Аль Капоне: Порядок вне закона

Оба автоматчика выбежали на улицу и уехали на «форде», который позже обнаружили сгоревшим. Тело Айелло погрузили в такси и отвезли в больницу, где констатировали смерть. Судмедэксперт извлёк из него 59 пуль — больше фунта свинца. В организации убийства полиция сразу заподозрила Капоне — это его почерк; только одна из газет высказала предположение, что за преступлением мог стоять Моран. Престоджакомо, опасаясь за свою жизнь, три дня прятался, а потом сдался полиции; его обвинили в соучастии, но Большое жюри его оправдало. Фрэнка Нитти объявили в розыск, чтобы допросить по этому делу.

Айелло похоронили 29 октября на кладбище «Гора Кармель» в гробу за 11 800 долларов, по соседству с Тони Ломбардо[49]. На цветы потратили ещё больше — 15 тысяч долларов. Однако гангстеры предпочли не светиться на похоронах. Не пришли даже братья и многие кузены Айелло. От дома на Лант-авеню отъехал длинный траурный кортеж под полицейским эскортом на мотоциклах, однако машины отставали от него одна за другой, и до кладбищенских ворот добрались только экипаж с вдовой и двенадцатилетним Карлом Айелло да три автомобиля с венками. Позже тело Джо перевезли в семейную усыпальницу в Рочестере.

Два «врага государства» были ликвидированы, причём руками других его врагов. «Может, подождать, пока список ещё сократится?» — думали обыватели. Когда в это дело вмешивается полиция, становится только хуже. Надоело уже читать в газетах все эти громкие угрозы и пламенные заверения вперемежку с сообщениями об убийствах, пытках и перестрелках. Но список только пересмотрели и дополнили; в новом его варианте Капоне получил статус «врага государства номер один»[50].

Пока чикагские газеты со всех сторон обсасывали убийство Айелло, «Вашингтон пост» приготовила для своих читателей настоящую сенсацию: шесть выпусков подряд, с 24 по 29 октября, отводила первую страницу под статьи бутлегера Джорджа Кассиди («человека в зелёной шляпе»), писавшего, что 80 процентов конгрессменов и сенаторов пьют — и на работе, и дома. Им «сухой закон» не писан.

Кассиди, родившийся в Западной Вирджинии, участник Первой мировой, основал Ирландскую ассоциацию ветеранов-фронтовиков. После войны его не взяли на прежнее место работы — Пенсильванскую железную дорогу, и тогда он сделался бутлегером. «Один приятель сказал мне, что в Вашингтоне лучшую цену за спиртное можно выручить на Капитолийском холме и что можно зарабатывать на жизнь, удовлетворяя этот спрос», — писал он в «Вашингтон пост». Его первыми клиентами стали два конгрессмена с Юга, голосовавшие за 18-ю поправку к Конституции и «закон Волстеда». Сначала Кассиди обслуживал членов палаты представителей, но после ареста в 1925 году переключился на сенаторов — они не так болтливы. В феврале 1930-го его снова арестовали; он пообещал больше не заниматься бутлегерством, зато описал в статьях, «как он дошёл до жизни такой»: где брал спиртное, как доставлял его и как конгресс США предоставил ему помещение под офис. Имён своих клиентов Кассиди, однако, не называл; его жена даже сожгла «чёрную тетрадь», в которой он вёл свою бухгалтерию. Через неделю после выхода последней статьи состоялись выборы в конгресс: республиканское большинство, поддерживавшее «сухой закон», превратилось в меньшинство, уступив места демократам, которые призывали этот закон отменить.

Кассиди признали виновным и приговорили к полутора годам тюрьмы, но каждый вечер выпускали домой под подписку, а утром он возвращался. Потом он устроился работать на обувную фабрику.

В Чикаго и обратно

Поздней осенью 1930 года Аль Капоне снова приехал в Чикаго: нужно было лично оценить обстановку, добить врагов и укрепить свои позиции. Расследования убийств Лингла, Зуты и Айелло еще не завершились, поэтому жить приходилось на подпольном положении, прячась на квартире Ника Чирчеллы в Бёрвине. Однако Аль снова был полон сил и энергии, часто приезжал в Бёрнем играть в гольф и волейбол, а уходя из школьного спортзала, совал тайком десятку матери Тима Салливана, работавшей там уборщицей, и извинялся, что они с ребятами наследили на только что вымытом полу.

За прошедший год положение простых людей разительно изменилось. «Нищие стучались с чёрного хода, выпрашивая корку хлеба, — пишет Салливан в воспоминаниях. — Еда стоила довольно дёшево, но ни у кого не было и таких денег. В аптеке на углу продавали сигареты — две штуки за пенни. Кто бы смог позволить себе целую пачку? Перед машиной для сворачивания самокруток всегда стояла длинная очередь. Если делать их достаточно тонкими, из упаковки табака за десять центов выходило до пятидесяти папирос. Мы жили практически за счет трёхдневного хлеба, который папа приносил домой из пекарни. Полный мешок такого хлеба стоил 25 центов, и мы, дети, рылись в нём в надежде найти сдобную булочку, а то и две».

Компартия США, к тому времени насчитывавшая всего около десяти тысяч членов, провела в конце марта 1930 года в Нью-Йорке Первую предварительную конференцию по безработице, где было принято решение созвать другую конференцию, более массовую, чтобы учредить новую общенациональную организацию, независимую от профсоюзов, которая занималась бы проблемами безработных. 4—5 июля учредительная конференция состоялась в Чикаго с участием 1320 делегатов, из которых 468 были коммунистами, а 723 имели отношение к Профсоюзной лиге единства, спонсируемой компартией. Так были созданы Советы безработных США (по примеру Советов рабочих депутатов в России). На съезде избрали Национальный комитет новой организации в составе тридцати восьми членов и национального секретаря — лидера компартии Билла Матисона. Первичными ячейками должны были стать «комитеты действия», организованные по избирательным или городским округам, которые объединялись в городской Совет безработных. Городские Советы небольших городов объединялись в окружные и совместно избирали делегатов в Советы штатов и Национальный совет.

В августе Советы безработных выступили с законодательной инициативой о страховании рабочих от безработицы. Предлагалось учредить Национальный фонд страхования от безработицы из расчёта 35 долларов в неделю на каждого безработного плюс пять долларов в неделю на каждого иждивенца. Наполнять этот фонд предполагалось путём обложения налогом любой собственности стоимостью свыше двадцати пяти тысяч долларов, а также доходов больше пяти тысяч долларов в месяц; распределять эти средства должна была новая Комиссия рабочих, избираемая только рабочими — имеющими или потерявшими работу. 16 октября в Нью-Йорке состоялась демонстрация: протестующие пришли к Сити-Холлу, требуя «Работы или зарплаты!» и распевая «Интернационал». Конная полиция разогнала демонстрантов — по разным оценкам, от пятисот до тысячи человек, которые, разбегаясь, побили стёкла в ближайших магазинах и учреждениях. В это время в самом Сити-Холле проходило совещание. Молодой секретарь Советов безработных Нью-Йорка Сэм Нессин, взяв слово, назвал мэра Джимми Уолкера взяточником и мошенником. Мэр отшвырнул свой председательский молоток и заорал: «Сволочь краснопузая! Двух минут не пройдёт, как я доберусь до тебя и набью тебе морду!» Полиция не позволила ему это сделать — Нессина и ещё четверых коммунистов вывели из зала, спустили с лестницы и избили дубинками, так что стены и пол были забрызганы кровью. Нессина госпитализировали, а потом предъявили ему обвинение в подстрекательстве к мятежу. На следующий день Бюджетная комиссия Нью-Йорка выделила миллион долларов на помощь безработным — это был первый жест такого рода со стороны властей.

Четвёртого ноября должны были состояться всеобщие выборы; за два дня до них в Чикаго, на квартире Ника Чирчеллы, прошло совещание с участием Аля Капоне, Дэниела Серрителлы и Гарри Рида. Серрителле пришла в голову замечательная идея: открыть для людей, оставшихся без средств к существованию, бесплатную столовую в Первом округе, где он был олдерменом, — на Стейт-стрит. По его расчётам, её содержание должно было обходиться в сотню долларов в день. Капоне идею поддержал: на таких вещах не стоит экономить. Рид пришёл в восторг и пообещал напечатать об этом большую статью, но Капоне его окоротил. Никаких статей! Это стало бы медвежьей услугой. Если узнают, что столовая работает на деньги Капоне, сама идея может быть скомпрометирована, а весь смысл в том, чтобы обеспечить Серрителле, человеку Капоне, избрание в сенат штата Иллинойс.

Снаряды ложились слишком близко. В октябре правительство сформировало особый отряд по борьбе с доходами от бутлегерства, который возглавил Элиот Несс; позже членов отряда станут называть Неприкасаемыми[51]. 31-го числа федералы схватили Фрэнка Нитти, проследив за его женой. (20 декабря Нитти признал себя виновным в неуплате налогов. В ноябре такие же обвинения предъявили Джейку Гузику. После недельных слушаний и более чем шестичасового обсуждения 19 ноября федеральное Большое жюри признало его виновным в неуплате подоходного налога за 1927—1929 годы. Обвинение утверждало, что за эти годы Гузик заработал миллион долларов и должен был заплатить 250 тысяч долларов налогов, а заплатил только 60 240 долларов. Главным свидетелем со стороны обвинения выступил бухгалтер Фред Райз, давший показания также против Аля и Ральфа Капоне и Фрэнка Нитти).

Разумеется, милосердный порыв Серрителлы был продиктован исключительно карьерными соображениями, благосостояние народа его волновало мало. Являясь главой Департамента мер и весов, он вступил в сговор с владельцами бакалейных лавок, которые обвешивали покупателей, а потом отстёгивали ему деньги, чтобы избежать проверок. Но перед выборами он должен был быть белым и пушистым.

Первым делом требовалось составить списки нуждающихся, имеющих право на бесплатное питание. Более семидесяти пяти тысяч безработных чикагцев выстроились в очередь; имена примерно трети из них внесли в списки. «Бродяг с Мэдисон-стрит в этих очередях явно не было», — отмечала «Чикаго трибюн», подчёркивая, что большинство стоявших в них были хорошо одеты. Впрочем, безработный — не значит люмпен, опустившийся тип; люди не хотели выглядеть нищими, даже если жизнь заставила их принимать подаяние.

В столовой под вывеской «Бесплатный суп, кофе и пончики для безработных», открывшейся по адресу: Южная Стейт-стрит, дом 935, кормили завтраком (кофе с пончиком), обедом (суп с хлебом) и ужином (суп, кофе и хлеб) по принципу: ешь сколько хочешь, но только здесь. Забирать еду с собой разрешалось лишь многодетным отцам. Сотням людей приходилось подолгу выстаивать в очереди, зато никаких подтверждений безденежности у них не требовали. К тому времени выборы состоялись, и Серрителла прошёл в сенат штата. И вдруг 14 ноября «Чикаго ивнинг пост» сообщила сногсшибательную новость: неизвестным благодетелем, арендовавшим здание и открывшим там столовую, оказался Аль Капоне. Ссылаясь на «источники, близкие к царю преступного мира», газета подтверждала, что «Капоне с помощью некоторых друзей финансирует столовую и обслуживает 1100 человек в день». «Он просто не мог видеть, как эти несчастные люди голодают, а никто для них ничего не делает, вот он и решил сделать это сам», — поведал представитель Капоне корреспонденту «Чикаго трибюн». «Майами ньюс рекорде» перепечатала эту заметку в тот же день.

Капоне вновь превратился в героя, «Робин Гуда». Какая разница, где он берёт свои деньги? Лишь бы отдавал их бедным. «Голодный человек рад получить суп и кофе от Аля Капоне да и вообще от кого угодно», — заметила по этому поводу «Бисмарк трибюн». И всё же поверить в бескорыстие короля преступного мира было трудно. «Если нужно было что-то ещё, чтобы дополнить гангстерский фарс, то вот вам бесплатная столовая Аля Капоне, — писала 17 ноября газета «Дейли индепендент» из Мерфисборо. — Просто страх берёт: вдруг Капоне выставит свою кандидатуру в мэры Чикаго? Есть опасения, что он получит огромное число голосов. Можно себе представить, что после пары фокусов типа его бесплатной столовой его изберут». (Выборы должны были состояться в апреле следующего года).

Аль Капоне, похоже, не имел политических амбиций; Билл Томпсон на посту мэра его вполне устраивал. 9 декабря 1930 года в городке Уэдрон, в 144 километрах к югу от Чикаго, состоялся «День Уильяма Гейла Томпсона» — собрание сторонников Большого Билла. По завершении переговоров участники позировали для группового фото на улице (день выдался на редкость тёплым и погожим): на крыльце стояли сам мэр Томпсон и ещё несколько десятков человек, а выше — представительные мужчины в пальто из верблюжьей шерсти и серых Федорах: в центре — Аль Капоне, слева от него — Джон Торрио.

В День благодарения (четвёртый четверг ноября) в бесплатной столовой обслужили пять тысяч человек. Говорили, что Капоне планировал в честь праздника угостить их традиционной индейкой с клюквенным соусом, но тут газеты сообщили о краже тысячи индеек; Капоне, бывший ни при чём, испугался, что и это преступление повесят на него, и в последний момент заменил индейку говядиной.

В статье «Возвращение в Чикаго», опубликованной в журнале «Харпере» в апреле 1931 года, романистка Мэри Борден подчёркивала, что поскольку во всех городах США процветают банды и рэкет, а все американцы, включая конгрессменов, сенаторов, судей, полицейских и священников, пьют виски, Чикаго незачем стыдиться того, что он породил «аса бутлегеров» — Аля «Лицо со шрамом». Побывав в родном городе после двенадцатилетнего отсутствия, она видела бесплатную столовую — потому что та была на виду; Капоне же оставался невидимкой. «Разыскиваемый полицией по обвинению в том, что он враг государства, он не давал аудиенций туристам, когда я приехала, — писала Борден. — Он более недоступен, чем римский папа. Но прячется он не от стыда. В Чикаго никто ничего не стыдится...» — и продолжала: «Хлебная очередь к бесплатной столовой Капоне тянется по серой, продуваемой всеми ветрами улице мимо полицейского управления. Я была там однажды, листала Книгу смерти, как они её называют, — самый ужасный из всех фотоальбомов в мире. Без сомнения, существует связь между двумя группами людей: теми, кто дрожит от холода в очереди к столовой, и теми, кто на страницах полицейского альбома лежит, раскинувшись на голом полу в тесных комнатушках или скрючившись на заднем сиденье такси, с пробитой головой. Ибо Капоне — мастер на все руки: одной рукой убивает, другой кормит». 10 декабря газета «Луисвилл курьер» остроумно заметила: «К счастью, Аль Капоне кормит безработных, а не даёт им работу».

Тем временем компартия опубликовала 9 декабря собственную программу занятости для безработных, состоявшую из тринадцати требований, в том числе пунктов о выплате безработным прежней зарплаты в полном объёме из страхового фонда, семичасовом рабочем дне, введении зимнего пособия и признании правительством США Советского Союза на дипломатическом уровне. Всё это были только слова, которыми никого не накормишь.

Голодные посетители бесплатной столовой Капоне каждый день съедали как минимум 350 буханок хлеба, 1200 пончиков, 50 фунтов сахара и 30 фунтов кофе; всё это обходилось в 300 долларов, треть этой суммы должен был платить Аль. Он мог позволить себе такие расходы. Как раз в ноябре 1930 года бухгалтер Фред Райз[52] дал показания о том, что одна лишь прибыль от самых доходных игорных домов, контролируемых бандой, составляла 25 тысяч долларов в месяц. В целом же состояние Аля Капоне оценивалось примерно в 30 миллионов. Но фокус в том, что и у его благотворительности была криминальная подоплёка.

Накануне Рождества 1930 года на склады в Саут-Сайде прибыли несколько грузовиков от крупнейших продовольственных сетей и привезли «пожертвования», которые их вынудил сделать Серрителла, пообещав взамен налоговые послабления. Цыплята и утки, пара бочонков ветчины, тысяча банок кукурузы, чай, сахар, конфеты — всё это расфасовывалось по корзинкам в церкви Святой Лючии, чтобы неимущие получили подарок к празднику. Впрочем, не всё: по указанию секретаря Серрителлы уток передали телохранителю Капоне Филу д’Андреа, и тот отвёз груз в столовую.

Тим Салливан пишет:

«Рождество 1930 года. Я буду помнить его всю жизнь. Никто из детей не рассчитывал на подарки. Может быть, ужин с курицей. У нас ещё оставалось несколько кур, ковырявшихся во дворе. И тут случилось чудо. Мы все собрались вокруг ёлки (какая была, просто голые ветки), как вдруг в дверь громко постучали. Папа открыл, а там стоит Санта-Клаус, с усами и бородой, в красном костюме и с большим мешком за спиной. Я завопил: “Аль!” — и бросился к нему. Он хлопнул в ладоши, и вышли шестеро его ребят; каждый тащил коробку с продуктами, которыми можно было бы накормить всю округу. Они помогли маме расставить всё это на полках в кладовой. Каждый получил дорогие подарки: наручные часы с бриллиантами для Бейб, пуловеры для моих братьев Эдварда, Сэма, Дона и меня. Дон получил заводной поезд и полный набор рельсов. Моя сестра Кэти получила самую красивую куклу, какую я только видел, со всем гардеробом. И индейка с начинкой и соусами. Ничего вкуснее я в жизни не пробовал».

Верить ли этому рассказу?

Ещё 17 ноября было объявлено о помолвке восемнадцатилетней Мафальды Капоне с 23-летним «разнорабочим» Джоном Маритоте. Он был младшим братом Фрэнка Маритоте — того самого Фрэнка Даймонда из списка «врагов государства». Сразу поползли слухи; журналисты оживились, и самый шустрый из них 21 ноября тиснул статейку в «Де-Мойн трибюн». Он явился прямо в дом Капоне на Прери-авеню, дверь ему открыла сама Мафальда и, обрывая лепестки розы, которую держала в руке, ответила на все вопросы: дата свадьбы ещё не назначена, это будет скромный семейный праздник в кругу ближайших родственников и друзей; подарки, конечно, ожидаются, как на любой свадьбе, но она пока ни одного не получила; то, что брак подстроен и Джонни любит другую — неправда, они дружат с детства; он бизнесмен и не занимается рэкетом; кстати, всё, что о них пишут в газетах, — ложь, и даже фотографии там не её, а какой-то старой курицы; она не знает, где они проведут медовый месяц, и вообще это их личное дело; никакое перемирие между бандами тут ни при чём. Ну да, конечно.

Свадьба состоялась 15 декабря в Сисеро — сначала венчание в церкви Святой Марии, потом пир для четырёх тысяч гостей, включая семейство Райола, прибывшее из Италии. Возле церкви стояли трое вооружённых мужчин, следя за порядком, возле клуба — двое. Глава чикагского сыска Пэт Рош подослал переодетых полицейских — высматривать известных гангстеров. С полдюжины человек арестовали за ношение оружия, но в главном агентов ждало большое разочарование: Аля Капоне не было, хотя он и оплатил торжество. Почему? Полицейские решили, что он испугался ареста. «Капоневед» Марио Гомес считает, что Аль не хотел портить сестрёнке праздник: это её день, а если бы появился он, всё внимание было бы приковано к нему. Дейдре Мария Капоне, которая была очень близка с «тётей Мафальдой», пишет, ссылаясь на неё, что Аль попросту не одобрял этого брака, зная, что оба брата Маритоте — жестокие головорезы. Но для Мафальды это был единственный шанс выйти замуж: поклонников у неё не было вовсе (кто бы рискнул ухаживать за сестрой «Лица со шрамом»?), а она с детства мечтала о пышной красивой свадьбе. На всех фотографиях она счастливо улыбается, а Джон всегда мрачен. Видно, что для него это брак не по любви, а по расчёту.

Зато свадьба удалась. К двум часам дня к церкви, возле которой, несмотря на метель, дожидались сотни зевак, подъехал свадебный кортеж. Толпа подалась вперёд, чтобы разглядеть невесту; дети пролезали между ног у взрослых. Шесть шаферов, среди которых были Сонни и Ральфи; дружка жениха с гарденией в петлице; жених в смокинге, серых брюках в тонкую чёрную полоску и полосатом галстуке; Тереза Капоне в норковой шубе, похожая на большой коричневый шар; три подружки невесты в одинаковых бирюзово-розовых платьях, розовых бархатных шляпках с бирюзовыми атласными лентами и муаровых туфельках бирюзового цвета, с букетиками розовых роз в голубых обёртках из тюля; Велма Фезант и Мэй Капоне в нарядах таких же цветов, но с букетами из лилий, роз и жёлтых хризантем; наконец, Мафальда в атласном платье без рукавов цвета слоновой кости, доходившем до колен, но со шлейфом длиной около восьми метров, который несли за ней четыре девушки. На ней были длинные белые перчатки, в руках она держала большой букет из белых гардений и лилий. К алтарю невесту вёл Ральф Капоне. На выходе из церкви всё внимание приковали к себе маленькие Роджер и Тереза Маритоте, шедшие с корзиночками цветов впереди жениха и невесты; на мальчике был белый атласный костюм и такого же цвета цилиндр, а на девочке — длинное белое платье и фата.

После венчания члены семьи и избранные гости (три-четыре сотни человек) отправились на банкет на Южную Остин-стрит, дом 1600; остальные с трудом вместились в «Клуб Коттон». Во время банкета очередной всплеск ахов и охов вызвало появление свадебного торта в виде круизного лайнера — три метра в длину и больше метра в высоту, стоимостью 2100 долларов. Это был подарок Аля; он хотел отправить молодожёнов в свадебное путешествие на таком лайнере. Состоялось ли оно и куда именно, доподлинно неизвестно: Аль планировал поездку на Гавайи; в газетах писали, что молодожёны вернулись с Кубы... Во всяком случае, фотографию свадебного торта Мафальда потом повесила на стену в своём доме (после медового месяца они с Джоном поселились на Прери-авеню).

В это время Аль жил один, если не считать телохранителей, в доме на Палм-Айленде. Но вскоре семья воссоединилась: 18 декабря, с опозданием на две недели, состоялась вечеринка в честь двенадцатилетия Сонни. Мэй разослала приглашения пятидесяти его школьным товарищам, которые опять должны были предъявить разрешение от родителей. И Рождество Аль, как бы тепло он ни относился к Бейб, непременно встречал с семьёй. Впрочем, нарядиться Санта-Клаусом мог и кто-то другой.

А вот занять своё место в семье (во всех смыслах) Капоне не позволил бы никому. 15 января 1931 года Энрико Бертокки, управляющий бесплатной столовой, был застрелен, когда ехал куда-то на машине со своим дантистом. В кармане у него нашли бумагу о покупке автоматов и дробовиков в Сент-Луисе. Похоже, он хотел создать свою собственную банду, но не вышло.

В том же месяце полиция арестовала в Нью-Йорке другого уроженца Сент-Луиса — Лео Брозерса, который, по свидетельствам нескольких человек, якобы убил Джейка Лингла. Сам он это отрицал. Брозерс начинал «шестёркой» в банде, потом перешёл к рэкету профсоюзов, затем — к заказным убийствам. Спасаясь от суда по обвинению в убийстве, в 1929 году он укрылся в Чикаго и следующей весной работал вышибалой в «Зелёной мельнице» во время гастролей Тексас Гинен. Некоторые полагали, что полиции его сдал Аль Капоне — якобы в искупление вины за убийство Зуты. О том, что Капоне играет мускулами, в том числе в буквальном смысле слова, писала 18 января в «Чикаго геральд энд экзаминер» Элеанор Медилл Паттерсон, кузина Роберта Маккормика: «Его бицепсы распирают рукава его лёгкого коричневого костюма, который от этого кажется ему мал».

В феврале в Чикаго началась предвыборная кампания: мандат Томпсона подходил к концу. Демократы выдвинули своим кандидатом Антона Чермака, чеха по происхождению (в 1928 году он баллотировался в сенат США, но проиграл, набрав 46 процентов голосов), а на первичных выборах в Республиканской партии схлестнулись действующий мэр Уильям Томпсон и судья Джон Лайл; последний заявил 2 февраля, что стремится занять кресло мэра, чтобы разгромить «гангстеров, бандитов и рэкетиров, которые кормились, жирели и процветали при Томпсоне». Его предвыборный лозунг был «Лайл или беззаконие», причём в выступлениях он нападал больше на Капоне, чем на Томпсона: «Борьба в этой кампании идёт за то, чтобы определить, Лайл или Капоне займёт Сити-холл, потому что Томпсон — всего лишь ставленник Капоне». При этом Лайл, в отличие от Девера, привнёс в свою кампанию расистские нотки: «Если я стану мэром... мы начнём с Первого округа и выгоним даго из его южного конца. Вам не нравится это слово?.. Существует одна раса, в которой больше убийц, чем в любой другой. Я повторяю снова: мы выгоним даго из южной оконечности этого округа». Оба этих постулата получили восторженную поддержку «Чикаго трибюн», которая тоже считала, что между присутствием в Чикаго итальянцев, Томпсоном и беззаконием существует прямая связь. В одной из статей Аль Капоне, Лоуренс Мангано и Дэниел Серрителла были названы «томпсоновским трио»; кроме того, газета несколько недель публиковала политические карикатуры на тандем Томпсон—Капоне. На одной из них Капоне звонит по телефону: «Алло, Чикаго! Это Майами-Бич, говорит Аль Капоне! Слушайте, я хочу, чтобы вы выставили всех ребят против этого парня — Лайла. Он опасен. Не жалейте денег или чего другого — вы понимаете, о чём я. Мне нужен результат!» Кстати, «Чикаго трибюн» и «Чикаго дейли ньюс» сообщили, что Капоне пожертвовал на предвыборную кампанию Томпсона 260 тысяч долларов, и ни тот ни другой не опровергли эту информацию и не подали на газеты в суд за клевету.

Другие кандидаты тоже поднимали эту тему, хотя не так часто и не в лоб. Даже Томпсон, отвечая «чокнутому судье Лайлу», высказался против «гангстеров и убийц» и заявил, что, «когда законы о запрете алкоголя изменятся, эти ребята могут отправляться обратно на Сицилию и там зарабатывать деньги, похищая людей в горах и требуя за них выкуп». В другом выступлении он сказал, что Капоне — порождение не его, а Лайла, а преступность в Чикаго — следствие «сухого закона», который привлёк в город бандитов из других стран. Но в газетах, выходивших на итальянском языке, подобные высказывания Томпсона замалчивали, зато фразы Лайла повторяли на все лады, называя «Чикаго трибюн» «италофобской газетой». На митинг в поддержку Томпсона пришли четыре тысячи италоамериканцев. Кандидатом от республиканцев стал действующий мэр.

«Чикаго трибюн» не сдавалась и продолжала публиковать политические карикатуры. На одной из них республиканский слон вздыхает: «Если бы я мог от всего этого отделаться!» — имея в виду привязанные к его хвосту консервные банки с надписями: «Владычество Томпсона», «Расточительство», «Преступность», «Капонеизм».

В это время агенты Уилсона, четыре месяца пытавшиеся найти бухгалтера мафии Лесли (Лу) Шамвея, который как сквозь землю провалился ещё в апреле 1926 года, наконец-то выяснили, что он в Майами. Уилсон отправился туда сам, проследил за Лу от места работы (тот трудился кассиром в павильоне собачьих бегов) до дома и 18 февраля застал его врасплох прямо во время завтрака. Растерявшийся Шамвей позволил отвезти себя в управление Федеральной налоговой службы, а там ему сообщили, наконец, в чём дело и поставили перед выбором: либо он рассказывает всё сейчас, либо его арестовывают на рабочем месте, на глазах у Капоне, а ему ведь известно, на что способен Капоне, чтобы помешать кому-то говорить. Припёртый к стене Лу согласился дать письменные показания об игорных домах в Сисеро, с которых Капоне получал доход. Его жене сообщили по телефону, что он уехал по срочному делу в Оклахому. На самом же деле Уилсон забрал Шамвея с собой в Чикаго, чтобы тот повторил свои показания Большому жюри 24 февраля. Эти показания держались в тайне, адвокаты Капоне не знали, что Шамвей — главный свидетель обвинения. Чтобы Лу дожил до суда, его отправили в Калифорнию.

Между тем 25 февраля Капоне судили по обвинению в неуважении к суду, выдвинутому ещё в 1929 году. Аль явился на заседание в роскошном синем костюме с белым шёлковым платочком в кармашке, жемчужно-серых штиблетах и с платиновой часовой цепочкой, усыпанной бриллиантами, что не помешало «Чикаго трибюн» сравнить его с «откормленным молочным поросёнком, валяющимся в луже грязи». (На следующий день он сменил этот костюм на серый, «цвета туманного утра». Капоне теперь воздерживался от интервью, и журналистам оставалось только описывать его наряды, цвета которых варьировались от коричневого до «жёлчной серы» и «кричащего бананового», чередуясь с оттенками синего и серого. Неизменными оставались лишь жемчужно-серая Федора и цепочка от часов на жилете). Дело слушалось без присяжных. Судья Джеймс Уилкерсон потребовал объяснений, почему Капоне в марте 1929 года не явился по повестке в суд, сказавшись больным, тогда как его видели в разных увеселительных заведениях вполне здоровым.

Во время перерыва на обед Капоне пришлось перейти в другой зал, и другой судья, рассматривавший обвинение в бродяжничестве, установил сумму залога в десять тысяч долларов, после чего это дело затянулось ещё на целую неделю. Гарантией залога юристы Капоне выставили его собственность, оценённую в 80 тысяч. На вопрос о профессии Капоне пошутил, что занимается недвижимостью. Ему показалась смешной ситуация, когда человека, занимающегося недвижимостью, судят как бездомного бродягу.

После обеда он вернулся в первый зал, и обвинение стало задавать вопросы доктору Кеннету Филлипсу, которому было явно не по себе. В конце концов врач признался, что подписанная им справка была подготовлена адвокатом Капоне по его указке. Судья Уилкерсон признал Капоне виновным и приговорил к шести месяцам тюрьмы. Адвокаты Капоне внесли залог (пять тысяч долларов) и подали апелляцию. Дело же о бродяжничестве затянется до конца апреля, сменится судья...

За это время произошло много событий. Во-первых, 2 апреля Лео Брозерса приговорили к четырнадцати годам тюрьмы (всего-то) за убийство Лингла. Поговаривали, что его признание было оплачено гангстерами (пусть полиция успокоится, получив виновного). Во всяком случае, приговор его совсем не огорчил. «Я с этим справлюсь, даже стоя на голове!» — воскликнул он. (Он отсидит только восемь лет и вернётся в Сент-Луис). Во-вторых, Дэниела Серрителлу арестовали за организацию мошеннической схемы обвешивания покупателей, которая позволила ему положить в свой карман 54 миллиона долларов. Его признали виновным, но Апелляционный суд штата Иллинойс вердикт отменил. Зато этой историей воспользовался Антон Чермак, соперник Томпсона в борьбе за кресло мэра, и на выборах 6 апреля одержал над ним победу, набрав 58 процентов голосов.

Своей электоральной базой Чермак сделал «новоиммигрантов» — чехов, поляков, украинцев, евреев, итальянцев, которых раньше никто не принимал всерьёз, и сумел переманить на свою сторону афроамериканцев. В целом этот интернационал оказался внушительной политической силой, сумевшей преодолеть взаимные антипатии, сплотившись против презиравших их ирландцев. Выборы — тот период, когда люди с энтузиазмом поливают друг друга грязью, и результат зависит лишь от способности соперников отмыться от неё и не позволить сделать это другому. Кристально чистым при этом не останется никто, поскольку на пути к намеченной цели, как правило, придётся в чём-то измараться. Чермак не был исключением. Сын шахтёра, в юности он зарабатывал на жизнь частным извозом, потом ушёл в политику, стал чиновником, дослужился до председателя Совета уполномоченных округа Кук (поэтому его называли «мэром округа Кук»); пользуясь служебным положением, он назначал куда надо своих людей, наживался на торговле землёй и природоохранных мерах, хотя это и не удалось никому доказать. Поговаривали, что у него были связи с преступным миром. Короче говоря, жители Чикаго опять сменили шило на мыло.

Вскоре после выборов, 10 апреля, закрылась бесплатная столовая: якобы ситуация на рынке труда улучшилась, и голодные могли прокормить себя сами. Тогда же Майк Хейтлер, снятый с поста «смотрящего» за борделями Вест-Сайда, отправил властям подробное письмо с описанием этой сферы преступного бизнеса и, естественно, был убит. А 23 апреля на экраны вышел фильм «Враг общества» («Public enemy») по роману Джона Брайта «Пиво и кровь» — как предупреждали авторы картины, с вымышленными героями, но основанный на реальных событиях.

Главную роль сыграл Джеймс Кэгни, за которым потом надолго закрепилось амплуа гангстера. Этот довольно реалистичный фильм был призван сформировать в обществе однозначно отрицательное отношение к гангстерам, поскольку пиво, на котором они наживаются, — с привкусом крови. В финале картины персонаж Кэгни (вспыльчивый, жестокий, грубый с женщинами, не желающий жить честным трудом, но способный отомстить за смерть друга) погибал от рук других гангстеров, в то время как мать с воодушевлением ждала его возвращения из больницы; фильм заканчивался предупреждением: так будет с каждым, кто не порвёт с преступным миром!

Словно в подтверждение этих слов 23 мая племянник Джо Айелло, Фрэнк Айелло-младший, был застрелен в собственном доме в Милуоки, когда играл в карты возле окна. Теперь власть Капоне над теневым миром Чикаго была непререкаемой.

Тогда же он предложил свою помощь Ассоциации прачечных и химчисток, которая контролировала 90 процентов этих заведений в Чикаго, устанавливая расценки и зарплаты. За «убеждение» индивидуальных предпринимателей, переманивавших клиентов более низкими ценами, Капоне просил всего-навсего один процент от дохода. Кому-то он показался спасителем, но Бенджамин Сквайре, читавший лекции по экономике в Чикагском университете и назначенный главой только что созданного Института химчистки и прачечных, был другого мнения. Тогда гангстеры попытались поставить под свой контроль независимые заведения, а также членов ассоциации, не согласных с реформами Сквайрса. Начались взрывы, нападения, избиения; вещи клиентов, сданные в «неправильные» химчистки, поливали кислотой... Такая вот проза жизни, никакой романтики, хотя преступный мир и в особенности Аль Капоне по-прежнему служили источником вдохновения для литераторов.

Фильм «Враг общества» включал в себя множество эпизодов из жизни «нордсайдеров», а вот картина «Лицо со шрамом» была явной отсылкой к Алю Капоне. Сценарий написал Бен Хехт (за 11 дней, в январе 1931 года) по мотивам романа Армитаджа Трейла, вышедшего в 1929-м; права на экранизацию купил эксцентричный миллионер Говард Хьюз. Хехт жил в Чикаго и лично знал Капоне; когда он уже работал над сценарием в Голливуде, к нему зашли двое суровых мужчин и потребовали, чтобы в фильме не упоминалось о их боссе; Хехт заверил их, что герой фильма — собирательный образ, а название «Лицо со шрамом» выбрано для большей завлекательности, и его оставили в покое. Но в фильме одна из сцен воспроизводит убийство Дина О’Бэниона, другая — «резню в День святого Валентина». Более того, мать главного героя любит его и одобряет его образ жизни. А ещё там показан политик, который выступает с резким осуждением гангстеров, а потом пирует вместе с ними.

Режиссёром стал Говард Хоке; главного героя Тони Камонте, который, начав с убийства прежнего босса, сделал стремительную карьеру в преступном мире Чикаго, сыграл Пол Муни, хотя первоначально на эту роль хотели пригласить Кларка Гейбла. Съёмки продолжались по тем временам долго — целых полгода — из-за требовательности Хьюза, который побуждал режиссёра добавлять сцены с автомобильными погонями, перестрелками и т. д. В сентябре черновой вариант показали цензорам; те усмотрели в фильме прославление насилия и преступности и заставили внести существенные изменения: пролог с осуждением гангстеров, пару сцен в том же духе, другую концовку (Камонте не погибает в перестрелке с полицией, а сдаётся властям, потом его судят и вешают); переделку доверили другому режиссёру — Ричарду Россену, название поменяли на «Позор нации». Хоке считал, что это вмешательство — личная месть; Хьюз же видел в нём влияние продажных политиков.

Из-за всех этих препон фильм вышел в прокат только в 1932 году. Хьюз подал несколько исков против цензоров и выиграл дело, поэтому в некоторых кинотеатрах показывали версию с оригинальной концовкой, хотя полностью первоначальный вариант не сохранился. Фильм был хорошо принят зрителями и собрал приличную кассу — 600 тысяч долларов. Но цензоры не унимались и добились-таки запрета его показа в нескольких городах и штатах, после чего Хьюз изъял его из проката и хранил у себя дома. Бен Хехт восхищался работой режиссёра, но критиковал игру Муни: тот сделал своего героя слишком мрачным, молчаливым, больше похожим на Гитлера, чем на Капоне. Актёр Джордж Рафт (он сыграет множество гангстеров, в том числе Коломбо Белые Гетры в фильме «В джазе только девушки») несколько раз встречался с Капоне в казино и рассказывал, что тому фильм понравился, у него было только одно замечание: «Скажи им, что если кто-нибудь из моих ребят подбрасывает монету, то это золотая монета в двадцать долларов».

Замечательные самообладание и самоуверенность! Похоже, Аль не понимал (отказывался понимать?), что власти решительно настроены с ним расправиться. Или он был слишком уверен в своих адвокатах?

Некомпетентность Мэттингли стала очевидной, и Аль вновь обратился к Томасу Нэшу и Майклу Ахерну, которые работали в паре, дополняя друг друга. Те начали довольно неплохо: в мае 1931 года явились к окружному прокурору Джонсону, огорошили его новостью, что им известно о показаниях Лесли Шамвея и обо всём, что происходило в стенах Большого жюри; поскольку подобная секретность не оставляет их клиенту надежд на честный суд, лучше договориться «на берегу». Но если Джонсон настаивает на суде — ради бога. Доказать всё равно ничего не получится, а процесс апелляций растянется на долгие годы. Оно вам надо?

Джонсон был перестраховщиком и в глубине души понимал, что зерно истины в словах юристов есть: Капоне может подкупить или «убедить» присяжных; главные свидетели Райз и Шамвей — сами преступники; уклонение от уплаты налогов может быть расценено как мелкое правонарушение, а не преступление; счета из магазинов — не слишком убедительные улики... Начались торги. Адвокаты предложили уплату налогов за 1924 год и согласие Капоне отсидеть полтора года в тюрьме, Джонсона это возмутило: не меньше двух с половиной! Ударили по рукам. Пресса, имевшая свои источники в обоих лагерях, немедленно разнесла эту новость на сорочьем хвосте, и судья Уилкерсон пришёл в ярость.

В итоге 5 июня 1931 года федеральное Большое жюри предъявило Алю Капоне обвинения в неуплате подоходного налога в 1924—1929 годах по двадцати четырём пунктам. Его предполагаемый доход оценили в 1 028 654 доллара 84 цента, подлежащий уплате налог составил 215 080 долларов 48 центов. «Нью-Йорк таймс» назвала эту цифру сильно заниженной, но Джонсона устраивало и это: если бы Капоне признали виновным, ему грозили бы 32 года тюрьмы (хотя Джейку Гузику только что дали пять лет) и штраф в 80—90 тысяч долларов плюс возмещение судебных издержек. Это уже не шутки. Залог назначили в 50 тысяч долларов. Капоне тут же уплатил пять тысяч, чтобы остаться на свободе до вынесения приговора. Есть фото, на котором Аль с капризно-нетерпеливым выражением лица ждёт, когда ему дадут расписаться и позволят, наконец, уйти.

По странному совпадению именно 50 тысяч долларов он задолжал флоридским адвокатам Гиблину и Гордону, которые даже подали в суд на своего клиента, требуя уплаты гонорара. Рассказывали даже, будто Гиблин явился к Капоне домой, схватил его за грудки и пригрозил... Хотя чем Гиблин мог пригрозить Капоне? Это явно миф. Тем не менее 7 июня заместитель шерифа округа Дейд сообщил репортёрам, что из дома на Палм-Айленде вывезена часть мебели, а неделю спустя «Нью-Йорк тайме» написала, что Гиблин попросил суд описать дом Капоне и его обстановку, чтобы взыскать с него долг.

Дело закончилось тем, что Капоне заключил с адвокатами мировую, сторговавшись с ними на десять тысяч, что дало повод для предположений, будто вся эта история затевалась, чтобы отсрочить суд по делу о неуплате налогов: в начале июня общественность, подстрекаемая прессой, была настроена резко против Капоне, которого не пугала перспектива провести два с половиной года в Ливенворте, где уже «отдыхали» в комфортных условиях Ральф и Гузик. 15 июня «Чикаго трибюн» поместила на первой странице карикатуру: толстый Аль сидит на разрушенном и растоптанном Чикаго, а прокурор Джонсон простирает длань, чтобы сбросить его оттуда. Подпись гласила: «Король Альфонс, скоро ты потеряешь свой трон». Возможно, за шесть недель страсти утихнут, и всё переменится. Тем не менее Гиблин и Гордон больше никогда не представляли Капоне в суде. К несчастью для него.

Глава четвёртая

В ТЮРЬМЕ