Аль Капоне: Порядок вне закона

Всё, с этим делом разобрались. Теперь — к главному.

В начале мая Мейер Ланский женился. Медовый месяц было решено провести в Атлантик-Сити, штат Нью-Джерси, чтобы соединить приятное с полезным — с конференцией мафиозных боссов. Саммит преступного мира проходил с 13 по 16 мая. Принимающей стороной считались Мейер Ланский, Джон Торрио, Лаки Лучано и его соратник Фрэнк Костелло по прозвищу Премьер-министр. Практической же организацией встречи занимался Енох (Накки) Джонсон, державший в своих руках Атлантик-Сити и Южный Джерси: он обеспечивал проживание в гостинице, питание, развлечения и невмешательство полиции.

Накки успешно занимался политикой: в 1916 году путём запутанных интриг он сумел провести в губернаторы республиканца Уолтера Эджа. Но его могущество достигло своего апогея после введения «сухого закона». В Атлантик-Сити («игровой площадке всего мира») этот закон практически не соблюдался, что способствовало популярности морского курорта, где отныне было многолюдно и зимой. Джонсон строго следил, чтобы владельцев распивочных, борделей и игорных домов не трогали, пока те отстёгивают ему часть барышей. Он получал свой процент с каждого проданного галлона спиртного, а также от проституции (полмиллиона долларов в год) и азартных игр. Совесть его при этом была чиста: «У нас есть виски, женщины, песни и игровые автоматы. Я не стану этого отрицать и не буду за это извиняться. Если бы большинству людей всё это было не нужно, это стало бы невыгодным и перестало существовать. А раз это существует, значит, люди этого хотят».

Джонсон разъезжал на светло-голубом лимузине за 14 тысяч долларов и носил енотовую шубу за 1200. Его фирменным знаком была красная гвоздика в петлице. Он занимал апартаменты на девятом этаже отеля «Ритц-Карлтон», построенного в 1921 году, и закатывал там роскошные вечеринки. Расторопного коридорного Джимми Бойда он «воспитал» и сделал боссом своей организации; Джонсона называли «царём Ритца» и «узником Ритца». В этом кажущемся парадоксе не было ничего удивительного. Вот что сказал олдермен Уильям Пачелли в 1929 году: «Капоне ведёт развесёлую жизнь, но он может себе её позволить! Вот он торчит в своём отеле, никогда никуда не ходит и видится всегда с одними и теми же людьми. Похоже, ему это нравится. А по мне, так это очень похоже на тюрьму!» Щедрость Джонсона, как и Капоне, была легендарной. «Когда я жил хорошо, все жили хорошо», — скажет он позже. Как раз в мае 1929 года в Атлантик-Сити завершилось строительство конференц-центра с самым большим в мире залом для собраний. Но мафиози заседали не там.

Самая крупная делегация прибыла, разумеется, из Нью-Йорка и Нью-Джерси: помимо четверых «хозяев», в неё входили Джузеппе Дото (Джо Адонис) и Вито Дженовезе из могущественной «семьи» Массериа, Альберт Анастасья (Безумный шляпник), Фрэнк Скаличе и Винсент Мангано из «семьи» Д’Аквила-Минео — обе «семьи» с Манхэттена; Гаэтано Луккезе (Томми Браун), депутат «семьи» Рейна из Бронкса; Кварико Моретти (Вилли Мур), представлявший интересы «семьи» Массериа в Ньюарке и Нью-Джерси; Багси Зигель, Луис Бухальтер и Якоб Шапиро, которых считали Рокфеллерами преступного мира; Абнер Цвильман, тоже из Ньюарка, Голландец Шульц, пивной барон Бронкса и король игорных притонов Гарлема; Оуэн Мэдден (Оуни Киллер) и Фрэнк Эриксон — в прошлом правая рука Ротштейна. Аль Капоне привёз с собой из Чикаго Фрэнка Нитти, Джейка Гузика, Фрэнка Рио, а также Фрэнка Макэрлейна из банды Солтиса—Макэрлейна. Явились представители Филадельфии, Кливленда, Канзас-Сити, Флориды и Луизианы, братья Эйб и Джозеф Бернштейны из Детройта («Пурпурная банда»), Чарлз Соломон (Царь) из Бостона. Джузеппе Массериа (Джо Босс) и Сальваторе Маранцано, две крупнейшие фигуры криминального Нью-Йорка, не приехали: это были люди старой закалки, которые не считали допустимым иметь дело с представителями иных национальностей, кроме итальянцев, а конкретнее — сицилийцев. Лучано же и Торрио исповедовали прямо противоположные принципы.

Надо сказать, что «этническая» проблема возникла сразу, но довольно неожиданно для участников. Накки Джонсон забронировал для них номера в роскошном двенадцатиэтажном отеле «Брейкере»[43] у самого моря; там можно было принять ванну с морской водой прямо в номере. Однако в старейший отель города пускали только англосаксов протестантского вероисповедания (это в позднейшие годы в «Брейкере» заселялось столько евреев, что его прозвали «аристократом среди кошерных отелей»). Обнаружив, что множество клиентов, явных «даго», пытаются зарегистрироваться под англосаксонскими именами, руководство отеля стало им отказывать. Среди них оказался и Аль Капоне. Услышав об этом, Накки немедленно примчался, чтобы всё уладить; но Аль уже был доведён до белого каления и наорал на него (хотя тот был на 16 лет старше): неужели нельзя было всё устроить как следует? что это за порядки такие? Оба перешли на личности, децибелы зашкаливали, присутствовавшие могли только беспомощно наблюдать, молясь, чтобы не дошло до кулаков. Вдруг Джонсон, бывший выше и толще Капоне, схватил его, вывел на улицу, запихал в свой лимузин и велел всем ехать за ним. Обиженных гостей он отвёз в «Ритц-Карлтон» и «Амбассадор». Но Капоне не унимался: оказавшись в номере, сорвал со стен несколько картин и фотографий в рамках и стал швырять ими в Джонсона. С большим трудом его удалось успокоить.

Конечно, Накки был не виноват: кто мог ожидать подобного снобизма в отношении хозяев жизни? В последующие три дня он расстарался: в отелях вечеринка шла за вечеринкой, все гости вволю ели, пили и пользовались услугами проституток. Если гость был с женой или подругой, девушка по вызову приходила в меховом манто. Двойной подарок: мужчине — секс, его спутнице — меха. Новобрачному Мейеру Ланскому и его жене Анне отвели президентский номер в отеле «Ритц» с огромными запасами шампанского. Но гости приехали не за этим.

Серьёзные разговоры они вели в конференц-залах на верхних этажах «Ритца» и «Амбассадора», но чаще на открытом воздухе, прямо на пляже или в прогулочных экипажах, собираясь группами по два-три человека (в гостиничных номерах могли быть спрятаны «жучки»). Съезд в Атлантик-Сити ни для кого не был секретом: местные газеты печатали фотографии Аля Капоне и других делегатов, гуляющих по набережным или по кромке воды, босиком. Репортёры слали телеграфные сообщения в свои газеты — в Нью-Йорк, Филадельфию, Чикаго; недостаток фактов приходилось возмещать силой воображения. Поскольку практически все остальные делегаты уклонялись от общения с прессой, цитировали в основном Капоне — ему нравилось быть «медийной фигурой». Правда, говорил он всем одно и то же: «Я достаточно долго занимаюсь рэкетом, чтобы понять, что человек, ведущий эту игру, обязан делать перерывы. Это превратности войны. Я годами не живу спокойно. Каждую минуту я нахожусь в смертельной опасности... Я не хочу окончить жизнь в канаве, изрешечённый автоматными пулями». Денег хватит на всех, пора прекратить убивать друг друга. Они собрались здесь, чтобы разработать договор, обязательный для исполнения.

Между тем на повестке дня конференции стояло много важных вопросов. Как покончить с постоянным соперничеством между бандами за прибыль от импортного и контрабандного спиртного? Что будем делать, если «сухой закон» отменят? Как положить конец насилию в Чикаго? Боссы решили преобразовать свои банды в кооператив, инвестировать в законные пивоварни и винокурни, а также ночные клубы, бары и рестораны, чтобы создать себе «подушку безопасности» на случай отмены «сухого закона». Кооперативом будут руководить «семьи», координируя действия между Нью-Йорком и Чикаго. Аль Капоне и Мейер Ланский изложили план создания общенациональной телеграфной службы для своевременного сообщения результатов бегов и спортивных матчей. Эта идея родилась у Капоне после случайной встречи в Чикаго с Мозесом (Мо) Анненбергом, начинавшим свою карьеру менеджером по продажам в редакции «Чикаго трибюн», а со временем ставшим главным в Большом Чикаго распространителем периодических изданий группы Хёрста и владельцем бюллетеня скачек «Дейли рейсинг форм».

Что же касается гангстерских войн, все были согласны, что «резня в День святого Валентина» сильно повредила делу, увеличив давление полиции на преступный мир. Джон Торрио решился высказать то, что думали все: Капоне должен пожертвовать собой — сесть в тюрьму, чтобы отвлечь внимание от других. Но, разумеется, для этого надо выбрать какой-нибудь ничтожный повод. Лаки Лучано и все прочие его поддержали. В дальнейшем же «Национальный синдикат» (полагается, что эта концепция тоже зародилась в голове Лиса) должен управляться по образцу Большой семёрки — мирно, по взаимному согласию. Вот только все эти планы могут пойти насмарку из-за надвигающейся войны между ретроградами Джузеппе Массериа и Сальваторе Маранцано, поэтому со старой сицилийской гвардией пора кончать. Этим займётся молодёжь — Лучано и Ланский, а коллеги из Чикаго, Детройта, Бостона и Филадельфии в случае необходимости их поддержат. Ну а Италоамериканский союз в Чикаго возглавит... Джо Айелло, раз уж он так к этому стремится, да больше и некому. Только чтобы не открывал новые арены для собачьих бегов — никакой самодеятельности, все решения принимаются коллегиально! Капоне пришлось смириться и с этим; Торрио пообещал провести переговоры с Айелло и Мораном о прекращении боевых действий. Репортёр «Юнайтед пресс» даже отбил телеграмму, что теперь власть в Чикаго будет поделена между Торрио и Айелло.

Аль по-прежнему каждый день звонил Мэй, и она умоляла его поскорее уладить все дела и вернуться к ней и сыну: с ним она чувствует себя в безопасности. Аль не знал, как сказать ей, что вскоре им придётся расстаться на несколько месяцев...

Филадельфия

Терезе Капоне тоже понравилось во Флориде — к великой досаде Мэй. «Город-сад» гораздо больше напоминал Италию, чем «Город ветров». Свекровь приезжала незваной, подолгу гостила, распоряжалась кухней, критиковала то, как ведётся хозяйство... Но в мае 1929-го она вместе с Мафальдой, Альбертом и Мэтти находилась в Чикаго. Мэй позвонила им и сообщила, что Аль арестован.

Покинув конференцию в Атлантик-Сити 16 мая, Аль в сопровождении Фрэнка Рио и двух телохранителей отправился на машине в Чикаго. Автомобиль сломался; они добрались на пригородном поезде до Филадельфии, взяли билеты на поезд до Чикаго и, чтобы убить время, отправились в кинотеатр «Стэнли» на пересечении 19-й улицы и Маркет-стрит. Двое полицейских узнали Капоне и остались дожидаться на улице. По окончании сеанса, около восьми вечера, Капоне и Рио арестовали за ношение оружия в общественном месте, не встретив сопротивления; телохранителям удалось ускользнуть, смешавшись с толпой. Такую версию событий привела «Чикаго трибюн» 18 мая.

На самом деле всё было тщательно срежиссировано. Капоне нарочно поехал в Филадельфию, намереваясь оказаться в тамошней тюрьме. Полицейскими, узнавшими его в толпе, были Джеймс Малоун, с которым Аль познакомился и подружился годом раньше на бегах в Хайалиа, во Флориде, и Джон Кридон — коллега Малоуна, которого он привёз с собой. Оба посещали вечеринки на Палм-Айленде; позже даже ходили слухи, что Капоне заплатил обоим по десять тысяч долларов, чтобы они его арестовали.

Аль никогда не носил оружие в городе — а телохранители на что? Теперь же его пиджак нарочито оттопыривала кобура под мышкой. В карманах у них с Рио было по несколько тысяч долларов на мелкие расходы — штраф заплатить, взятку дать. Расчёт был на то, что их задержат, отпустят под залог, потом осудят и приговорят к месяцу-другому заключения, а государственная тюрьма в Филадельфии — вполне приличное место. Однако расчёты оправдались лишь частично: за каждого назначили залог в 35 тысяч долларов; таких денег у них при себе не было, пришлось провести ночь в кутузке. Подоспевшие адвокаты возмущались варварским обращением с их клиентами. Рио тоже раскричался — он не желал отправляться на нары. Капоне велел ему заткнуться. Сам он держал себя крайне вежливо и почтительно.

О своём грядущем аресте он предупредил Мэй за день до отъезда, прося ничего не говорить Терезе заранее. Теперь же, когда об этом писали все газеты, семья решила помочь Алю и пригласила репортёров на Прери-авеню.

Хотели как лучше, а получилось наоборот. Журналисты сочли дом Капоне безвкусно обставленным жилищем нувориша, набитым дорогими безделушками. Тереза надела своё лучшее чёрное платье, которое некоторые приняли за повседневное домашнее. Её ломаный английский вперемежку с итальянским кому-то показался очаровательным, но других раздражал: понаехали тут. Итальянские блюда, которыми Тереза потчевала гостей, тоже не всем пришлись по вкусу. Но больше всего досталось семнадцатилетней Мафальде. Рано созревшая девушка, окончившая школу и теперь сидевшая дома, дожидаясь жениха, была коренастой, склонной к полноте и напрочь лишённой женской привлекательности: круглое лицо, непокорные жёсткие волосы, густые чёрные брови, тогда как все красотки в ту эпоху были блондинками с перманентом и выщипанными в ниточку бровями. Мафальда недавно переболела гриппом и теперь вышла к гостям в халате, поднявшись с постели. В отчётах некоторых журналистов, наделённых особо игривым воображением, халат превратился в тонкое зелёное неглиже, к тому же сползавшее с одного плеча. Ни о ком из братьев Мафальды в репортажах не упоминалось. Мать и сестра пытались склонить общественное мнение в пользу Аля. Тереза говорила, какой он добрый и хороший; если бы люди знали его так, как она, о нём бы не писали этих ужасных вещей. У Мафальды вырвалось: «А вы что думали — он будет ходить по улицам без защиты?» В общем, то, что они потом прочли в газетах, совсем не соответствовало их ожиданиям.

Аль тоже испытал разочарование, но гораздо более острое, когда 17 мая судья приговорил его и Фрэнки не к нескольким месяцам, а к целому году заключения в тюрьме Холмсберг, которую местная газета «Ивнинг паблик леджер» заклеймила в 1922 году как «худшую тюрьму в США»: заключённых там держали в одиночках, в антисанитарных условиях, и выпускали гулять на 20 минут в день. В газетах решение судьбы Капоне называли «быстрым квакерским правосудием»: с момента ареста до вынесения приговора прошло всего полсуток. А через день-два Капоне и Рио уже доставили из следственного изолятора Мойаменсинг в тюрьму Холмсберг. 29 мая его навестила Мэй, приехавшая в Филадельфию под эскортом двоих телохранителей Аля и остановившаяся у своей сестры Агнес.

Юристы Капоне немедленно подали апелляцию; он пообещал 50 тысяч долларов сверх гонорара тому из них, кто вытащит его из Холмсберга. Но ему и Фрэнки пришлось провести там почти всё жаркое и влажное филадельфийское лето, пока, наконец, 9 августа их не перевели в Восточную тюрьму, прозванную Домом покаяния, — тоже жутковатое место (строптивых узников сажали в тёмный карцер — «Дыру», зимой обливали холодной водой, привязывали к стулу и оставляли в таком положении на несколько часов), но, вероятно, всё же отличавшееся от Холмсберга в лучшую сторону. Во всяком случае, газеты восприняли это как уступку со стороны властей.

Считается, что Аль Капоне жил в этой тюрьме, как на курорте, практически в роскоши. Номер «Бисмарк трибюн» от 5 сентября 1929 года опровергает это расхожее представление. «Сегодня он пользуется скудными удобствами своей тюремной камеры и хочет только одного: чтобы его оставили в покое и дали отбыть свой срок» — так начиналась заметка под заголовком «Он хочет покоя».

«“Аль, — говорит начальник тюрьмы Герберт Л. Смит, — тут пишут, что тебя балуют в нашей тюрьме. Я хочу рассказать миру о том, как с тобой тут обращаются”. Капоне, немного смущённый тем, что его застали за чтением — его основным занятием в последнее время, — отложил в сторону толстый том биографии Людвига и уставился на посетителя сквозь профессорские очки в серебряной оправе, оседлавшие его толстый нос. “Балуют, — усмехнулся он, — вот смешно. Меня здесь всё устраивает, но если я от чего-то уклоняюсь, я хотел бы об этом знать”.

В противоположность сообщениям о том, что в его тюремном доме на полу толстые восточные ковры, на стенах картины, есть радио и подобные этому удобства, он сидел на краешке аккуратно заправленной койки, обводя рукой простую обстановку камеры. На полу — половик тюремного изготовления. Простая ваза с гладиолусами на небольшом столике. Фонограф и деревянная раскрашенная пепельница в виде дворецкого, держащего поднос, дополняли картину».

Конечно, такая «простота» тюремной камеры может кому-то показаться роскошью. Но, скорее всего, эта заметка имела целью затушевать реальное положение дел: слишком уж много существовало свидетельств, что Мэй, наезжая в Филадельфию (в отдельном купе, неуловимая для репортёров и фотографов), привозила мужу то одно, то другое: матрас, одеяла и постельное бельё, комод для хранения шёлкового нижнего белья, шкаф для сшитых на заказ костюмов, настольную лампу, при свете которой он писал ей любовные письма или читал. («Биография Людвига», о которой упоминается в заметке, — скорее всего, биография Наполеона[44], написанная Эмилем Людвигом, автором популярных жизнеописаний великих людей, переведённая с немецкого на английский в 1926 году; со временем личная библиотека Капоне пополнилась двадцатью четырьмя томами «Британской энциклопедии», которые он потом отослал обратно в Майами). Большой радиоприёмник последней модели, обошедшийся в 500 долларов, Аль включал на полную громкость, чтобы обитатели других камер тоже могли слушать радио; сам он предпочитал вальсы. Миссис Капоне позаботилась и об удобствах для Фрэнки Рио, делившего с Алем камеру. Тереза и Мафальда тоже приезжали несколько раз.

Тогда же, в начале сентября, у Капоне воспалились гланды, так что потребовалась операция, которую провёл доктор Герберт Годдард. На него сразу же набросились журналисты, жаждавшие любых подробностей; но хирург только расхваливал своего пациента: идеальный заключённый, сама доброта и кротость. Да, конечно, он занимался рэкетом, но какой ум! Надо сказать, доктор был искренен, поскольку наотрез отказался от вознаграждения, предложенного Капоне.

Аль вообще легко сходился с людьми и очаровывал их. Он умел слушать и с неподдельным интересом расспрашивал своих собеседников о их семье, роде занятий, увлечениях. Был готов облагодетельствовать каждого, кто не становился у него поперёк пути. В тюрьме они с Рио улаживали конфликты между заключёнными, став своего рода арбитрами в спорах, и посылали подарки их нуждающимся семьям. На Рождество, например, Капоне оплатил 25 подарочных наборов со вкусностями для детей, чьи отцы сидели в тюрьме. «Он услышал о сборе средств на новую детскую больницу и послал тысячу долларов, — рассказывал журналистам Герберт Смит. — Потом решил, что этого недостаточно, и добавил ещё 500. Пенсильванский университет устроил благотворительный спектакль и, верно, ради шутки прислал несколько билетов Алю Капоне. Он купил 200». Поступая таким образом, Аль мог уже не опасаться за свою жизнь: враги не сумели бы завербовать убийц среди людей, готовых кому угодно глотку перегрызть за такого человека. Это было очень важно, потому что в его отсутствие вражда между бандами возобновилась.

Похоже, что первыми начали «капониты», правда, неудачно. Уже 3 июня 1929 года агентство «Юнайтед пресс» сообщило из Чикаго: «Полиция расследует доказательства того, что перемирие между бандами, установленное Алем Капоне “Лицо со шрамом” в Атлантик-Сити, было нарушено: аптекарь Мэтью Циммерман сообщил, что его приняли за Джо Айелло, пивного барона из Норд-Сайда, и пять дней пытали в хижине под Гари, штат Индиана». «Мораниты» тем временем вторглись в округ Лейк и отжали бизнес у местного рэкетира Рэя Прегенцера, союзника банды Драггана—Лейка.

Примерно в то же время произошло невообразимое: «нордсайдер» Фрэнк Макэрлейн, годами пытавшийся убить «саутсайдера» Спайка О’Доннелла, порвал с Солтисом и вместе с несколькими бойцами перешёл в банду своего врага. В июне Макэрлейна судили за ношение оружия и... оправдали! Зал аплодировал вердикту «невиновен», а громче всех рукоплескал О’Доннелл. В январе 1930-го Макэрлейн был ранен в пьяной драке, а в конце февраля его, ещё не оправившегося от ран, попытались убить Сэмми Малага и ещё один человек из банды Солтиса в больнице в Саут-Сайде. Журналистам, желавшим узнать его реакцию, Макэрлейн мрачно посоветовал: «Ищите их в канаве». Там Малагу и нашли 6 марта, а в припаркованной неподалёку машине оказалось изрешечённое пулями тело Джона О’Берты, которого Солтис на время своего отъезда оставил руководить бандой. Тем не менее Солтис зла не держал и даже примчался из Висконсина 25 марта, чтобы отдать Макэрлейну свою кровь для переливания! В конце апреля Фрэнка выписали из больницы, и он набирался сил в «Солтисвилле» (так неофициально называли Джолиет)...

Если Солтис оказался верен дружбе, то Айелло оставался неизменным во вражде. Он добился встречи с Джо Массериа, пытаясь заручиться его поддержкой против Капоне. Взамен тот потребовал передать ему контроль над восточной частью Чикаго, предоставив Айелло запад. Возмущённый Айелло отказался; тогда Массериа стал распространять слухи, будто тот пытался его убить, — будет потом предлог для поддержки Капоне. В феврале 1930 года разразилась война между Массериа и Сальваторе Маранцано, которой так опасался Торрио; Айелло же устроил несколько неудачных покушений на бывших телохранителей Капоне — Джека Макгёрна, Фила д’Андреа и Рокко де Грация. Он был подозрительно хорошо осведомлён о том, где и когда могут оказаться его жертвы; уж не завелась ли в банде Капоне «крыса»?..

Заключённые должны были работать, и Капоне назначили заведовать тюремной библиотекой. Там он подбирал себе книги и журналы, а читал в своей камере, благодаря чему был в курсе текущих событий — мировой политики и финансовых дел.

В конце сентября 1929 года махинации горстки британских финансистов с ценными бумагами привели к краху Лондонской биржи; рынок залихорадило, люди бросились продавать свои акции и забирать деньги из банков. В октябре в США пришла Великая депрессия, установившись на много лет. Мелкие предприятия закрывались сотнями; люди, оставшиеся без работы и средств к существованию, съезжались и жили, как сельди в бочке, чтобы меньше платить за квартиру. В Бёрнеме, например, постоянную работу, помимо сотрудников мэрии, имели только три человека: почтальон, молочник и школьный учитель, причём последнему платили раз в три-четыре месяца; отца Тима Салливана, кедци Капоне, уволили без предупреждения, как и многих других. Тим и Бейб несколько раз писали Капоне в тюрьму, но ответа не получили... Тогда же, в октябре, Ральфу Капоне предъявили обвинения по шести случаям налогового мошенничества. Обвинения основывались на том, что он выставлял напоказ своё богатство: вульгарный перстень с огромным бриллиантом, несколько дорогих автомобилей, апартаменты в отеле «Вестерн» (бывший «Хоторн»), роскошные вечеринки, неумеренные траты на женщин и безумные ставки в азартных играх, — откуда он берёт на это деньги? Ральф нахально заявил агентам налоговой службы, что доходов не имеет, а потому никаких налогов платить не должен. Увлёкшись, он даже объявил себя бедным и отказался уплатить штраф, составлявший менее пяти тысяч долларов. Это было уже чересчур; специальный агент Министерства финансов Элиот Несс начал расследование и добился разрешения на прослушивание телефонных разговоров Ральфа из его апартаментов в отеле «Вестерн»; в результате выяснилось, что на одном из его банковских счетов лежат более 25 тысяч долларов, — весомое основание для нового обвинения в обмане государства. Ральфа считали «карманом» Аля, поэтому Несс начал прослушивать домашний телефон Капоне на Прери-авеню, а также телефоны нескольких распивочных, куда звонил Ральф, не слишком контролируя себя во время этих разговоров.

В это время Аль принимал в тюрьме посетителей, являвшихся к нему на доклад и привозивших деньги. Даже находясь в камере, Капоне сумел заполучить долю участия (четвёртую часть) в игорном зале отеля «Флоридиан» в Майами-Бич, и его люди установили там оборудование, позволявшее мухлевать; он контролировал собачьи бега в Саут-Бич, игорный дом Картера и отель «Вилла Венеция», открывшийся в канун Нового, 1930 года, а когда у «Клуба Палм-Айленда» в январе сменились владельцы, Капоне заплатил 25 тысяч долларов новым хозяевам и получил контроль над четвертью доходов от заведения, где в нарушение закона распивали спиртное и вели азартные игры. В общем, на нём Великая депрессия пока не отразилась. Более того, свои деловые и личные переговоры (первые — с Ральфом и Джейком Гузиком, вторые — с женой и матерью) Аль вёл из кабинета начальника тюрьмы, который стал его хорошим другом и часто возил к себе домой ужинать. А Мэй договорилась, чтобы вместо тюремной еды Капоне доставляли обеды из итальянских ресторанов. За время пребывания в Восточной тюрьме он поправился на пять килограммов — вот что значит сидячий образ жизни...

Джону Коблеру, опубликовавшему биографию Капоне (1971), в шестидесятые годы удалось поговорить со многими людьми, сидевшими в Восточной тюрьме в одно время с Алем, навещавшими или сторожившими его. Капоне охотно приглашал к себе в камеру журналистов: какое-никакое, а развлечение. Потом в газетах выходили пространные статьи под заголовками: «Капоне подаёт шестое ходатайство, чтобы выйти из тюрьмы», «Юристы Аля “Лицо со шрамом” составили новое прошение», «Капоне считает, что “Чикаго Кабс”[45] победят в 1930 году», «Капоне не ходит в церковь по воскресеньям». Не зная, о чём бы ещё написать, репортёры порой выдумывали сущую ерунду. Так, Аль велел Мэй сказать Сонни, что папа уехал в Европу по делам, и в одной газете появилась история о том, как малыш каждый раз, увидев картинку с корабликом, спрашивал маму, не везёт ли он папу домой. Сонни было уже 11 лет, а не пять, он всё прекрасно понимал, и даже если бы дома от него скрывали, где находится отец, ему с охотой рассказали бы об этом в школе, да и всех газет не спрячешь, радио насовсем не выключишь. Знал он и о том, что мама ездит в Филадельфию не только к тёте Агнес, но ради всеобщего спокойствия поддерживал дома версию о европейском деловом вояже отца.

Жизнь Капоне в тюрьме отравляло лишь одно: ему начал являться по ночам призрак убитого 14 февраля Джеймса Кларка — правой руки Багза Морана. Другие заключённые слышали, как Аль кричал, прося Джима оставить его в покое. Если это не выдумка, то свидетельство раннего признака душевного заболевания, которое развивалось у Капоне на почве запущенного сифилиса.

«Кровавые мальчики» являлись ему неспроста: в марте, на День святого Патрика, Капоне должны были освободить за хорошее поведение, и тогда ему снова придётся вернуться в мир, где опасность подстерегает на каждом шагу. «Чикаго и его мирные обычаи служат предметом шуток по всему миру, — с иронией писала газета «Чикаго дейли ньюс» 7 февраля 1930 года. — Рассказывают, что в гардероб чикагца обязательно входят бронежилет, два пистолета и автомат; что дети в Чикаго ездят в бронированных колясках, а дёсны чешут о пулемётные ленты; что городские парки используются как тир, а на центральных улицах проводят поединки с оружием, причём шеф полиции выступает в роли рефери, а мэр и прокурор — секундантов».

В тот же день, 7 февраля, на стройплощадке, где возводили больницу Чикагского университета, был убит представитель подрядчика Филип Мигер, после чего его начальник потребовал в Торговой ассоциации Чикаго предпринять какие-то действия для обеспечения безопасности в городе. Председатель ассоциации полковник Роберт Рэндольф объявил себя представителем Комитета по предупреждению и наказанию преступлений, но имена членов комитета назвать отказался, уточнив лишь, что их «полдюжины». Исследователи до сих пор не пришли к единому мнению по поводу состава «Тайной шестёрки»; вполне вероятно, что в неё входили юрист Фрэнк Лош, банкир Джордж Пэддок и бухгалтер Эдвард Гор, состоявшие также в Комиссии по борьбе с преступностью. «Шестёрка» нанимала частных детективов для сбора информации и внедрения в ряды гангстеров, поскольку все агенты прокурора Свонсона уже были известны преступникам. Финансировала эту деятельность Торговая ассоциация Чикаго. «Шестёрке» пора было трубить аврал, поскольку «спрут» уже готовился всплыть со дна, куда он временно залёг...

Всем было понятно, что выход Капоне из тюрьмы станет мегасобытием: толпы зевак, стаи репортёров — не дай бог кого-нибудь задавят или произойдёт что-то ещё в этом роде. Поэтому накануне великого дня, вечером 16 марта, Аля Капоне и Фрэнки Рио тайно перевезли в новую тюрьму в Грейтсфорде, округ Монтгомери, за 48 километров от Восточной тюрьмы. Именно оттуда их и выпустили официально в полдень 17-го числа; их встречали Ральф Капоне и Джейк Гузик. Когда же растворились тяжёлые стальные двери Восточной тюрьмы, вместо короля гангстеров к толпе вышел Герберт Смит и объявил, что птичка упорхнула четыре часа назад. Журналисты (среди них был и Джейк Лингл) пришли в ярость: столько времени и плёнки потрачено напрасно! «Сколько тебе заплатили?» — кричали Смиту из толпы. Тот посоветовал кричавшим прогуляться по известному адресу.

Чтобы сбить свору журналистов со следа, специально распускали слухи: Капоне зафрахтовал самолёт и полетит во Флориду; он поедет поездом в Питсбург... На самом деле автомобильный кортеж окольными путями отправился в Рокфорд. Капоне провёл ночь в доме покойного Рафаэле, чтобы ознакомиться с по-прежнему хранившимися там бухгалтерскими книгами, а рано утром уехал в Сисеро. Гузик поведал ему «о делах наших скорбных»: выручка от продажи пива и виски резко сократилась — до ста тысяч долларов в месяц: Великая депрессия, у людей нет денег. С досады Аль напился в хлам, и телохранителям пришлось срочно вызвонить Ральфа, чтобы он приехал и унял брата, пока тот не разнёс всю гостиницу. Швыряясь мебелью, Аль умудрился обжечь обо что-то руку. (Позже любопытным репортёрам скажут, что Аль схватился за раскалённую сковородку, когда поджаривал ростбиф; но он в жизни не готовил себе еду). Проспавшись, он послал за Мэй, забронировав для неё апартаменты в «Вестерне»; Мафальда тоже приехала. Свидание с семьёй подготовило его к первому интервью, которое он дал Женевьеве Форбс Херрик из «Чикаго трибюн». Ставка была на женские чувствительность и солидарность: он предложил журналистке взглянуть на волосы Мэй, в которых появилась седая прядь, а ведь ей всего двадцать восемь (на самом деле Мэй было тридцать два, и она теперь была пергидролевой блондинкой) — вот до чего довела его любимую жену жизнь, полная тревог! Что бы ни случилось в Чикаго, вину сразу возлагают на него, разве что в пожаре 1871 года он почему-то оказался не замешан.

Заместитель начальника полиции Джон Стидж громко похвалялся, что арестует Капоне, как только тот появится в Чикаго. Никаких оснований для ареста не было, поэтому Аль не скрываясь перебрался из «Вестерна» в «Лексингтон». Копы за ним не приехали; тогда он сам явился 21 марта в штаб-квартиру правоохранителей, взяв с собой фотографа Тони Берарди и адвоката Томаса Нэша. Там он спросил, не хочет ли его видеть шеф полиции, или прокурор штата, или федеральный прокурор, или кто-нибудь ещё, и получил отрицательный ответ. Не отчаявшись, Аль со свитой, сопровождаемый полицейскими, отправился прямиком к Стиджу — просто чтобы убедиться, что его угрозы пустые. Стиджу ничего не оставалось, как дать задний ход: в этот раз Капоне может идти, но вот в следующий... Томас Нэш, когда-то защищавший в суде Дина О’Бэниона, Хайми Вейсса и Багза Морана, возразил на это, что без причины людей не арестовывают не только в Америке, но даже в России, чем довёл Стиджа почти до истерики. «Надеюсь, Капоне отправится в Россию!» — крикнул тот. Аль же собирался поехать во Флориду. Но прежде нужно было как следует отпраздновать возвращение.

Ресторан «Маленькая Флоренция» через дорогу от отеля «Лексингтон» закрыли для всех прочих посетителей. Поздравить Снорки явились две сотни гостей. На каждом из составленных вместе столов стояла ваза с цветами, на белоснежных скатертях сверкало столовое серебро. В баре подавали пиво и шампанское.

Аль стоял в дверях. Первыми вошли Тереза (которую он приветствовал по-итальянски), Мафальда и Мэй, потом Ральф с женой и сыном. Тереза, как обычно, была в чёрном платье, только вдела в уши бриллиантовые серьги. Следом появились олдермен Уильям Пачелли, Дэниел Серрителла, юрист Тирелл Ричардсон и прочие политики и «важные люди», все с жёнами. После них Аль обнимался с Тони Вольпе, Джеком Макгёрном, Рокко Фискетти... Фил д’Андреа явился с изготовленным на заказ тортом, покрытым розовыми розочками. Все зааплодировали; но тут Тереза велела внести огромный торт, покрытый розовой глазурью, с надписью «Сын, мама приветствует тебя дома». Аль сразу же обнял и поцеловал её.

Мэй сидела за столом рядом с Алем и следила, чтобы он не слишком накачивался шампанским. Трио музыкантов исполнило хит сезона «Великий человек с Юга». После этой песни все стали упрашивать Аля сказать речь. Он рассмеялся, встал с бокалом шампанского в руке. «Ребята, я не знаю, что сказать, разве что — удачи нам!» Все зааплодировали и выпили до дна. После банкета Капоне отвёз всех, кто пожелал остаться, в «Клуб Коттон» в Сисеро, и там веселье продолжалось до самого утра.

Между тем 19 марта 1930 года губернатор Флориды Дойл Е. Карлтон издал распоряжение, запрещающее Капоне возвращаться в этот штат. Полиции было велено задержать его, отвезти на границу штата и сделать внушение, чтобы он сюда больше ни ногой. На следующий день в дом 93 на Палм-Айленде нагрянула полиция во главе с шерифом округа Дейд Леманом и шефом полиции Майами-Бич Вудом: у них появилась информация, что там прячется Рэй Наджент, сбежавший из Огайо и разыскиваемый в Толедо и Цинциннати по обвинению в разных преступлениях, включая убийство. За несколько месяцев до выхода Аля из тюрьмы Наджент, арестованный за превышение скорости, сказал, что проживает у Капоне на Палм-Айленде. Когда он, выпущенный под залог, сбежал, полиция получила ордер на обыск в доме Капоне. Там они обнаружили только сторожа Фрэнки Ньютона, три бутылки виски, пару бутылок шампанского и бутылку вина. Ньютон сказал, что все остальные уехали на пляж. У ворот усадьбы выставили патруль из шести полицейских; они задержали Джона и Альберта Капоне и ещё троих, среди которых был Джек Макгёрн, назвавшийся Джоном Винсентом. Всех арестовали за бродяжничество, а Джона Капоне и Фрэнки Ньютона — ещё и за хранение алкоголя. Обвинения снимут только 1 августа; «Джон Винсент» заявил, что спиртное принадлежало ему, и уплатил штраф в 500 долларов.

Узнав о происшествии, Капоне нанял молодых адвокатов Винсента Гиблина и Фрица Гордона, чтобы подать иск на федеральном уровне о возвращении ему прав на собственный дом. Это было сделано 22 марта, а 24-го числа вышел новый номер журнала «Тайм» с фотографией Аля на обложке и статьёй под заголовком «Празднование освобождения». В статье явно осуждалась позиция властей, досрочно выпустивших Капоне на свободу.

Всего через шесть дней после подачи иска окружной судья США Хальстед Риттер издал временное распоряжение, запрещающее правоохранительным органам не пускать Капоне во Флориду, конфисковывать его имущество, «арестовывать, похищать и оскорблять» его. И всё же Аль решил ещё задержаться в Чикаго, чтобы не нарваться на неприятности. Впрочем, неприятностей хватало и здесь.

«Я случайно встретил его в Бёрнеме через несколько дней после того, как он вышел из тюрьмы, — вспоминал Тим Салливан. — Он выглядел измученным и усталым. Говорил только о том, что правительство пытается его уничтожить». Уцелев в гангстерских войнах, он теперь должен был выстоять в схватке с государственной машиной. В конце марта Фрэнку Нитти предъявили обвинения в неуплате налогов, и он ударился в бега. А 9 апреля начался судебный процесс над Ральфом Капоне по такому же обвинению (Ральф сам настоял, чтобы его дело рассматривалось в суде) и продолжался целых две недели.

Обвинение запаслось кипой документов, которые были доставлены в суд на грузовике; удалось доказать, что Ральф под вымышленными именами открыл несколько счетов в банке «Пинкерт» и хранил там кучу денег. Ральф уверял, что это выигрыш в азартные игры, к тому же проиграл он куда больше, но присяжных убедить не удалось, его признали виновным в неуплате налогов за 1922—1925 годы. Судья Джон Уилкерсон приговорил Ральфа к трём годам лишения свободы с отбыванием наказания в тюрьме Ливенворт и штрафу в десять тысяч долларов. Услышав вердикт, Ральф удивился: «Ничего не понимаю». Его юристы немедленно подали апелляцию.

Джон Торрио порекомендовал Алю собственного налогового юриста — Лоуренса П. Мэттингли, имевшего солидную практику в Вашингтоне. Негоже будет, если Капоне снова загремит в тюрьму. Надо выбить оружие из рук врага. Мэттингли договорится о сделке: Аль признает, что получает некоторый доход, уплатит с него налоги, а если потребуется, и штрафы — и к нему уже нельзя будет придраться.

Мэттингли договорился о встрече в Налоговом управлении Чикаго 17 апреля; ему велели привести клиента с собой. Утром в назначенный день оба явились в управление; в кабинете сидели несколько агентов и стенографистка. Агент К. У. Херрик предупредил Капоне, что все его заявления будут тщательно проверяться и что всё сказанное им не только может, но и, скорее всего, будет использовано против него. По-хорошему, после этих слов адвокат должен был встать и сказать: извините, господа, мы уходим. Но Мэттингли только возразил, что его клиент не считает себя виновным, а показания будет давать не под запись. Этим возражением пренебрегли. Адвокат не только не оградил своего клиента от возможных рисков, но и предоставил слово ему, лишь изредка поправляя его или возражая задававшим вопросы. Капоне расспрашивали о его доходах, приобретении недвижимости, банковских и брокерских счетах, просили оценить его состояние и интересовались, имеются ли у него банковские ячейки, собственные лошади или доли участия в собачьих бегах. Аль говорил: «Нет» либо «Пусть мой адвокат ответит на этот вопрос»; но тот не отвечал. Только под конец допроса Мэттингли встрепенулся и предложил предоставить налоговикам письменную оценку доходов его клиента, чтобы договориться о сумме, которую следует уплатить. Агенты, разумеется, уцепились за это предложение, назначив срок — три недели.

Двадцатого апреля, в Великую субботу, Капоне наконец-то прибыл в Майами и присутствовал на пасхальной службе, чем всех удивил. Возможно, он молил Бога об избавлении от проблем — или благодарил, думая, что проблемы позади. Настроение у него явно улучшилось: в тот же день он уже ловил рыбу со своего катера, стоявшего на якоре за его домом. Но два дня спустя государственный прокурор округа Дейд Вернон Хоторн подал иск: дом Капоне надо опечатать, поскольку он создаёт неудобства для окружающих: пьянки, гулянки, притон для всякого рода сомнительных личностей. Аля это не слишком обеспокоило: выйдя в море на своей яхте, он поймал марлина длиной почти два с половиной метра и весом больше 30 килограммов. Адвокат Фриц Гордон собрался на Кубу — показать Гавану своему отцу, бывшему члену городского совета Атланты; Аль набился к ним в компанию, захватив с собой двух телохранителей, Ника Чирчеллу, Альберта Приньяно и журналиста из «Чикаго америкэн» Гарри Рида — всего восемь человек, так что гидроплан зафрахтовали для них одних.

Рид находился в Майами не с редакционным заданием, а в частной поездке; он даже скрыл от начальства, что собирается в гости к Капоне. Это был не поверхностный репортёр, охотник за сенсациями, а вдумчивый публицист, пытающийся постичь логику событий, характеры действующих лиц. Гарри отмечал на карте Чикаго места преступлений, пытался делать прогнозы, собрал целую коллекцию отпечатков пальцев, чтобы проводить собственные расследования. Ему казалось, что, пожив несколько дней в обществе короля гангстеров, наблюдая его вблизи, при разных обстоятельствах, а не только во время срежиссированных пресс-конференций и интервью, он сможет разрешить загадку, которая оказалась не по зубам его коллегам, — понять, что же Капоне за человек.

В Старой Гаване они сняли апартаменты в десять комнат на третьем этаже отеля «Севилья Билтмор»[46] и после обеда, обильно орошённого спиртным, отправились на двух автомобилях кататься по городу и окрестностям. Конечной точкой маршрута был Тропический сад с пивным баром. У входа поджидал клиентов пожилой фотограф с аппаратом на треноге; американские туристы сфотографировались с пивными кружками в руках и пригласили попозировать с ними полицейского в форме — как сказали бы сегодня, «для прикола». Тот согласился, не догадываясь, что это за люди. После того как каждый получил отпечатанный снимок, Капоне заставил старика уничтожить негативы. Вечером поужинали в ресторане, прошлись по кабаре, изрядно накачались пивом, вином и шампанским. На рассвете они ещё не продрали глаза, когда в дверь забарабанили: «Откройте! Полиция!» Аль крикнул им через дверь: «Войдите!», но они не решились; пришлось вставать и открывать. «Это что, продолжение банкета?» — спросил разбуженный Приньяно, увидев семерых толстых коротышек — агентов тайной полиции в штатском. Капоне расхохотался: нет, это нас арестовывать пришли. Их в самом деле пригласили проследовать в управление кубинской тайной полиции для допроса. Роберт Гордон начал было возмущаться таким обращением с американскими гражданами, но Аль попросил его успокоиться: он всё уладит. Он настоял, чтобы перед уходом в его номере произвели обыск и составили протокол: «Знаю я ваши полицейские штучки: мы уйдём, а вы потом нам что-нибудь подбросите». «А где Фриц Гордон?» — поинтересовался Гарри Рид у Приньяно. — «Встретил вчера старых друзей из Майами и завтракает с ними». Вот так всегда: этих адвокатов никогда нет рядом, когда они нужны.

Обыск завершился в шесть утра, никакой контрабанды не обнаружили. В холле дожидался отряд полицейских для сопровождения — часть в форме, часть в штатском. В управлении пришлось дожидаться начальника, который ещё не пришёл. Капоне спросил, нельзя ли им пока где-нибудь перекусить, они голодны. Им не разрешили, однако, поразмыслив, послали за едой. Только в десять часов Капоне и Гарри Рид наконец-то зашли в кабинет (Фриц Гордон так и не появился). У полицейского начальника была вся грудь в орденах; по-английски он не говорил и с задержанными общался через переводчика. Цель приезда? Отдохнуть, выпить вина и потратить деньги. Связана ли ваша поездка с минированием общественных зданий?.. Капоне переглянулся с Ридом — это он о чём? Рид, знавший, что на Кубе 1 мая бывают демонстрации и беспорядки, ответил, что Капоне не имеет ни малейшего представления о местных внутриполитических делах. В итоге начальник пожал Капоне руку и отпустил. Тот же самый отряд полицейских доставил задержанных обратно в отель.

Через некоторое время в номер снова постучали, но деликатно. Явился капитан полиции, прекрасно говоривший по-английски. Он выразил мистеру Капоне сожаление по поводу утреннего инцидента и сообщил, что мэр Гаваны назначил его своим представителем на совместном обеде. Они пообедали тут же, в гостинице, и снова поехали развлекаться: посетили петушиные бои, морской курорт. Вернувшись в отель, обнаружили, что капитан дожидается их, чтобы вместе поужинать. Аль нахмурился: «С этим парнем что-то нечисто. Интересно, какой у него рэкет?» — и попросил Фрица Гордона не отходить далеко и держать ушки на макушке. После ужина сели в машину и поехали какими-то узкими проулками к зданию, оказавшемуся винокурней со складом, забитым бутылками от пола до потолка. «Что скажете, мистер Капоне?» — спросил капитан. «Впечатляет, но здесь-то это законно», — ответил Аль. «Под этой крышей целое состояние, — настаивал полицейский. — Вот бы эта продукция попала в США! Здесь её можно купить задёшево, и если найти человека, способного организовать доставку, — раз-два, и готово!» Капоне пробурчал в ответ нечто неразборчивое.

Когда заезжая компания осталась одна в номере, Аль расхохотался. «Легавый — везде легавый! В Чикаго этот рэкет уже заезжен насмерть!» Рид, заинтересовавшись, попросил пояснить. «Допустим, я заключил здесь сделку и внёс задаток, — начал ему растолковывать Капоне. — Доставят они товар в Америку? Не знаю, но я вынужден им доверять. И вот стою я на берегу, дожидаюсь разгрузки, и тут — бац! — катер береговой охраны. Буду я выяснять, за кем они пожаловали? Нет! Я сбегу, и плакали мои денежки. Этот склад добра наверняка уже был продан в разное время десяти разным бандам. Потому-то я и занимаюсь пивом».

Вечером, когда они собрались в ночной клуб, бдительный Ник Чирчелла заметил, что попрошайка, которому Аль дал милостыню возле отеля, прицепился сзади к их автомобилю, чтобы проследить, куда они поедут. Капоне это начало не нравиться: полиция явно что-то замышляет. Туристы вернулись в гостиницу и на следующее утро покинули её за 20 минут до отлёта самолёта, а по прибытии в Майами сразу отправились на катере на Палм-Айленд. Неприятности всё же возникли — но только у Рида, которого уволило начальство, узнав о том, каким образом он «поправляет здоровье на юге».

Тем временем 23 апреля комиссар полиции Чикаго Уильям Рассел объявил о создании отдела по борьбе с гангстерами, а председатель чикагской комиссии по борьбе с преступностью Фрэнк Лош составил список из двадцати восьми человек, объявленных «врагами государства», с которыми все представители правоохранительных органов должны были поступать соответственно. Надо сказать, что выражение «враг государства» («public enemy») существовало аж с 1692 года, однако под ним понимали «правительство или нацию, с которыми США находятся в состоянии войны». Теперь же получалось, что государство объявляло войну Алю Капоне, Джорджу Морану, Тони Вольпе, Ральфу Капоне, Фрэнку Рио, Джеку Макгёрну, Джеймсу Белькастро, Рокко Фанелли, Лоуренсу Мангано, Джеку Зуте, Джейку Гузику, Фрэнку Даймонду, Джо Айелло, Эдварду («Спайку») О’Доннеллу, Джо Солтису, Фрэнку Макэрлейну, Винсенту Макэрлейну, Уильяму Наймоту, Дэнни Стэнтону, Майлсу О’Доннеллу, Фрэнку Лейку, Терри Драггану, Уильяму О’Доннеллу («Клондайку»), Джорджу Байкеру, Уильяму Уайту («Трёхпалому Джеку»), Джозефу Дженаро, Лео Монговену и Джеймсу Сэммонсу. Как Фрэнк Лош пояснил «Нью-Йорк тайме», это будет выражаться в следующем: «Бдительный надзор и аресты; судебные процессы, депортация чужеземных преступников; расследование с целью установить, платят ли данные лица налоги; рейды по непотребным домам, которые они контролируют; рейды по игорным домам, ночным клубам, местам проведения собачьих бегов и т. д., в которых они имеют доли участия или которые посещают. Расследование с целью выявления их политических связей и публикация фактов». Несмотря на это, 25 апреля судья Риттер сделал свой временный запрет постоянным: для ареста Капоне требуются веские причины и неопровержимые улики. И всё же местные правоохранительные органы не спускали с него глаз.

Майами

Утром 8 мая 1930 года Алю позвонил директор кинотеатра «Олимпия» в центре Майами и пригласил на утренний показ нового фильма «Возвращение доктора Фу Манчу» — очередной ленты из серии популярных детективов: злой и изворотливый преступник убивает людей, которых считает виновными в гибели своей семьи. Капоне приехал вместе с братом Джоном, чикагским олдерменом Альбертом Приньяно и телохранителем Ником Чирчеллой, но на въезде в город их встретили два полицейских, заявивших, что все они задержаны для «расследования». Капоне хотел позвонить своему адвокату, но ему не разрешили. В полицейском участке их встретил директор отдела общественной безопасности Сэм Маккрири, который и отдал приказ арестовать Капоне. Алю велели вывернуть карманы, забрали всё, что там было, но расписки в изъятии вещей не выдали. Адвокатам позвонить так и не дали, не покормили, посадили в душную камеру без окон и позже принесли только кувшин с водой. Маккрири, пришедший в камеру Капоне, дал понять, что его будут арестовывать «в любое время, в любом месте, в любом обществе каждый раз, как только он ступит на территорию Майами». Никаких обвинений предъявлено не было, единственной целью этого задержания было показать Капоне, что ему лучше уехать. Через два часа примчались адвокаты, чтобы внести залог. Их хотели обыскать на предмет наличия оружия; один из адвокатов, Гордон, чуть не подрался с полицейским и выбежал из участка; за ним погнались толпой, схватили и всё-таки обыскали. После этого всю компанию отвели в зал суда, где судья Томпсон приказал отпустить задержанных. На следующий день адвокаты обратились к судье Риттеру с ходатайством о предоставлении их клиенту «охранной грамоты» на случай новых арестов, но получили отказ. Капоне решил, что это происки Джеймса Кокса.

Кокс в своё время трижды избирался губернатором Огайо, а в 1920 году баллотировался в президенты США от демократов, но проиграл Уоррену Гардингу. Оставив госслужбу, он сосредоточил усилия на создании медиаимперии «Кокс энтерпрайзис» и в 1923 году приобрёл газету «Майами дейли ньюс». В автобиографии он рассказывает, как однажды к нему в кабинет явился хорошо одетый мужчина и предложил выкупить у него эту газету. Посетитель принёс с собой чек на полмиллиона долларов — задаток, а всего Коксу предложили пять миллионов наличными. Имя покупателя посредник назвать не пожелал, но Кокс сам догадался, что им мог быть только Капоне: газета и всё сопутствующее имущество столько не стоили, но в этом издании публиковали критические статьи о «короле гангстеров». Кокс заявил посетителю, что не продаст газету ни за какие деньги. Тот выразил сожаление и ушёл.

Капоне пытался вести себя как ни в чём не бывало. 13 мая он с тремя приятелями отправился на боксёрский матч в «Америкэн легион холл», по соседству с «Башней свободы». В разгар поединка кто-то похлопал его по плечу и сказал, что его хочет видеть следователь. Капоне и его спутников арестовали. К счастью, в ложе Аля находился адвокат Винсент Гиблин, так что звонить никому не пришлось. Тем не менее все четверо провели ночь в камере, поскольку было уже поздно, и Гиблин смог обратиться к судье с просьбой выпустить его клиентов только на следующее утро. Капоне так и не увидел, как Джо Пек победил фаворита Джимми Спайви в борьбе за титул чемпиона Дикси (юго-восточных штатов США) в лёгком весе. 19 мая он снова пришёл в тот же зал посмотреть другой бой. Его опять арестовали, но на сей раз отпустили под залог в 100 долларов, и боксёрский поединок он досмотрел до конца. Гиблин посоветовал ему в следующий раз не подчиняться — пусть тащат в участок силой.

Следующий раз наступил 24 мая около полудня, когда Капоне как раз шёл к своему адвокату. Он последовал совету юриста, и полицейские просто ушли. Тогда Капоне подал в суд на мэра, члена городского совета Джона Найта, Сэма Маккрири и Джима Кокса, обвинив их в заговоре против него, а Маккрири — ещё и в неправомерном лишении свободы. Мировой судья Уоррен Ньюкомб выслушал обе стороны и дал понять Маккрири, что если Капоне снова арестуют во время рассмотрения этого дела, он сам угодит за решётку. Один из свидетелей эмоционально говорил о том, что Капоне — угроза для общества. Ньюкомб спросил его, живёт ли Майами по законам мафии. Тот ответил, что нет.

Следует ли применять в Майами законы США? Конечно. Так вот, по американским законам Капоне нельзя арестовывать и сажать в тюрьму при отсутствии конкретных обвинений против него. Против этого было трудно возразить; однако кое-кто всё равно был уверен, что Ньюкомб продался Капоне.

Аля временно оставили в покое. Однако 23 мая городской совет Майами принял новый закон о бродяжничестве, откровенно направленный против чикагского гостя: «Лица, имеющие явные средства к существованию, приобретённые неправомерным или незаконным путём; лица, представляющие собой опасность для общественной безопасности и порядка, а также лица, известные как мошенники, гангстеры или угонщики, считаются бродягами». Гиблин и лидеры профсоюзов безуспешно пытались предотвратить принятие этого закона — 30 дней спустя он вступил в силу.

Пока в Майами Капоне арестовывали ни за что, в Чикаго возобновилась война гангстеров. 16 апреля на Тейлор-стрит выстрелами из автомата уложили Джозефа Кэмерона из банды Драггана—Лейка — это Джим Дженна, недавно вернувшийся из Италии, с согласия Джо Айелло и Джорджа Морана пытался вновь воцариться в своих прежних владениях. 20 апреля трое из ребят Капоне погибли во время «пасхальной резни». 25 мая боец Айелло Джек Коста застрелил на Гранд-авеню Питера Плешиа, человека Капоне; спустя пять дней за него отомстили, ранив одного из людей Айелло, а на следующий день Джек Макгёрн и Томас Сомнерио расстреляли машину, в которой находился Джим Дженна с четырьмя соотечественниками; только он и не пострадал. 1 июня восемь «нордсайдеров» устроили «резню в Фокс-Лейке», открыв огонь по бутлегерам, веселившимся с девочками в отеле «Мэннинг»; погибли Сэм Пеллар (бывший телохранитель Вейсса, переметнувшийся к Капоне), Джо Бертше из банды Вэлли и Майкл Квёрк из «вестсайдеров»; Джордж Драгган и его подружка были ранены. За «резню в День святого Валентина» отомстили с лихвой.

И вы всё ещё будете утверждать, что это Капоне — исчадие ада? Он милый и добрый. Один из учителей Сонни сообщил Алю, что одноклассники его сына мечтают поплавать в его бассейне. Нет вопросов, пусть приходят, но только с письменными разрешениями от родителей. В назначенный день на Палм-Айленд явились ни много ни мало 75 детей; пока они резвились в воде, слуги подготовили угощение: жареная курица, кока-кола, газировка. Прощаясь с гостями, Сонни подарил каждому по коробке конфет. Несколько дней спустя в поместье Капоне явилось с полсотни взрослых — на званый ужин и «концерт». При входе каждого просили предъявить приглашение, напечатанное типографским способом, и выдавали взамен значок с американским флагом. По меньшей мере 32 приглашённых были известными в Майами людьми. Как писала «Майами дейли ньюс», один из них приветствовал прибытие во Флориду «нового бизнесмена» и подарил ему перьевую авторучку.

Оппозиция решила, что всё это делается, чтобы добропорядочные граждане прониклись симпатией к Капоне. Во всяком случае, обе вечеринки пришлись очень кстати: 10 июня судья Барнс возобновил слушания по делу о нарушении общественного порядка; прокурор Хоторн требовал опечатать дом на Палм-Айленде и не пускать туда Капоне. В первый же день судебного процесса он вызвал 13 свидетелей, которые подтвердили, что дома у Капоне им предлагали спиртное. Свидетель Томас Панкоуст показал, что дом Капоне был местом для сборищ опасных и подозрительных личностей, но во время перекрёстного допроса сознался, что в подвале его собственного отеля «Панкоуст» в Майами-Бич стоят игровые автоматы. На следующий день в качестве свидетеля вызвали Карла Фишера, одного из отцов-основателей Майами-Бич, который весьма резко высказался о Капоне, представляющем, по его мнению, угрозу для местного общества. Сменивший его Родди Бёрдайн выражался дипломатичнее, но был вынужден признать, что в доме у Капоне подавали шампанское. Гиблин и его коллега Гордон задавали свидетелям вопросы, из ответов на которые становилось ясно, что никаких доказательств незаконной деятельности те привести не могут, просто им ненавистен Капоне. Защита свидетелей не вызывала, а просто потребовала закрыть дело, что и было сделано 14 июня.

Как только судья Барнс вынес это решение, главный адвокат округа Дейд Джордж Маккаскилл выдвинул против Капоне четыре обвинения в лжесвидетельстве — по поводу заявлений, сделанных им под присягой в мае этого года. Если бы Капоне признали виновным, ему грозило бы до восьмидесяти лет тюрьмы. Но Маккаскилл слишком спешил — ему нужно было набрать политические очки в связи с грядущим переизбранием на должность, и он не принял во внимание, что дело о неправомерном лишении свободы, материалы которого послужили основанием для его обвинений, ещё не завершено. По совету адвокатов Капоне немедленно отрёкся от своих показаний, и все обвинения пришлось снять.

На всякий случай Капоне подготовил себе «запасной аэродром»: в последнюю неделю июня Винсент Гиблин купил большой участок пустующей земли в Дирфилде, округ Броуард — чуть больше 20 гектаров, зажатых между двумя каналами, в двух милях от ближайшей дороги; позже его назовут «островом Капоне»[47]. Аль собирался построить там усадьбу с плавательным бассейном, полем для гольфа и теннисным кортом; архитектурная фирма из Нью-Йорка даже подготовила чертежи. Адвокат также подыскивал землю в Национальном парке Эверглейдс на южной оконечности Флориды, чтобы Капоне поставил там охотничий домик. Но в конечном счёте оба проекта застопорились.

Тем временем другой юрист Капоне, Эдди О’Хара, справлял новоселье: в 1930 году он вместе с гражданской женой перебрался в новый дом с бассейном и катком в Холли-Хиллс — пригороде Сент-Луиса, штат Миссури. Ловкач Эдди, всегда державший нос по ветру, наверное, почуял, что его направление меняется, и попросил репортёра местной газеты «Сент-Луис пост-диспетч» устроить ему встречу с агентом налоговой службы; тот свёл его с 42-летним Фрэнком Дж. Уилсоном, которого Элмер Айри откомандировал в Чикаго.

Уилсон приступил к работе только 23 мая, получив под своё начало пятерых сотрудников и оборудовав офис в здании городского почтового управления. «Дело Альфонса Капоне» за номером SI-7085-F, с пометкой «Специальное расследование», было заведено ещё 15 октября 1928 года спецагентом А. П. Мэдденом, но далеко продвинуться не удалось: у Капоне не было счёта в банке; он никогда не выписывал чеков и не выдавал расписок; для передачи денег он использовал посредников, которые назывались другими именами или меняли почерк; всё, что только можно, он норовил оплатить наличными; дом в Чикаго был оформлен на мать, дом в Майами-Бич — на жену; в банде велась двойная, а то и тройная бухгалтерия с использованием специального шифра. Сведения о расходах Капоне можно было собрать в магазинах и отелях: так стало известно о покупках дорогой мебели, сшитых на заказ костюмов, позолоченного обеденного сервиза, «линкольна», о счетах за телефонные разговоры на общую сумму 39 тысяч долларов и о многих тысячах, потраченных на вечеринку в честь боя Демпси с Танни. Такую информацию нельзя было использовать в качестве улики, хотя она и могла произвести впечатление на присяжных.

Нужны факты, факты... «Я крался по грязным улочкам Сисеро, где одно движение мизинца Аля имело силу закона, — вспоминал позже Уилсон, — но не было ни единой зацепки, чтобы доказать, что хоть один доллар из крупных игорных домов, букмекерских контор, борделей или подпольных распивочных попал в его закрома». Потенциальные свидетели не являлись на допрос даже по повестке, предпочитая сбежать из города, а если и являлись, то либо отказывались отвечать на вопросы, либо лгали: за дачу ложных показаний могут посадить в тюрьму, а за правдивые тебя прикончат — выбор очевиден. Айри говорил, что Уилсон «будет спокойно сидеть и листать гроссбухи по восемнадцать часов в день, семь дней в неделю, всегда, если захочет в них что-нибудь обнаружить». Ему как раз посчастливилось найти три таких гроссбуха, изъятых во время полицейского рейда 1926 года в одном из игорных заведений Капоне. Страница была разграфлена на колонки с названиями: «Кости», «21» и «Рулетка»; итоговые суммы потом делились на меньшие, которые получали «город», «Ральф», «Пит» и «А.». Сравнивая образцы почерка с подписями на документах о вкладах в банках Сисеро, оперативники вычислили бухгалтера; осталось установить его настоящее имя.

И вот — подарок судьбы: за обедом О’Хара сообщил Уилсону ценную информацию о доходах Капоне, с которых тот не платит налогов, а также имя бухгалтера, который вёл «настоящие» книги, — Лесли Шамвей. А ведь своим богатством Эдди был во многом обязан Капоне! Считается, что О’Хара хотел таким образом помочь своему сыну Эдварду, желавшему поступить в Военно-морскую академию: если бы выяснилось, что его отец связан с мафией, на карьере военного можно было бы поставить крест[48]. «Мы вынуждены не доверять друг другу. Это единственная наша защита от предательства», — напишет Теннесси Уильямс. Аль Капоне убедился в этом на собственном горьком опыте...

В начале июня Алю чуть ли не каждый день названивал Джейк Лингл, но он не подходил к телефону — не потому что был слишком поглощён своими проблемами, а потому что ему уже донесли: репортёр зарывается и наверняка нарвётся. Комиссар полиции Уильям Рассел, на пару с которым Лингл вкладывал деньги в разные предприятия, рассказывал ему по дружбе о готовящихся полицейских рейдах на игорные дома или распивочные; Лингл предупреждал о них гангстеров — не бесплатно. При этом он похвалялся своей дружбой с Капоне, полагая, что тройная защита (друг-шеф полиции, друг Капоне, статус журналиста) делала его неуязвимым.

Существует две версии того, из-за чего у Лингла возникли проблемы. Согласно первой, Линглу заплатили 50 тысяч долларов за неприкосновенность павильона собачьих бегов в Вест-Сайде, но он защиту не обеспечил, а деньги не вернул. По второй, Зута полтора года добивался, чтобы казино «Шеридан Уэйв Торнамент Клуб», закрытое после «резни в День святого Валентина», снова открылось. Джулиан Кауфман, которому поручили это дело, просил, чтобы Лингл задействовал свои связи; тот согласился, но запросил половину прибыли; Кауфман на это не пошёл, и тогда Лингл пригрозил ему: «Если этот притон откроется, к нему съедется столько полицейских машин, сколько ты за всю свою жизнь не видел». Несмотря на это, разрешение на открытие клуба было получено по другим каналам, и он должен был возобновить работу 9 июня.

Поздним утром 9 июня Лингл вышел из своих апартаментов в отеле «Стивенс», позавтракал в отеле «Шерман» и заметил, что за ним следят. Сообщив об этом на всякий случай сержанту Томасу Алкоку из детективного бюро, он решил поехать в Хоумвуд на бега. У входа на станцию подземки «Рэндольф-стрит» купил программку забегов. Два человека из такси, остановившегося у светофора, помахали ему и крикнули: «Ставь на Хай Шнайдера в третьем!» Джейк помахал в ответ: «Есть такой!» Скорее всего, таким образом на него указали человеку, не знавшему его в лицо. Углубившись в изучение программки, не глядя по сторонам, Лингл начал спускаться в метро, попыхивая сигарой. На станции голубоглазый блондин в серых перчатках молча поднял пистолет 38-го калибра, приставил его к голове Лингла за ухом и спустил курок. Когда полиция прибыла на место преступления, во рту убитого ещё дымилась сигара. Убийца бросил пистолет и, пометавшись по станции, убежал, перепрыгнув через ограждение; на улице за ним погнался полицейский, но ему удалось смешаться с толпой на Уобаш-авеню. Многочисленные свидетели видели также убегающего священника — наверняка переодетого: нормальный священник остановился бы, чтобы помочь умирающему. Полковник Маккормик, владелец «Чикаго трибюн», воспринял убийство Лингла, с которым якобы не был знаком, как личное оскорбление и попытку гангстеров запугать «четвёртую власть», но газеты не успокоятся, пока убийц не покарают. Линглу устроили торжественные похороны с оркестром и воинскими почестями в присутствии нескольких десятков тысяч человек.

«Чикаго трибюн» каждый день печатала объявление о награде за информацию, с помощью которой удалось бы задержать и уличить убийцу Лингла, — в общей сложности 55 725 долларов: 25 тысяч от неё самой, ещё столько же от «Чикаго геральд энд экзаминер», остальное — от «Чикаго ивнинг пост». Обращаться следовало в офис прокурора Свонсона. Рассел упражнялся в красноречии: «Я отдал приказы пяти заместителям начальника полиции навести в этом городе такую тишину, чтобы был слышен кашель чахоточной канарейки». Полиция развила бурную деятельность, хватая всех подряд. Однако расследование этого дела привело к неожиданным результатам.

Репортёр, получавший 65 долларов в неделю, вдень гибели имел при себе девять тысяч долларов. Кроме того, у него были дом за 25 тысяч близ Мичиган-Сити, штат Индиана, и квартира в Чикаго, где жили его жена и дети; сам же он проживал в отеле «Стивенс» на Мичиганском бульваре. Он устанавливал цены на пиво в Чикаго и был замешан в организации собачьих бегов и азартных игр; занимал суммы от двух до пяти тысяч долларов у владельцев подпольных казино, олдерменов, полицейских, а те не требовали вернуть долг. В ноябре 1928 года Лингл вместе с Расселом открыли счёт в банке для будущих биржевых спекуляций и положили на него 20 тысяч долларов; до биржевого краха 1929 года прибыль Лингла достигала 85 тысяч, но после краха он потерял 75 тысяч, Рассел — толи 100, толи 200 тысяч. Кроме того, брючный ремень Лингла украшала пряжка со 150 бриллиантами — подарок Аля Капоне, которого он не раз выставлял в своих статьях в благоприятном свете и предупреждал о полицейских рейдах. После этого разоблачения высокопоставленные друзья Лингла в полиции уволились, Рассела сняли с должности.

Руководителей «Чикаго трибюн» стали расспрашивать, как такое возможно; они отвечали, что ни о чём не догадывались. Однако налоговый агент Фрэнк Уилсон заявил: Роберт Маккормик, узнав, что он копает под Капоне, устроил ему встречу с Линглом, а это означает, что в газете всё прекрасно знали. Репутация «четвёртой власти» была подорвана. Руководство «Трибюн» оправдывалось: возможно, Лингл и оказался вовлечён в какие-то некрасивые дела, но его убийцы по-прежнему на свободе — вот что главное. Однако реакция общественности на его смерть изменилась: Лингл «сам напросился». А главная проблема в том, что простых людей некому защитить, потому что политики в сговоре с бандитами, а «свободная пресса» выступает посредником между ними.

Лингл был не один такой. 18—19 июля газета «Сент-Луис стар» напечатала статью Гарри Т. Брандиджа, в которой он назвал поимённо всех репортёров, служивших либо гангстерам, либо политикам. Один из продажных борзописцев сказал ему: «Только набитый дурак в чикагской газетной среде не занимается рэкетом». Маккормик перепечатал эту статью в «Чикаго трибюн». А на следующий день в «Сент-Луис стар» появилась новая статья Брандиджа — о его встрече с Алем Капоне на Палм-Айленде. Заявленной целью было выведать у «Лица со шрамом» информацию об убийстве Лингла. Но в статье в основном описывалось роскошное жилище Снорки, в которое журналист попал после десяти вечера, целый день прождав у ворот возвращения хозяина. Капоне предупредил, что опровергнет все заявления, которые Брандидж напечатает от его имени, и сдержал слово.

Власти всячески пытались повесить убийство Лингла на банду Капоне. Подозрения пали на Сэма Ханта, но у него нашлось алиби: он целую неделю провёл в Детройте. В июле Аля Капоне допросили во Флориде в связи с убийством Лингла. Он сказал, что Джейк был «одним из ребят», но что сам он с ним не ссорился и его смерти не желал, и добавил: «Полиция Чикаго знает, кто его убил».

Серийный номер на пистолете, брошенном убийцей, был стёрт, но полковник Кальвин Годдард провёл баллистическую экспертизу, результаты которой доказывали, что оружие было приобретено в магазине спортивных товаров уже знакомого нам Петера фон франциуса. Купил его Фрэнки Фостер (Фрэнк Читро) из банды Морана. После убийства Лингла Фостер уехал в Лос-Анджелес, но его экстрадировали в Чикаго и четыре месяца продержали в тюрьме; однако собранные против него улики были признаны неубедительными, и обвинения сняли. Всё дело в том, что Фостер и его друг Тед Ньюберри в начале июня переметнулись к Капоне, отказавшись убивать Лингла; купленное ими оружие Зута передал киллеру, чтобы подставить их.

Зута хотел убить сразу трёх зайцев: избавиться от обнаглевшего журналиста, отомстить перебежчикам и навести полицию на Капоне. Не вышло. 30 июня отряд полицейских по наводке явился в квартиру, где находились Зута, его кузен и помощник Илай Зута (Альберт Братц), Леона Бернштейн и Солли Вижн. Всех продержали ночь в кутузке и допросили в связи с убийством Лингла. Вечером 1 июля задержанных отпустили.

Но Зута боялся выходить: была уже половина одиннадцатого, и он стал умолять лейтенанта Джорджа Баркера, собиравшегося ехать домой, не бросать его: «Если я поеду через Луп, меня убьют. Когда вы меня арестовали, я был в надёжном месте, и теперь вы должны вернуть меня в надёжное место». Лейтенант согласился подвезти их до центра, а там пусть берут такси. Братц сел рядом с водителем, Зута — сзади, между Вижном и Бернштейн. Когда они приблизились к району Луп, Зута вскрикнул: «За нами хвост!» В самом деле, сзади ехал тёмно-синий «крайслер», в котором сидели трое; мужчина в тёмном костюме и панаме вылез на подножку и взял на изготовку пистолет 45-го калибра. Братц быстро перелез назад, где трое его приятелей уже лежали на полу; преследователь (это был Тед Ньюберри) выстрелил в автомобиль Баркера семь раз.

Баркер выжал тормоз и выскочил из машины с револьвером в руке. Ехавшему сзади трамваю пришлось остановиться. Героический лейтенант (самый молодой во всей чикагской полиции) стоял на виду и перестреливался с тремя бандитами. Одна пуля разбила стекло трамвая и попала в горло водителю; 43-летний отец троих детей скончался в больнице. Другая пуля ранила ночного сторожа, шедшего на работу. Слегка зацепило и Зуту, спасавшегося бегством вместе со своими спутниками. Стрельба прекратилась, гангстеры умчались, а патрульный Уильям Смит чуть не пристрелил Баркера, который был в гражданской одежде, но тот успел показать свой полицейский значок. Оба сели в машину Баркера и отправились в погоню за бандитами, но оказалось, что одна из пуль пробила бензобак, и догнать их они не смогли. В итоге Баркера... временно отстранили от службы за чрезмерную заботу о «враге государства».

Зута и трое его спутников немедленно покинули город и затаились в Висконсине, под Милуоки. Там у Джека был друг, владелец распивочной, и последние две недели июля они провели на озере, купаясь и рыбача. Но Зута всё равно нервничал: 1 августа он позвонил из местного магазина в Чикаго, требуя прислать охрану для его возвращения в город. Вечером в танцзале отеля «Лейк вью» он скармливал монетки механическому пианино и не заметил, как в зал вошли гуськом пять человек: у одного был автомат, у другого пистолет, у остальных винтовки и дробовики. Зута повернулся — и сразу получил пулю в лицо. Потом в него всадили ещё 15 зарядов, продолжая стрелять в уже недвижимое тело. Пятеро бойцов вместе с тремя дозорными погрузились в два автомобиля с номерами Иллинойса и уехали. Тело Зуты отправили поездом в Мидлсборо, штат Кентукки, чтобы похоронить по иудейскому обряду. Найденные в его карманах 1900 долларов забрали налоговые агенты, расследовавшие дело о его доходах.

Подозреваемых в убийстве Зуты было много, и все из банды Капоне: Тони Аккардо, Джек Макгёрн, Сэм Хант (опять), Лоуренс Мангано... Арестовали же только одного — Дэнни Стэнтона, продержали пять месяцев в тюрьме (он не желал ехать на допрос в Висконсин), но до суда дело так и не дошло.

Как и в случае с Динглом, расследование преступления привело к неожиданным результатам. Зута ничего не выбрасывал; в его банковских ячейках нашли аннулированные чеки, выписанные двум судьям и двум сенаторам штата, записи о даче взяток полицейским на общую сумму 3500 долларов, сертификат на имя Зуты, подтверждающий его членство в политическом клубе мэра Уильяма Томпсона, охранную грамоту от шерифа, расписку шефа полиции города Эванстон, штат Иллинойс, в получении четырёхсот долларов. При обыске на складе были обнаружены оборудование для прослушки, бобины с записями разговоров, киноплёнка, на которой были запечатлены мужчины и женщины при компрометирующих обстоятельствах, фотографии политиков и публичных лиц вместе с Зутой и другими гангстерами. В прессе поднялся шум, но быстро стих: чикагцы уже давно всё поняли, этим их было не удивить.

Убийство Зуты заставило Морана капитулировать: после серии переговоров он сдал врагам свои владения в Норд-Сайде и уехал в Миннесоту. «Смотрящим» за хозяйством Норд-Сайда Капоне сделал Ньюберри. Теперь его банда получила контроль над семью дополнительными полицейскими частями Чикаго; Луп был полностью в руках Капоне.

Единственной крупной проблемой оставался Айелло; но акула «саутсайдеров» уже описывала вокруг него всё сужающиеся круги: 23 июля его бойца Питера Инсерио застрелили у киоска с содовой; 13 сентября был убит телохранитель Айелло Джек Коста. В промежутке между этими событиями вражда двух сицилийских кланов в Нью-Йорке приняла нехороший оборот: 15 августа был убит Джузеппе Морелло, советник Джузеппе Массериа, после чего сам Массериа — Джо Босс — открыто принял сторону Капоне против Айелло. Последний был вынужден поддержать Маранцано, платя в его кассу пять тысяч долларов в неделю. Между тем становилось ясно, что в войне с Массериа Маранцано проиграет. А в августе домой к Айелло нагрянула полиция с выданным прокурором ордером на обыск.

Хотя нет, была ещё одна проблема. 20 сентября Лоуренс Мэттингли отправил письмо налоговому агенту Херрику, в котором сообщал следующую информацию об Але Капоне:

«В настоящее время налогоплательщику 31 год, он постоянно живёт со своей женой со времени их брака в 1917 году. У него один ребёнок, сын, которому сейчас около двенадцати лет. С 1922 года он является главной опорой вдовой матери, сестры и брата, которым в настоящее время 19 и 21 год соответственно. До второй половины 1926 года он имел работу с жалованьем, никогда не превышавшим 75 долларов в неделю. С 1926 по 1929 год включительно он получал значительные суммы денег, располагая ими только по праву владения. Примерно с конца 1926 года налогоплательщик действовал как директор с тремя компаньонами. По причине того, что у него не имелось капитала для инвестирования в их различные предприятия, его участие [в них] на протяжении всего 1926 года и большей части 1927-го было ограничено. В 1928 и 1929 годах прибыль организации, в которой он состоял, делилась следующим образом: одна треть — группе постоянных сотрудников и по одной шестой — налогоплательщику и трём компаньонам. Налогоплательщик никогда не являлся банкиром организации и не принимал активного участия в проведении её индивидуальных мероприятий. Адвокатами, услугами которых в этот период налогоплательщик пользовался лично, были Нэш и Ахерн, Бен Эпштейн и капитан Билли Уа — все из Чикаго, штат Иллинойс. Так называемые телохранители, которыми он, как считается, окружал себя по случаю нечастых появлений на публике, как правило, не были его личными сотрудниками, а являлись на самом деле сотрудниками организации, получавшими часть её прибыли. Некоторые из этих сотрудников останавливались в одной гостинице с налогоплательщиком во время его пребывания в Чикаго. То, что он не был постоянно окружён большим количеством телохранителей, подтверждается тем фактом, что при его аресте в Филадельфии в 1929 году с ним был только один спутник.

Мебель в доме, занимаемом налогоплательщиком во время проживания во Флориде, была приобретена за сумму, не превышающую двадцати тысяч долларов. Дом и земельный участок подверглись тщательной оценке, и эта оценка была представлена Вам ранее. На дом и земельный участок существует закладная в 30 тысяч долларов. С 1927 года его задолженность компаньонам редко составляла менее семидесяти пяти тысяч долларов, а часто сильно превышала эту сумму.

Несмотря на то, что двое из компаньонов налогоплательщика, у которых я запросил информацию о доходе налогоплательщика, утверждают, что его ежегодный доход никогда не превышал пятидесяти тысяч долларов, вне зависимости от года, я придерживаюсь мнения, что его облагаемый налогом доход за 1925 и 1926 годы можно установить как не превышающий соответственно двадцати шести и сорока тысяч долларов, а за 1928 и 1929 годы — не свыше ста тысяч долларов в год».

А ведь адвоката не раз предупреждали, что любая бумажка, которую он напишет, будет использована как улика в уголовном деле, заведённом на его клиента. Теперь же «защитник» Капоне сам вложил в руки налоговиков дубинку, которую те занесли над его головой. Почему Аль доверился ему? Он, всю жизнь придерживавшийся принципа: если сказал — не пиши, если написал — не подписывай? Вероятно, он привык, что адвокат отмажет от чего угодно — за это ему и платят. Например, судья Джон Лайл, похвалявшийся, что засадит всех гангстеров за решётку по закону о бродяжничестве (или устроит им такую «весёлую жизнь», что им будет некогда совершать преступления), выдал ордер на арест Дэнни Стэнтона за ношение оружия; адвокат внёс залог, и Дэнни вышел на свободу в день ареста. 24 сентября «Чикаго трибюн» передавала возмущённые тирады Лайла в адрес продажных юристов, которые «кормятся, жиреют и процветают на щедрые гонорары от отбросов общества». Обвинения в бродяжничестве были выдвинуты против Джейка Гузика, его брата Гарри, а также Ральфа Капоне, который дожидался решения апелляционного суда — отправят его всё-таки в тюрьму Ливенворт или нет. Лайл заявлял, что очистит Чикаго от людей Капоне, однако немыслимые размеры залога, которые он устанавливал, привлекли внимание Верховного суда штата Иллинойс к нему самому. Суд постановил, что такие суммы, сами по себе являющиеся наказанием, нельзя устанавливать ни для простых граждан, ни для «врагов государства», а закон о бродяжничестве объявил антиконституционным, потому что людей по нему подвергают наказанию не за то, что они совершили, а за то, кем они являются.

Верно говорят: закон — что дышло, куда повернул, туда и вышло. Лайл не унялся — выдал в начале октября ордер на арест Аля Капоне. Дело было за малым: найти его. Полиция Чикаго нигде не могла его обнаружить; Комиссия по борьбе с преступностью наняла сыщиков по особым делам, которые и отыскали Капоне... в Сисеро, на школьном футбольном матче, в окружении телохранителей. Местные полицейские арестовывать его отказались: ордер выдан в Чикаго, а здесь Сисеро. Но Аль не стал изображать из себя матадора с красной тряпкой — окольными путями выехал в Нью-Йорк, где провёл стратегическое совещание с Джоном Торрио, а оттуда в Майами. Скоро ему опять потребуется алиби.

Джо Айелло теперь спал на чердаке своего дома на Лант-авеню, положив матрас на пол. Оставшись без телохранителя, в сентябре он по чистой случайности избежал смерти: его планировали убить в Рочестере, но он раньше срока вернулся оттуда в Чикаго. 13 октября Джо поселился в квартире казначея Сицилийского союза Паскуале Престоджакомо на Северной Кольмар-авеню и практически не выходил оттуда. Однако жена и сын время от времени навещали его и, наверное, привели за собой «хвост». В доме через дорогу поселились двое мужчин, сняв квартиру точно напротив окон Престоджакомо. Когда 23-го числа Айелло вышел из дома и собирался сесть в такси, из окон второго этажа раздалась пулемётная очередь. Джо словил не меньше тринадцати пуль, но каким-то образом добрался до угла дома, пытаясь уйти из-под обстрела. Там его встретили ещё одной автоматной очередью — с третьего этажа другого дома. Работали профессионалы.