали по 30-50 человек, причём Капоне всегда похвалялся, в какую сумму ему это обошлось.

Тринадцатого октября должны были выступить последние свидетели со стороны обвинения, вызванные в суд повестками, — Джон Торрио и Луис Ла Кава. Мисс Дж. Александер, служащая банка «Пинкерт», опознала Аля Капоне как человека, заключившего контракт на аренду банковской ячейки совместно с Ла Кавой и периодически её использовавшего. Давая показания федеральному Большому жюри, Ла Кава заявил, что в этой ячейке они с Капоне хранили записи о прибылях от игорных домов в Сисеро, а все сборы он лично передавал затем Майку Мерло и Тони Ломбардо. Ну вот, сразу видно человека, умеющего давать показания в суде: не отрицая очевидного, валить всё на мертвецов. Несомненно, Торрио тоже с честью вышел бы из подобной ситуации, поскольку его смогли уличить лишь в получении доли доходов от игорного бизнеса в 1924 году, а это уже «преданья старины глубокой». Репортёры с вожделением ждали их появления в зале суда, но этих свидетелей так и не вызвали. Уилсон с коллегами решили, что уже выслушанных показаний и предоставленных документов для обвинения достаточно. «Что?» — воскликнул Ахерн, подскочив на стуле. Финк попросил судью отложить заседание, поскольку защита не готова продолжать. Уилкерсон объявил перерыв до следующего утра.

Защита оказалась совершенно не подготовленной. Когда первый план (подкуп присяжных, запугивание свидетелей) провалился, выяснилось, что второго просто нет. Свидетели со стороны защиты в большей степени играли на руку обвинению, чем подсудимому. Финк вызвал Питера Пеновича, управляющего игорным клубом «Подземка», где Райз был бухгалтером, чтобы тот опроверг причастность Капоне к этому бизнесу. Пенович рассказал, что руководил клубом сам, пока Капоне и его люди не подмяли под себя все букмекерские конторы в Сисеро; инстинкт самосохранения побудил его работать на Капоне, хотя, перейдя в «Корабль», он получал меньше, чем раньше. С помощью двух других свидетелей, букмекеров Милтона Хелда и Оскара Гаттера, Финк пытался доказать, что Капоне был невезучим игроком — проигрывал больше, чем выигрывал, а значит, доходов, с которых он мог бы платить налоги, не было. Это умозаключение смехотворно само по себе (чтобы проигрывать деньги, надо их иметь), и обвинение ловко использовало эти показания к своей выгоде. Вот как это выглядело:

«Финк: Осуществляли ли вы какие-либо сделки с подсудимым — Альфонсом Капоне?

Хелд: Да, когда принимал устные ставки в “Хоторне” в 1924 и 1925 годах. Я принимал ставку и выплачивал на следующий день.

Финк: Он выиграл или вы?

Хелд: Он проиграл, я полагаю, около двенадцати тысяч долларов.

Финк: Когда вы говорите “я полагаю”, означает ли это “насколько я могу припомнить”?

Хелд: Да.

Грин: Когда вы в первый раз имели дело с подсудимым?

Xелд: В “Хоторне” в 1924 году.

Грин: Назовите первую лошадь, на которую он поставил.

Хелд: Не могу.

Грин: Назовите любую лошадь, на которую он делал ставку при вас.

Хелд: Не припоминаю.

Грин: Из чего же складывается сумма в 12 тысяч долларов, которую, по вашим словам, он проиграл?

Хелд: Просто в общих чертах.

Грин: Вы уверены, что он проиграл?

Хелд: Абсолютно.

Грин: Сколько Капоне ставил за один раз?

Хелд: Три-четыре сотни долларов.

Грин: Сколько у вас было клиентов, ставивших столько же денег?

Хелд: Два-три.

Грин: При нём было много денег, когда он расплачивался с вами?

Хелд: Да, обычно при нём была куча денег, в основном сотенными бумажками. Иногда пятисотенными.

Грин: Кто освежил вашу память по поводу проигрышей подсудимого?

Хелд: Адвокат Финк попросил меня, я ему так и ответил.

Грин: Где вы обсуждали ваши свидетельские показания заранее?

Хелд: В отеле “Лексингтон”, в понедельник вечером. Мне позвонили, и я туда пришёл. Там были мистер Финк, мистер Капоне, мистер Ахерн и много букмекеров.

Грин: Кто вам позвонил?

Хелд: Не знаю. Кто-то из ребят Аля.

Грин: Вы обсуждали это дело ещё раз?

Хелд: Ну, я снова пришёл туда вчера вечером в восемь часов, и Аль спросил, буду ли я здесь утром в десять.

Грин: Вы расценили это как требование?

Хелд: Да нет».

Вместо всех этих неуклюжих ухищрений адвокатам достаточно было бы привести неопровержимый аргумент: доходы Капоне от незаконного бизнеса, полученные до 1927 года, уже не облагаются налогом, поскольку срок давности в их отношении истёк. За примерами далеко ходить не надо: когда в марте 1928-го за неуплату подоходного налога судили Терри Драггана и Фрэнка Лейка, часть обвинений пришлось снять. Что же касается более позднего периода, то вот письмо Мэттингли: всё подсчитано, клиент готов расплатиться — за что же его преследовать?

Но Ахерн словно не знал об этом. Начав свою заключительную речь с расплывчатых заявлений о несправедливых преследованиях его клиента, предвзятом к нему отношении и ничего не доказывающих уликах, он забрёл в совсем уж тёмный лес, перейдя на латынь: в его представлении, слова римского сенатора Катона «Карфаген должен быть разрушен» на языке оригинала должны были заставить присяжных из сельской местности проникнуться сочувствием к его клиенту. Однако звучный язык древних римлян раззадорил самого адвоката: Капоне судят лишь за то, что он Капоне! А ведь он — «тот самый легендарный Робин Г уд, о котором вы столько читали во всех газетах». Произнеся это, Ахерн стукнул кулаком по балюстраде, за которой сидели присяжные, и те в страхе отпрянули. Сам Капоне слушал своего защитника с интересом, но явно не понимал и половины им сказанного. Сменивший Ахерна Финк добавил, что Аль Капоне никогда не был скрягой и всегда платил свои долги. Если он не заплатил какие-то там налоги, это не его вина — обмануть государство он вовсе не пытался. Эти слова растрогали подсудимого, на его лице читалась жалость к себе.

Прокурор Джонсон лучше владел даром импровизации и умением говорить понятным языком. Подхватив метафору Ахерна, он сказал, что Капоне — странный «Робин Гуд»: вместо того чтобы жить в лесу, грабить богатых и отдавать деньги бедным, он раздаёт своим друзьям бриллиантовые пряжки, селит их в дорогих отелях, закатывает вечеринки в своём доме-дворце и носит шёлковое бельё, сшитое на заказ! (Разумеется, ни о каких бесплатных столовых, пожертвованиях вдовам и детям он не упомянул — как, впрочем, и адвокаты. А ведь Капоне не только раздавал банкноты юным газетчикам, но и каждый год, с 1924-го по 1929-й, делал взносы — 21 тысяча долларов, 58 тысяч, 36 тысяч — в фонд вдов и сирот полицейских, и всё это было зафиксировано в материалах следствия). Почему защита не вызвала в качестве свидетелей Джейка Гузика, Ральфа Капоне и Фрэнка Нитти? Вот кого было бы интересно послушать! Вся деятельность банды, созданной Алем Капоне, была направлена не только на его личное обогащение, но и на окружение его влиятельными людьми с единственной целью — не платить налоги! (Явная чушь; но адвокаты не протестовали). Он, Джонсон, потратил пять лет жизни, чтобы посадить Капоне на скамью подсудимых. («Ах, так это личная месть!» — могли бы воскликнуть адвокаты, но промолчали). Занялся же он этим, столкнувшись с фактами: Аль Капоне неоднократно преступал закон. И вот теперь присяжным предстоит решить, может ли человек, зашедший так далеко, избежать наказания. (Другими словами, раз никак не получается засадить его за решётку в связи с его бандитской деятельностью, давайте упрячем его туда хотя бы за неуплату налогов).

Джонсон закончил выступление, и Уилкерсон начал инструктировать присяжных. На это ушёл целый час. Судья зачитывал информацию, подготовленную юристами с обеих сторон; по словам репортёров, в целом его инструкции отражали позицию обвинения. Это значило, что защита опять опростоволосилась.

Утром 18 октября Капоне, находившемуся в отеле «Лексингтон», сообщили, что присяжные вынесли вердикт. Прошло всего девять часов — малый срок для вынесения решения в таком сложном процессе; есть надежда на счастливый исход. Аль схватил пальто и поехал в суд. В 11.10 он уже сидел в зале. Зачитали вердикт: «По обвинению номер 22852 за 1924 год мы признали подсудимого невиновным. По обвинению номер 23232 за 1925, 1926, 1927, 1928 и 1929 годы мы признали подсудимого виновным». Это означало, что 17 из 22 пунктов обвинения сняты, зато Капоне виновен в неуплате налогов в 1925, 1926 и 1927 годах (соответственно 250 тысяч, 195 тысяч и 200 тысяч долларов, что расценивалось как тяжкое преступление) и двух правонарушениях, поскольку в 1928—1929 годах он не подал налоговую декларацию. (Как выяснится позже, один из присяжных счёл представленные доказательства неубедительными и стоял за признание Капоне невиновным. Поскольку решение жюри должно быть единогласным, его уговорили пойти на компромисс).

Во время чтения вердикта Капоне нервно улыбался. Судья хмурился, молча изучал текст в течение нескольких минут, а затем попросил клерка зачитать его снова. Было от чего прийти в замешательство: человек провинился, не подав налоговую декларацию, однако признан невиновным в неуплате налогов за эти годы? Представители обвинения устроили совещание, а Ахерн попросил позволения задать каждому из присяжных вопрос, за этот ли вердикт он голосовал. После этого опроса судья официально принял вердикт и пояснил, что Капоне грозят пять лет тюрьмы за каждое из трёх преступлений и год за каждое из двух правонарушений, то есть в общей сложности 17 лет, плюс штрафы на сумму до пятидесяти тысяч долларов и судебные издержки. Приговор будет вынесен через неделю. Заседание закрыто.

Всю дорогу до «Лексингтона» Капоне мрачно молчал.

Скорее всего, он и его «команда» до последнего надеялись, что дело будет выиграно. Иначе как объяснить, что именно 18 октября в посёлке Мортон Гроув к северу от Чикаго был застрелен Мэтт Колб, последний из соперников Капоне? Его территория была бескровно захвачена «саутсайдерами» в мае 1931 года с благословения шерифа Уильяма Мейеринга — тот предоставил Джейку Гузику свободу действий, поскольку собирался отдать эту часть округа Кук под надзор своего брата, лейтенанта Джеймса Мейеринга. Приехав на десятке грузовиков, бойцы Капоне рассредоточились по сорока одной точке продажи спиртного и сообщили владельцам: «Колба больше нет. С этого дня будете реализовывать товар от синдиката. Мы обеспечим вам лучший сервис по той же цене». Захватили и игорные клубы, из которых вывезли автоматы Колба. Но лейтенант Мейеринг, ожидавший, что будет получать деньги за покровительство, был разочарован: Гузик платил сразу «наверх». Тогда Мейеринг сказал Колбу, что тот может вернуться, и тот вернулся — на свою погибель. Его помощника Лео Шаффера жестоко избили, после чего он передал «капонитам» список мест, куда поставляли пиво от Колба, и стал работать на злостного неплательщика налогов.

Утром в субботу 24 октября Аль Капоне вернулся в суд, чтобы выслушать приговор. Неподалёку от входа в здание стоял человек у тележки с надписью «Помогите безработному ветерану войны — купите яблоко». Аль дал ему денег и пошёл навстречу своей судьбе.

По первому пункту обвинения Капоне получил максимальный срок — пять лет — и штраф в десять тысяч долларов. Это было предсказуемо: именно столько впаяли Джейку Гузику. Такой же приговор — по второму и третьему пунктам, но если по второму он сможет отбыть срок одновременно с первым, то по третьему срок добавится, итого десять лет. Оставались ещё два правонарушения, по году тюрьмы за каждое. Один год можно отбыть одновременно с основным сроком, но второй придётся отсиживать целиком. В общем и целом — одиннадцать лет, если приговор не будет отменён в результате апелляции. А если будет, то два с половиной года, как планировалось изначально. Плюс штраф, в общей сложности 50 тысяч долларов, и покрытие судебных издержек — ещё 7692 доллара 29 центов.

Капоне выслушал приговор спокойно, но когда судебный пристав передал ему постановление об аресте его собственности во Флориде за неуплату налогов, взорвался и осыпал его бранью; охране пришлось держать его за руки. Ахерн и Финк просили судью оставить их клиента на свободе на время подачи апелляции, но получили отказ. Прямо из здания суда Капоне препроводили в тюрьму округа Кук, где ему предстояло находиться до вынесения решения о том, в какой тюрьме он будет отбывать свой срок. Адвокаты сразу предупредили его, что апелляцию они могут проиграть (кто бы сомневался). «Ну вот и всё», — сказал Аль.

У выхода из зала защёлкали затворы фотокамер, засверкали магниевые вспышки. Другая толпа репортёров дожидалась возле тюрьмы. Войдя в предвариловку, Аль швырнул своё дорогое зелёное пальто на койку и забился в самый дальний угол, чтобы фотографам не удалось сделать вожделенный кадр — «Капоне за решёткой». Там уже находились молодой негр и белый, Уильям Доусон, задержанный за пьяный дебош, небритый и вонючий. Пошептавшись с Доусоном, Капоне передал ему банкноту в 100 долларов: если задержанный заплатит штраф, его выпустят. Пришёл заместитель коменданта Джордж Гибсон, чтобы сопроводить Капоне в камеру в блоке D. Журналисты увязались следом.

Аль просил их чисто по-человечески подумать о его семье — каково будет его жене и сыну всё это видеть и читать? (Аль запретил всем женщинам своей семьи и даже младшим братьям посещать заседания суда, поэтому Мэй, если приходила, садилась где-нибудь в заднем ряду, с краешку, и по окончании заседания убегала. Сонни жил с ней на Прери-авеню, хотя учебный год уже начался. Супруги решили, что если Аля посадят где-нибудь поблизости от Чикаго, Сонни будет ходить в местную школу, а если далеко, Мэй отвезёт его обратно в Майами, а сама время от времени будет приезжать на свидания к мужу). Самому настырному Капоне крикнул: «Я тебе башку оторву!», схватил графин с водой и хотел запустить им в репортёра; охранники удержали его за руки. Когда за ним закрылась дверь камеры, по тюремному радио передавали разухабистую джазовую мелодию «Мир ждёт восхода солнца».

Атланта

«Организованные правоохранительные органы вступили в борьбу с организованной преступностью и победили, — заявил Фрэнк Лош со страниц «Вашингтон пост» 26 декабря 1931 года. — Гангстер нам покорился». Он вообще любил бросаться громкими словами и делать обобщения. Между тем особых причин для оптимизма не было. Да, Капоне за решёткой, но дело его живёт. Более того, обвинение в неуплате налогов — всего лишь «техническое средство засадить его в тюрьму», написала вашингтонская газета «Ивнинг стар» 24 октября, добавив: «Такое чувство, что правосудие не справилось со своей задачей». Капоне дали большой срок только потому, что он — Аль Капоне. Фрэнк Нитти, которого судили по той же статье, получил полтора года тюрьмы и в конце 1932 года вышел на свободу, заняв место босса преступной организации. (До того момента эти обязанности исполнял Фрэнк Рио, которому, однако, недоставало талантов администратора).

А преступный синдикат к тому времени контролировал напрямую восемнадцать из сорока полицейских частей и косвенно ещё десять — через пять банд, подчинявшихся «капонитам» («вестсайдеров» О’Доннелла, «Сёркус», банду Шелдона—Стэнтона, бывшую банду Колба и банду Вэлли). И это только в Чикаго, без пригородов. Правда, в связи с Великой депрессией доходы от продажи спиртного, букмекерских контор и борделей сократились на две трети, что вынудило руководство организации урезать зарплаты и рядовым бойцам, и гангстерам из верхнего эшелона. Цены падали, но если к декабрю 1932 года различные банды продавали пиво по 25-30 долларов за бочонок вместо прежних 55, то «капониты» дольше всех удерживали планку в 50 долларов, поскольку сохраняли монополию.

Властям оставалось проявлять твёрдость в том, чего им удалось добиться: адвокатам Капоне отказали в просьбе засчитать время пребывания в окружной тюрьме в срок наказания. Это означало, что по завершении процедуры апелляции (и в случае её неудачи, что подразумевалось само собой) Капоне придётся отсиживать в федеральной тюрьме все 11 лет. А апелляция могла растянуться года на два.

Раз такое дело, надо было устраиваться на новом месте.

Тюрьма округа Кук с высоты напоминает редкий гребень; в третьем слева «зубце» находился блок D, где размещалось больничное крыло. Там и поселился Альфонс Капоне, в камере D-5, на пятом этаже. «После взрыва темперамента по прибытии вчера в окружную тюрьму и мрачного настроения во весь оставшийся день Аль Капоне устроился на ночь на стальной кровати в своей камере, — писала «Чикаго трибюн» 25 октября 1931 года. — Ко времени отхода ко сну Капоне вёл себя как образцовый заключённый. “Отсиживать он умеет”, — заметил один из охранников». Правда, от тюремного обеда (тушёнки с капустой) он брезгливо отказался, выпил только две чашки кофе и съел пару ложек рисового пудинга на десерт.

Мэй не позволили обеспечить мужу такие же комфортные условия, как в Филадельфии. Но рядом был верный Фил д’Андреа, отбывавший полгода за ношение оружия. Он договорился, чтобы Алю передавали домашнюю стряпню Терезы и еду из его любимых ресторанов, а ещё в очередь с ним принимал посетителей, стараясь обеспечить бесперебойную работу «предприятия».

Поползли слухи, будто у ворот тюрьмы сменяют друг друга чёрные седаны, на которых приезжают гангстеры, олдермены и прочие; посыльные снуют туда-сюда с телеграммами и бандеролями; Капоне диктует секретарям ответы на письма; на День благодарения он устроил званый обед для двух десятков гостей; он даже развлекается в тюрьме с женщинами — и всё это, конечно же, при попустительстве задаренного начальства. 2 декабря окружной прокурор Джордж Джонсон получил анонимную телеграмму: «Хочу информировать Вас о том, что Аль Капоне использует окружную тюрьму для своего бутлегерского бизнеса и ведёт оттуда такую же, если не более активную деятельность, как в своём бывшем штабе в отеле “Лексингтон”[61]. Посетители приходят к нему на протяжении всего дня, а также вечером. Я работаю в этой области услуг и не понимаю, почему привилегии распространяются только на него. Пожалуйста, проведите расследование». Комендант тюрьмы Дэвид Манипенни и его заместитель Джордж Гибсон подверглись допросу. Джонсон поверил доносу, потому что ему стало известно: 14 декабря Манипенни отправился в Спрингфилд на машине, принадлежавшей Капоне. (Комендант предпринял эту поездку вместе с двумя юристами и следователем, чтобы спасти от казни одного из заключённых). Манипенни утверждал, что понятия не имел о принадлежности автомобиля. Как позже выяснилось, это была машина Мэй, которую она вернула дилеру, когда Аля посадили.

Слухи не соответствовали действительности. С посетителями, не являвшимися его родственниками или адвокатами, Капоне мог общаться только через окошечко, забранное сеткой. Свидания с родными проходили в присутствии охранника. Единственная встреча с сыном состоялась в кабинете коменданта, чтобы Аль мог прижать Сонни к груди. За три недели его шесть раз навестила жена, по два раза — мать и сестра, один раз — брат (кто именно, неизвестно). Единственное нарушение можно было усмотреть в том, что иногда два посетителя («друзья» или «кузены») проходили по одному пропуску. Посылки от матери сокращали расходы на его содержание, да и ел Капоне всего два раза в день. В больничном крыле, рассчитанном на 12 человек, его держали во избежание беспорядков, которые могли бы возникнуть при его нахождении в более густонаселённых блоках. Здесь же он спокойно играл в карты с заключёнными Уолтером Новаком и Джоном Бастером, читал и выполнял назначенную ему работу. На Рождество Аль угостил товарищей по заключению индейкой. С прессой он больше не общался: «Я в тюрьме, чем они ещё недовольны?»

В самом деле, в США хватало и других новостей, достойных внимания журналистов. Например, в ноябре 1931 года состоялся первый Голодный марш, организованный коммунистами: безработные из Сиэтла, Портленда и Сан-Франциско отправились пешком в Вашингтон и 6 декабря явились к Капитолию, пытаясь передать свои требования в сенат и палату представителей, но их туда не пустили. Сбылось ещё одно «пророчество» Капоне по поводу голода и необходимости для политиков перехватить инициативу у «красных».

Весной он снова привлёк к себе внимание. 1 марта вся Америка, а с ней и мир содрогнулись от страшной новости о похищении маленького сына Чарлза Линдберга — лётчика, впервые перелетевшего через Атлантику. Малыша, которому не исполнилось и двух лет, похитили прямо из колыбели на втором этаже загородного дома в Нью-Джерси. Похитители оставили записку с требованием выкупа — пятидесяти тысяч долларов. Когда слух о похищении просочился в прессу, а сумма вознаграждения за возвращение ребёнка достигла в общей сложности семидесяти пяти тысяч, похитители прислали новое письмо, увеличив выкуп до семидесяти тысяч.