Аль Капоне: Порядок вне закона

В апреле 1927 года в городке Вёрден, штат Иллинойс, арестовали трёх человек, работавших на «самой современной винокурне в округе Сангамон». Это был мини-заводик, способный производить до 500 галлонов спиртного в день; находился он под Обёрном, в 11 километрах от Вёрдена. Арестованные отказались назвать имя владельца. Но в это же время Брайан Болтон, тоже проживавший в Вёрдене, внезапно сорвался с места и, забрав жену и двоих детей, уехал в Чикаго — к Капоне, которому его представил Фред Гетц. Гетц, служивший лейтенантом ВВС в Первую мировую войну, уроженец Чикаго, совершил убийство и был вынужден бежать из города. Теперь же Капоне предоставил обоим бунгало в Сисеро, где они могли отсидеться. Однако к тому времени обстановка в Чикаго накалилась до предела, и уже самому Капоне нужна была надёжная «нора»: речь шла попросту о физическом выживании. Гетц взялся подыскать спокойное местечко в Висконсине, близ посёлка Кудре, на берегу озера Кранберри, в окружении густых лесов, недалеко от канадской границы. Назвавшись Джорджем Ван Эшем, он нанял рабочих для постройки дома и управляющего для присмотра за ними. На эту роль он выбрал Чарли Эллисона — одного из троих арестованных в Вёрдене по делу о винокурне: человек неразговорчивый, уже немолодой, ему можно доверять. Да и рад будет переселиться в глушь с женой и двумя дочерьми — подальше от беды и за хорошие деньги.

Двухэтажный дом из серого камня под двускатной крышей, с окошками-бойницами, стоял на холме, откуда открывался вид на озеро. (Позже среди местных жителей ходили легенды, будто бы на озеро приземлялись гидропланы, нагруженные канадским виски[34]). Спереди был уступом пристроен домик для гостей, сбоку — помещение для охраны, рядом располагались коттедж управляющего, барак для шофёра, псарня, ледник, просторный каменный гараж и водокачка.

Мой дом — моя крепость. Стены были толщиной 18 дюймов (45,72 сантиметра). Весь первый этаж занимал просторный зал со сводчатым потолком и огромным камином, лестницы из красного дерева в обоих концах зала вели на балкон. Над большим обеденным столом висела люстра, сделанная из вагонного колеса, с лампочками, вправленными в оленьи рога. На втором этаже — четыре спальни с балкончиками.

Это был летний домик, куда можно приехать, чтобы отдохнуть в тишине, поплавать в озере, поохотиться (со временем стены покрылись охотничьими трофеями — головами оленей и лосей, чучелами животных, в том числе медвежонка), а заодно обсудить важные дела.

Официально владельцем считался мифический Джордж Ван Эш; управляющим — Чарли Эллисон, который теперь значился трактирщиком из Кудре; но шестое чувство подсказывало местным жителям, что по-настоящему «Убежище» («Hideout») принадлежит королю чикагской мафии: между собой его называли «домом Капоне». Аль в самом деле бывал там, но очень редко, не больше четырёх раз за два года, проводя в «Убежище» по несколько дней. Жена Эллисона, Лола, потом вспоминала, как Аль подарил её мужу новое ружьё, чтобы вместе охотиться на оленей, которых гнали из леса прямо к дому. Но и в его отсутствие дом не пустовал. Среди устных преданий сохранилась история, которую приводит в своей книге Дейдре Бэр.

Преподобного Игнатия Кинни назначили главой католической миссии в резервации индейцев чиппева (оджибве) в Висконсине, на берегу озера Курт-Орей[35]. Что ж, воля Бога и начальства — закон, и не о миссионерской ли деятельности он мечтал, принимая сан? Вот только испытаний ему было ниспослано выше крыши: вся резервация находилась в крайнем запустении, а церкви, можно сказать, не было вовсе. Отец Игнатий, человек мягкий и учтивый, писал слёзные письма епископу, но все его почтительные просьбы о вспомоществовании оставались без ответа.

На другом берегу озера Курт-Орей (в переводе означает «короткие уши»; французским охотникам за пушниной уши местных индейцев казались слишком маленькими, и они думали, что те обрезают мочки), в шести милях от дома падре, на высоком холме стоял дом с толстыми стенами, маленькими окнами и сторожевой вышкой, откуда яркий луч прожектора по ночам ощупывал окрестности. (На самом деле это была водонапорная башня). В одну из тёмных ночей этот луч показался отцу Игнатию ярче обычного, будто звал его, мерцая, как Вифлеемская звезда. Словно невидимая рука подтолкнула его в спину, вывела из дома, заставила сесть в лодку и плыть через озеро. Причалив, он вытащил лодку на берег, поднялся по узкой тропинке на холм, никем не остановленный, прошёл мимо помещения охраны, толкнул тяжёлую дверь и оказался в просторной комнате со сводчатым потолком и большим камином. Посреди комнаты стоял стол с зеленым сукном, а вокруг него сидели люди, играющие в покер. Увидев отца Игнатия, они замерли с картами в руках. А падре, используя всё своё красноречие, заговорил о земной юдоли, о заблудших душах и о том, что богатства земные нужны лишь для обретения Царствия Небесного путём посильных пожертвований на богоугодное дело. Сидевшие за столом были итальянцы. В церковь они давно не ходили — это дело женщин и детей, но матери приучили их относиться к священникам с уважением, поэтому они выслушали отца Игнатия до конца, а когда он замолчал, сгребли все деньги со стола, сунули ему в руки и велели катиться отсюда. Проделав обратный путь, отец Кинни подсчитал свою добычу: 700 долларов. Этого хватило, чтобы построить церковь, которую он назвал в честь святого Игнатия Лойолы.

Соседство с Капоне никак не напрягало висконсинцев, чего нельзя было сказать про жителей Майами. Хендерсон не находил себе места, боясь, что его роль в приобретении дома на Палм-Айленде станет достоянием гласности. 16 июня 1928 года, перед тем как Капоне собрался вселиться в своё новое жилище, Хендерсон уехал в Эшвилл в Северной Каролине, но всё же успел переоформить бумаги на владение домом 93 на Мэй Капоне.

К тому времени срок аренды дома в Индиан-Крик истёк, владельцы вернулись из путешествия, во время которого случайно узнали по радио, кому на самом деле сдали свою недвижимость. В их доме поселился гангстер! О ужас! Наверное, там полнейший разгром, а то и кое-что похуже... Но нет, всё было чистенько, ни одна вещь не пропала, даже новые появились — столовое серебро и фарфор, да и меблировка обновилась. А это что? Счёт за телефонные разговоры — на 400 долларов! Ну конечно, бандиты въезжают в твой дом, обсуждают по телефону свои грязные дела, а ты потом за них плати! Но прежде чем возмущённые владельцы успели рассказать об этом всем друзьям и знакомым, в дверь позвонили, и на пороге появилась элегантно одетая улыбающаяся блондинка — миссис Капоне. Извинилась за вторжение, пояснив, что должен был прийти счёт за телефон за последний месяц. Да, пришёл. Она порылась в сумочке и достала банкноту в 500 долларов. Этого хватит? Благодарю вас, сдачи не надо! Всего наилучшего.

Политики и бизнесмены Южной Флориды вели себя также: в открытую требовали выдворить Капоне из их штата, а частным образом использовали любую возможность получить хоть что-то от гангстерских щедрот.

Ламмус-младший остался мэром Майами-Бич до истечения срока своих полномочий в декабре 1928 года. Но в том же году гражданам США предстояло избрать нового президента. Республиканцу Герберту Гуверу, стороннику «сухого закона», противостоял демократ Альфред Смит, желавший его отмены. Смита, губернатора штата Нью-Йорк, выдвинули кандидатом в президенты на Национальном конвенте Демократической партии, проходившем в Хьюстоне, штат Техас, 26—28 июня. В это же время заместитель Генерального прокурора Мейбл Виллебрандт организовала несколько масштабных рейдов по подпольным распивочным. Кроме того, она выступила на собрании методистских священников в Огайо, призвав их побуждать паству голосовать за Гувера. В Чикаго же 10—12 июля состоялся конвент Прогибиционистской партии, выдвинувшей своим кандидатом Уильяма Варни, хотя многие её члены считали, что у того нет никаких шансов на победу, и призывали попросту поддержать Гувера. Гувер и победил, после чего Виллебрандт пришлось уйти с поста — в прессе её заклевали за чересчур ярую поддержку «сухого закона». Железная Мейбл вернулась к частной юридической практике в Лос-Анджелесе, специализируясь в области радио и авиации.

Отель «Лексингтон»

В воскресенье 1 июля 1928 года Фрэнки Йель был в своём клубе «Санрайз» на углу 14-й авеню и 65-й улицы. Его вызвали к телефону, и на другом конце провода кто-то сбивчиво пробормотал несколько невразумительных фраз, из которых Фрэнки понял лишь одно: что-то случилось с его женой Луситой, сидевшей дома с годовалой дочкой. Джозеф Пирайно предложил его подвезти, но Фрэнки бросился к своему новенькому «линкольну» кофейного цвета и помчался домой. На светофоре рядом остановился «бьюик», в котором сидели четверо вооружённых мужчин. «Линкольн» был бронированным, но снабдить его пуленепробиваемыми стёклами Йель как-то позабыл. Только сейчас осознав свою ошибку, он рванул вперёд по Нью-Утрехт-авеню, свернул на 44-ю улицу. «Бьюик» не отставал. Скоро он поравнялся с «линкольном» и плюнул огнём. Две пули — из дробовика и из автомата — попали Фрэнки в голову. Его машина вильнула вправо и врезалась в дом 923.

Прибывшая полиция обнаружила в карманах убитого залитые кровью чеки и наличные. Палец Фрэнки украшал перстень с бриллиантом в четыре карата, галстук — жемчужная булавка, а на ремне была пряжка с его инициалами, выложенными из семидесяти пяти бриллиантов, — подарок Капоне. Брошенный «бьюик» нашли в нескольких кварталах от места преступления — с револьвером 38-го калибра, автоматическим пистолетом 45-го калибра, обрезом и автоматом системы Томпсона. Впервые в Нью-Йорке для убийства был использован автомат.

Первой жене Йеля и двум их дочерям досталась в наследство недвижимость стоимостью пять тысяч долларов. Вторая жена, нуждаясь в деньгах, продала бриллиантовую пряжку за 500 баксов. Зато «братва» устроила Фрэнки пышные похороны на кладбище Святого Креста.

Покойника обрядили в смокинг, вложили ему в руки серые замшевые перчатки и золотые чётки. Венки и цветочные композиции везли на тридцати восьми машинах, ещё 250 «кадиллаков» потребовались для перевозки всех скорбящих. Тысячи бруклинцев высыпали на улицы, чтобы поглазеть на траурный кортеж. Серебряный гроб за 15 тысяч долларов стоял на открытом катафалке. Торжественность похоронной церемонии была нарушена только на самом кладбище, когда две женщины заспорили, кто из них вдова. Когда гроб опустили в могилу, 112 человек одновременно бросили на него розы... Кстати, законным бизнесом Фрэнки Йеля, помимо ночного клуба, было похоронное бюро (чувство юмора ему никогда не изменяло). В свидетельстве о смерти так и указано: профессия — гробовщик...

Автомобиль его убийц был зарегистрирован в Ноксвилле, штат Теннесси; от пистолетов след привёл в Майами, к Паркеру Хендерсону-младшему, а от автомата — в Чикаго, к торговцу «спортивными товарами» Петеру фон Франциусу. 31 июля газета «Майами ньюс» сообщила, что шеф полиции Гай Рив лично отвезёт Хендерсона в Нью-Йорк, чтобы тот пояснил, какое отношение имеет к этому оружию. Хендерсон не стал скрывать, что приобрёл 12 пистолетов, оказав услугу Капоне. Но в момент убийства он проживал в Северной Каролине — железное алиби.

Пресса в открытую называла Франциуса «оружейником гангстеров». Его магазин находился в Норд-Сайде, поэтому местные банды были его постоянными клиентами, однако оружие он продавал всем. Однажды власти потребовали у него объяснений по поводу продажи шести автоматов известным преступникам. Давая показания в присутствии понятых, он поклялся, что не знал, кому на самом деле предназначалось оружие: он-то думал, что снабжает им мексиканское правительство для борьбы с революционерами. Дело в том, что оружие у Франциуса можно было заказать по каталогу (автоматы Томпсона помещались на странице «Полицейское снаряжение» наряду с бронежилетами, портупеями и свистками), а товар он высылал по почте. Автомат стоил 175—200 долларов, магазин с сотней патронов к нему — 4,75 доллара. За дополнительные два доллара Франциус удалял с оружия серийный номер (этим занимался австрийский оружейник Валентин Юх). Кроме того, Петер Франциус запатентовал несколько собственных изобретений.

Казалось бы, все концы благополучно спрятаны в воду. Ан нет! Зацепку полиции дал Луис Кампанья. Он знал город Йеля как свои пять пальцев, потому-то его и отправили туда с группой из трёх киллеров. Из родительского дома Маленький Нью-Йорк позвонил в Чикаго своей девушке. Соскучился... Телефон прослушивался полицией. От Кампаньи ниточка протянулась к Капоне, которого несколько раз вызывали на допрос в связи с убийством Йеля, но он всё отрицал. Да чикагская полиция и не слишком усердствовала: из-за чего, собственно? Одним бандитом меньше, да ещё и не на нашей территории...

Но Фрэнки был слишком заметной фигурой, чтобы его убийство средь бела дня показалось рядовым происшествием. 25 августа в журнале «Нью-Йоркер» вышла аналитическая статья Альвы Джонстона «Новомодные банды», в которой автор рассматривал общие тенденции развития общества, оценивал положение дел и пытался заглянуть в будущее. Приведём её в слегка сокращённом виде:

«Времена изменились, общественность вдруг стала реагировать на убийства. Использование автоматов — дополнительная неприятность, поскольку автоматы превратили Чикаго в мировой центр убийств и резни. Гражданские организации приняли резолюции против внедрения в Нью-Йорке оружия, выпускающего 600 пуль в минуту. Возмущение общественности побудило полицию серьёзно взяться за вопрос о гангстерах, на который она раньше не обращала внимания.

Полицейское расследование сразу установило, что новые банды сильно отличаются от старых. Сегодня банда занимается почти исключительно надзором. Её главная миссия — защитная, это охрана торговли спиртным и наркотиками. Она организована для предотвращения злоупотреблений, вмешательства со стороны правительства и нечестной конкуренции.

И ещё один факт мгновенно всплыл на поверхность. Главенство Нью-Йорка, сотню лет остававшееся бесспорным, ушло в небытие. Теперь Чикаго — имперская столица преступного мира, а Нью-Йорк — дальняя провинция, управляемая проконсулом. Даже Филадельфия обошла Нью-Йорк по значению в мире людей с оружием. Нью-йоркские гангстеры не выродились, но гангстеры появились и в других городах. Эта перемена обусловлена обстоятельствами. Для охраны поставок пива в других городах нужна куда более обширная организация, чем для надзора за торговлей спиртным в Нью-Йорке.

Сегодняшний гангстер — это человек, поддерживающий порядок и дисциплину для тех, кто везёт десятитонные грузовики через “закон Волстеда”. Это настолько прибыльно, что многие прежние виды деятельности гангстеров почти исчезли. Громить прачечные и лавчонки за неуплату шантажистам, улаживать трудовые споры дубинками, брать заказы на простые или умышленные нападения и убийства, охранять игорные дома и букмекерские конторы, стрелять в вестсайдских угонщиков грузовиков и квартирных воров, посягнувших на владения истсайдеров — эта и тому подобная деятельность перестала привлекать амбициозных молодых людей.

Промышленное производство алкоголя модернизировало банду Нью-Йорка, но пиво создало супербанду Среднего Запада. <...> Пиво, настоящее пиво, — естественная монополия, как водопровод или телефон. <...> В нынешних условиях пиво не может течь без защиты со стороны гангстеров на всём пути, от источника до глоток масс. Чтобы не замечать пива, нужен сговор всего населения. Нужно искреннее сотрудничество между нравственными элементами общества и безнравственными элементами общества. Мощная организация для контроля над пивом была постепенно создана в Чикаго. В период её становления оказалось необходимым убивать федеральных агентов и местных чиновников и устранить несколько сотен человек, которые пытались внедрить конкуренцию в природную монополию.

После того как Дин О’Бэнион, Хайми Вейсс и другие чикагские индивидуалы погибли в безнадёжной борьбе с законом экономики, один человек встал во весь рост как величайший главарь банды в истории — Альфонс Капоне, известный также как “Аль Болвшое сердце” из-за своей безудержности при покупке цветочных композиций, но чаще именуемый “Аль Лицо со шрамом” из-за броского шрама на левой щеке. В остальном у него мягкие, жирные, сентиментальные черты, толстые красные гармонично изогнутые губы, большие глаза, готовые наполниться слезами, чёрные брови, которые грозно сходятся, когда ему в голову приходят кое-какие мысли.

Аль разъезжает в пуленепробиваемом автомобиле. Он окружает себя восемью мужчинами, отобранными за ширину груди, которые образуют вокруг него внутренний и внешний круг, когда он появляется на публике. Они высокие, а он коротышка (на самом деле его рост составлял 1 метр 79 сантиметров. — Е. Г.) — мера предосторожности против попытки попасть в него в просветы между их шеями. Ради защиты Аля восемь мужчин ходят в бронежилетах. Для того чтобы пробить эту двойную стену мяса, нужна лёгкая пушка, не меньше.

Полностью организовавшись, колоссальная пивная организация смогла заняться рядом побочных направлений, включая торговлю другими видами спиртных напитков, заводским алкоголем и, в небольшом объёме, ввозом поляков, русских, китайцев и прочих в обход иммиграционных служб. Особенно в области заводского алкоголя чикагский штаб находился в тесной связи с нью-йоркскими главарями банд; говорят, что Фрэнки Йеля убили как вероломного проконсула. Он якобы “кинул” контору в Чикаго, получив большую сумму денег за заводской алкоголь, но не предоставив товар.

Нью-Йорк не может заполучить всё. Создание супербанды здесь физически невозможно. Даже уличное движение этому препятствует. Здесь тесно для пива. А психологический фактор не даёт заключить договорённости с властями, чтобы затопить Нью-Йорк пивом. Блюстители порядка чувствуют, что должны действовать напоказ в Нью-Йорке, на радость трезвенникам из других мест. Поскольку Нью-Йорк — средоточие стольких синдикатов, новостных агентств и специальных корреспондентов, случись здесь хоть что-нибудь — во все стороны тотчас разлетаются тысячи телеграмм. Когда США выигрывают очередной бой в великой войне с Тексас Гинен[36], “молнии” летят во все концы. <...> Нью-Йорк должен придерживаться виски, бренди, джина и прочих концентрированных жидкостей. <...> Волны преступлений, состоящие из вооружённых грабежей и краж со взломом, будоражат общественность, потому что бизнесмен говорит себе: “Я могу оказаться следующим”. Преступления гангстеров, заключающиеся в основном в продаже рома и наркотиков и убийствах друг друга, обычно не воспринимаются с такой тревогой. Но стрельба на Бродвее, в том числе из автоматов, создаёт опасность для невинных прохожих и вызывает подобное чувство: “Следующим могу быть я”. Так что нью-йоркская полиция перешла к активным действиям и грозится осложнить жизнь даже самому великому Капоне».

«Великий Капоне» тоже не сидел сложа руки, потому что осложнить ему жизнь грозилась не нью-йоркская или даже чикагская полиция, а мафия. Возможно, в присутствии журналистов его глаза и наполнялись слезами, когда он говорил, что опасается за безопасность своей семьи (Аль, как мы знаем, был прекрасным актёром; впрочем, в данном случае он был вполне искренен). Но от его знаменитого взгляда, отработанного ещё в юности, у людей по-прежнему стыла кровь. Как выразился один современ ник, Аль мог сказать «пожалуйста» так, что становилось страшно.

Доминик Айелло, брат Джо, не внял предупреждениям, вернулся в Чикаго — и был застрелен 20 июля. Три дня спустя нашли продырявленный пулями труп одного из бойцов Айелло. Зная по опыту, что теперь следует ждать ответ, Аль Капоне 30 июля 1928 года сменил резиденцию[37], перебравшись в отель «Лексингтон» на Южной Мичиган-авеню, дом 2135.

Десятиэтажное здание из кирпича и терракоты было построено по проекту Клинтона Уоррена, архитектора отеля «Метрополь» и трёх других больших чикагских гостиниц, в 1892 году для гостей Всемирной Колумбовой выставки. Тогдашний президент США Бенджамин Гаррисон произнёс речь с балкона этого отеля, а Калвин Кулидж, президент США в 1923—1929 годах, в своё время провёл в нём медовый месяц. Но к моменту заселения Капоне некогда роскошный отель подрастерял былое величие и требовал ремонта.

Два нижних этажа были нежилыми, поэтому третий этаж считался первым. Капоне со свитой поселился на втором (ему хотелось забраться повыше, но верхние этажи тогда были заняты). Свой «офис» он устроил в угловом номере 230. С одной стороны к нему примыкала спальня босса, следующей была комната Макгёрна. По другую сторону от офиса были комнаты охраны, Фрэнки Рио и рядовых гангстеров.

Холл «Лексингтона» выглядел мрачновато: старомодная мебель, потускневший пол, облупившиеся стены. В креслах сидели мужчины в пиджаках, топорщившихся от пистолетов под мышкой, и делали вид, будто читают газеты, но на самом деле осматривали всех входящих и проходящих мимо. За стойкой скучали портье и кассир; возле правой стены был сигарный киоск; на 22-ю улицу выходили витрины гостиничных магазинов. Слева — старый лифт, поднимавшийся рывками. Выйдя из него на втором этаже, посетитель попадал в длинный узкий коридор, в конце которого и находился номер 230. На двери — звонок, который нужно было крутить. Услышав пронзительную трель, дежурный телохранитель приоткрывал дверь на длину цепочки. Если гостю разрешали войти, он попадал в полутёмную прихожую, в которую выходили четыре двери. Слева располагалась ванная, прямо — угловая комната с окнами от пола до потолка, откуда открывался панорамный вид на Мичиган-стрит и 22-ю улицу; перед окном стоял массивный стол из каштана. Журналист Гарри Сирил Рид, редактор из газеты «Чикаго америкэн», добился встречи с Алем Капоне через Дэниела Серрителлу. «Капоне повернулся ко мне. Его глаза смеялись, но теплота из них ушла. “Интервью для газеты? — спросил он. Помолчал какое-то время, а потом широко улыбнулся. — Серрителла говорит, что ты стопроцентный. Да, кстати, мне нравятся комиксы про моряка Папая в вашей газете. Что ты хочешь знать?”» Впечатления от встречи Рид описал в заметках «Капоне, каким я его знал». Эта рукопись не была опубликована; отрывок из неё приводит «капоневед» Марио Гомес на своём сайте:

«Второй стол стоял у южной стены, по левую руку от меня. Напротив, у северной стены, был китайский сервант, покрытый изящной резьбой, а над ним — самые большие часы с кукушкой, какие я только видел[38]. Третий стол был придвинут к западной стене... и возле него стояло радио — между камином и дверью, через которую мы вошли. Единственными картинами были типовые печатные портреты Джорджа Вашингтона и Авраама Линкольна. Дополняли меблировку потёртый ковёр, несколько внушительных кресел и электрический арифмометр, задвинутый в угол. Невероятная сборная солянка из современного офисного оборудования и радио, исторических портретов, китайского серванта и немецких часов с кукушкой. Когда Капоне заметил, как часто мой взгляд возвращается к этим огромным часам, он снова нажал ногой на кнопку звонка.

— Рокки (Рокко Фискетти. — Е. Г.), — приказал он, — заведи часы, пусть сыграют.

— Они сломались, — буркнул Рокки.

— Сломались? Кто их сломал?

— Кто-то из ребят их заводил, — ответил Рокки с улыбкой.

Капоне обошёл вокруг стола.

— Давайте всё равно на них посмотрим, — сказал он. — Шикарные часы. В них две птицы. Одна появляется каждые пятнадцать минут и чирикает один раз в четверть часа, два раза в половину, три раза в три четверти и четыре — в полный час. Это маленькая птичка. Когда она начинает чирикать четыре раза, высовывается её большой приятель и кукует, сколько часов. А внутри звонит гонг. Его и глухой услышит. Я не сразу пришёл в себя, когда они били в первый раз, а ребята сводят меня с ума, заставляя их играть, когда этого совсем не ждёшь. Подстерегут, когда у меня звонок по межгороду, и заставляют их бить двенадцать раз.

— Может, их ещё можно починить? — предположил я.

— Ещё чего! — ответил он. — Когда-нибудь я вышвырну их в окно. Не отдавай их в починку — слышишь, Рокки?

Его помощник кивнул и коротко спросил:

— Это всё?

— Да, но принеси нам ещё выпить».

По рассказам других очевидцев, на северной стене висел свёрнутый в рулон экран, напротив располагался кинопроектор. Капоне было некогда ходить в кинотеатры, поэтому фильмы он смотрел дома, порой раньше всех. Предпочитал комедии и музыкальные картины. Боевиков ему хватало в реальной жизни.

Джо Айелло вернулся в Чикаго и заключил временный союз с Джорджем Мораном, чтобы убрать Тони Ломбардо. Эту задачу поручили братьям Фрэнку и Питеру Гузенбергам, участвовавшим в знаменитом расстреле отеля «Хоторн», когда Капоне чудом остался жив, и Джеймсу Кларку. Вечером 7 сентября Тони со своими телохранителями Джозефом Ферраро и Джо Лолордо шёл по людной Мэдисон-стрит. Когда они поравнялись с кафе «Раклиос», неожиданно раздались выстрелы. Ломбардо был убит, Ферраро — смертельно ранен; Лолордо бросился было вдогонку за киллерами, но его арестовали. Немедленно собралась толпа зевак, запрудившая всю улицу; её пришлось рассеивать конной полицией.

Полиция заподозрила Джо Лолордо в сговоре с убийцами: во-первых, он остался жив, а во-вторых, был братом Паскуалино (Пата) Лолордо, сменившего Тони Ломбардо во главе Сицилийского союза. Но газетчики обратили внимание, что у Джо и у Аля Капоне один адвокат. Алю убийство Ломбардо было невыгодно. На основании собранных улик полиция пришла к заключению, что убийство Ломбардо — месть бруклинских гангстеров за убийство Йеля, а стрелял в него Энтони Карфано, который занял место Фрэнки. «Братва» же решила, что Ломбардо «подставил» Питер Риццито, человек Айелло; 27 октября он был пристрелен Патом Лолордо с друзьями из дробовиков возле собственного дома.

Айелло якобы неделю бродил возле дома Пата Лолордо, добиваясь встречи, а когда она, наконец, состоялась, предложил заключить мир. Однако к тому времени он зашёл слишком далеко. Что бы ни пообещал ему Лолордо, все понимали, что это только отсрочка казни. Озлобленность и жажда мести с обеих сторон смешивались с деловыми интересами: Лолордо владел винокурней в Норд-Сайде, и Морану это не нравилось.

В ноябре Аль Капоне, Гас Уинкелер, Фред Гетц и Брайан Болтон, Луис Кампанья и Фред Бёрк, а также политики Дэниел Серрителла и Билл Пачелли (член палаты представителей штата Иллинойс) провели три недели в «Убежище», обсуждая за тарелкой спагетти с фрикадельками очень важный вопрос: как убить Багза Морана. Все понимали, что Моран — голова, и если её отсечь, Айелло, Зута и все прочие сразу перестанут трепыхать крылышками. «Аль Капоне “Лицо со шрамом”, известный чигакский гангстер, был привлечён сегодня на север Висконсина охотничьим сезоном; его манит в лес желание подстрелить оленя», — жизнерадостно сообщала газета «Айронвуд дейли глоуб» 7 декабря 1928 года. (Чикагским журналистам Аль сообщил, что едет с родственниками и друзьями в Хот-Спрингс, штат Арканзас). Неделю спустя сезон закрылся, и «О-Клэр лидер» подвела его итоги: «Губернатор Циммерман... подстрелил своего двухсотфунтового оленя близ Лоретты, в глубине чащи округа Сойер. Алю Капоне из Чикаго, который провёл на охоте несколько дней, видимо, не посчастливилось, поскольку никаких сообщений о его трофеях нет». Просто Аль готовил западню для другой дичи...

Отношения внутри преступного мира осложнялись враждой между итальянцами: северяне не хотели иметь ничего общего с южанами, сицилийцы презирали калабрийцев, а Аль Капоне, считавший себя американцем, потому что родился в Бруклине, был для них всего лишь неаполитанцем. Мафиозным боссам не нравилось, что в дела Сицилийского союза в Чикаго вмешиваются «посторонние». 5—6 декабря 1928 года была предпринята попытка объединить мафиозные силы Америки и начать, наконец, жить «по понятиям»: в Кливленде, штат Огайо, в отеле «Статлер» собрались 27 человек, в основном члены банды « Мэйфилд-роуд», возглавляемой Джо Порелло, сплошь сицилийцы. Ни Капоне, ни Торрио, активно поддерживавшего связи с мафиозными боссами на Восточном побережье, на встречу не пригласили. Чикаго и Гари представляли десять человек, включая Лолордо, Джо Джунту и Фила Бачино из Чикаго-Хайтс. Назначение Лолордо главой чикагского отделения Сицилийского союза было утверждено официально. Айелло тоже там был; как считается, именно он и стукнул в полицию, которая всех арестовала за ношение огнестрельного оружия без разрешения (Порелло пришлось вносить залог за своих гостей, которых приговорили к пятидесятидолларовому штрафу). Почему-то Айелло думал, что таким образом прокладывает себе дорогу наверх...

В декабре «капониты» взяли под контроль все «точки», торгующие спиртным, которые ранее крышевались мелкими бандами «нордсайдеров», и таким образом вторглись во владения Морана. Новый комиссар полиции это только приветствовал. Макгёрн подружился с членами банды «Сёркус», контролировавшими район Западной Чикаго-авеню (их штаб находился в кафе «Сёркус»). Моран допустил просчёт, заявив их лидеру Клоду Мэддоксу, что они при любом раскладе будут работать на «нордсайдеров» — при живом Мэддоксе или при мёртвом. Разумеется, в ирландце взыграла кровь, и он предпочёл объединиться с Капоне. Кроме того, «капониты» хотели держать игорный бизнес и собачьи бега во всём Чикаго, а Моран пытался пробиться в другие области рэкета. Война между «саутсайдерами» и «нордсайдерами» достигла кульминации.

Сразу после Рождества, 28 декабря 1928 года, чернокожий пианист Эрл Хайнс сделал себе подарок на 25-летие — открыл в Чикаго кафе «Гранд Терес» («Большая терраса»), где выступал с собственным большим оркестром (28 человек!); в те времена это был венец карьеры джазмена. По словам историка джаза Стэнли Дэнса, «Эрл Хайнс и “Большая терраса” были для Чикаго тем же, чем Дюк Эллингтон и клуб “Коттон” для Нью-Йорка, только зажигательнее». Выступления оркестра Хайнса транслировали по радио в прямом эфире; Чикаго превратился в джазовую столицу Америки. Контролировал это кафе Капоне; вместо пианино на сцене вскоре появился белый рояль «Бехштейн» за три тысячи долларов. «Аль пришёл туда однажды вечером, созвал весь оркестр вместе с шоу-группой и сказал: “Мы хотим, чтобы вы знали нашу позицию, — рассказывал позже Хайнс в одном из интервью. — Мы хотим, чтобы вы просто занимались своим делом. Мы обеспечим вам какую угодно защиту, но вы должны быть, как три обезьянки: ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не скажу”. Мы так и делали. Я слышал много всего о том, что они собирались предпринять, но ни разу никому об этом не рассказал. Иногда приходила полиция... искала “стрелочника”. Они спрашивали: “Эрл, о чём они говорили?” ...но я отвечал: “Не знаю, нет, вам это на меня не повесить”, — потому что у них была привычка печатать фотографии людей, сообщавших им информацию, в газетах, а на следующий день их находили где-нибудь в озере, плавающих с цепью на ногах, — вы понимаете, о чём я».

Однако первыми ударили «нордсайдеры». 8 января 1929 года Пат Лолордо принимал в своём доме троих гостей и пил с ними вино и виски за здоровье присутствующих. Джо Айелло звонком предупредил, что подъедет позже. Вдруг все трое достали пистолеты. Раздались выстрелы; Лолордо упал на пол, ему подложили под голову подушку. В комнату с воплями ворвалась его жена, готовившая ужин на кухне; убийцы же спокойно ушли. Служанка-негритянка после рассказала полиции, что это были не итальянцы. Судя по её описанию, грех очередного убийства взяли на душу Пит Гузенберг, Фрэнк Фостер и Джеймс Кларк. Вдова же вначале уверяла, что одним из стрелявших был Джо Айелло, но потом отказалась от этих слов. Прокурор выписал ордер на арест братьев Айелло и Джека Зуты, однако у всех троих оказалось надёжное алиби. Всё, что мог сделать капитан Джон Стидж, допрашивавший Зуту, — поселить в его трусливой душонке смертельный страх мрачной фразой: «Ты обречён. Я говорил это четырнадцати другим бандитам, которые сидели на том же самом стуле, что и ты, и все они мертвы».

«Трон» главы Сицилийского союза был таким же проклятым местом, как и стул в кабинете Стиджа. Теперь его занял Джо Джунта — ещё один человек Капоне.

Аль узнал об убийстве Лолордо, лёжа в постели с пневмонией в своём новом доме на Палм-Айленде.

Глава третья

ФЛОРИДА

Лазанья по рецепту Терезы Капоне

На девять человек: 1 фунт теста для лазаньи; 2 фунта сыра рикотта; 3/₄ чашки тёртого римского сыра; 3 шарика сыра моцарелла, порезанного тонкими ломтиками (сыр не должен быть очень свежим); 4 взбитых яйца; рубленая петрушка.

Соус (рагу Терезы):

28 унций итальянского томатного пюре; 4 cm. л. оливкового масла; 6 мелко порубленных долек чеснока; 1 средних размеров луковица, порезанная дольками; 1 целый мускатный орех; 6 листов базилика; 1 головка свежего фенхеля (очистить и мелко порубить); 1 ч. л. сушёного орегано; щепотка соли; 1/₄ ч. л. свежемолотого чёрного перца; 1/₄ ч. л. хлопьев красного перца.

Приготовление соуса

Фенхель, лук, мускатный орех и базилик завернуть в марлю и опустить в ней в томатное пюре. Налить оливковое масло на дно кастрюльки и подогреть; добавить чеснок. Мешать, пока запах чеснока не перейдёт в масло. Добавить томатное пюре и специи. Довести до кипения, слегка помешивая. Убавить огонь, снять крышку. Добавить соль и перец.

Приготовление лазаньи

Смешать рикотту, римский сыр, яйца и петрушку в большой миске. На прямоугольный противень (25х38x5 сантиметров) вылить половину соуса и полностью накрыть листом теста. Поверх теста выложить слой моцареллы. Сверху — 1/₃ смеси с рикоттой. Добавить ещё два слоя теста и сыра. Накрыть листом теста, положить ещё слой моцареллы и вылить сверху вторую половину соуса. Выпекать 1 час при температуре 190 °С.

Палм-Айленд

Рабочие, с которыми обращались по-королевски, сделали всё к полному удовлетворению клиента: семья и гости Капоне могли плавать в бассейне — самом большом во Флориде, совершать морские прогулки на катере или на яхте длиной десять метров, названной «Сонни и Ральфи», гулять в саду под защитой от нескромных глаз или наслаждаться современным комфортом дома, об убранстве которого позаботилась Мэй. Она выбрала белую мебель с позолотой в стиле Людовика XIV, с обивкой модного цвета «шартрез» — жёлто-зелёного. В гостиной красовался написанный маслом на холсте портрет Аля с сыном в натуральную величину. В спальне внимание привлекала не столько огромная кровать, на которой могли бы спокойно выспаться четыре человека, сколько деревянный сундук в форме бревна у её изножья. Аль в шутку говорил друзьям, что держит там свои деньги, — это надёжнее, чем в банке; на самом деле там хранилось постельное бельё. Мэй обожала столовое серебро и тонкий фарфор, в доме использовали попеременно или одновременно несколько сервизов.

В поместье на Палм-Айленде устраивали шумные и многолюдные вечеринки; попасть на них было почётно, и гости знали, что должны следить за собой, иначе в другой раз не пригласят. Упаси бог пролить красное вино на белоснежную скатерть или дорогущий ковёр. Но искушение унести с собой «сувенир», легко помещающийся в карман или дамскую сумочку, было слишком велико. Много лет спустя на различных аукционах будут всплывать серебряные ложки, пепельницы и даже небольшие серебряные подносы из «дворца Капоне».

Однако на самой первой вечеринке, устроенной Капоне по случаю новоселья, на которую он пригласил 75 человек, выбрав их среди самых влиятельных людей в городе, обошлось без подобных инцидентов. Мэй наняла поваров и угощала гостей пастой. Это было внове, поскольку до сих пор итальянской кухне вход в высший свет был воспрещён. Аль же наполнил бар сплошь безалкогольными напитками: соки, минералка, шипучка.

Как только Капоне устроился в отеле «Понс де Леон», Хендерсон отвёл его в магазин Сьюэллов на Восточной Флаглер-стрит и познакомил с Джеком Сьюэллом — сыном одного из хозяев. Капоне сразу накупил себе костюмов, рубашек, нижнего белья, галстуков, носков и обуви на тысячу долларов и получил за это в подарок от Джека новый ремень и шляпу-панаму. Аль с чувством пожал ему руку: «В первый раз в жизни мне кто-то что-то подарил». Впоследствии он не раз наведывался в этот магазин и сдружился с Джеком. Тот сообщил отцу, Джону Сьюэллу, что Аль Капоне — клиент их магазина, но оба остерегались сказать об этом дяде, Эвересту Сьюэллу, который некогда возглавлял Торговую палату Майами и неоднократно избирался мэром этого города. Эверест как раз противился тому, чтобы Капоне здесь поселился. Но ценного клиента нельзя было упускать. Однажды Джек пришёл домой к Капоне в разгар игры в покер; на столе лежали только тысячные банкноты; Аль обернулся к нему и сказал: «Я выхожу из игры, эти сволочи обчистили меня на 250 кусков». Эх, нам бы эти деньги...

Позже возникнет городская легенда: когда избранный президент Герберт Гувер в январе 1929 года приехал на Бель-Айленд набраться сил, прежде чем приступить к исполнению своих обязанностей, шумные вечеринки у Капоне мешали ему отдыхать, и он якобы поклялся любой ценой засадить беспокойного соседа в тюрьму.

Когда всё слишком хорошо, это не к добру. У Сонни вновь разыгрался мастоидит, причём так сильно, что потребовалась вторая операция, которую выполнил молодой доктор Кеннет Филлипс, ставший семейным врачом Капоне в Майами. После этой процедуры он рекомендовал юному Альберту и его матери пройти обследование на сифилис. Дело в том, что чикагский коллега, бывший «лейб-медиком» Аля, счёл своим долгом сообщить Филлипсу об одной своей пациентке с ранней стадией сифилиса половых органов, которая была любовницей Капоне. Мэй с сыном сдали все анализы — результат отрицательный; Аль же отказался даже от простого осмотра.

Девице оплатили лечение и куда-то сплавили (в хорошем смысле слова); она была лишь одной из «жертв общественного темперамента», скрашивавших досуг одинокого мужчины. К тому же в Майами, на бегах, Аль повстречал очаровательную брюнетку, которая вскоре также изменила цвет волос с помощью перекиси водорода... Мэй знала об этом из подслушанных разговоров (Ральф и Мими, принявший имя Джон Мартин, часто приезжали к брату отдохнуть), но пока не слишком тревожилась: пусть Аль и изменял телом, душой он принадлежал ей, их брак был заключён на небесах. Жаннет де Марко ни разу не появилась в доме на Палм-Айленде, но Аль Капоне никогда не был домоседом: то он на бегах, то в ночном клубе, то ловит рыбу в открытом море, то летит в зафрахтованном самолёте на Багамы, и тогда рядом с ним была Жаннет, которую сопровождал её брат Винсент (правда, в Чикаго и Висконсин она с ним, скорее всего, не ездила).

Эти отлучки давали передышку Мэй, которой в остальные дни приходилось играть роль улыбчивой и радушной хозяйки дома, когда её неуёмный супруг закатывал вечеринку за вечеринкой — по поводу и без. Нервы, истрёпанные общением с роднёй мужа, она успокаивала, общаясь с собственной семьёй: её брат и сёстры тоже подолгу гостили во Флориде, а потом и вовсе перебрались туда на жительство. В Чикаго Мэй возвращаться не собиралась: здесь у неё собственный дом, в котором она хозяйка; к тому же Сонни наконец-то пошёл в школу: его записали в престижную частную католическую школу Святого Патрика. Оттуда-то он и принёс заразу: зимой 1928 года разразилась эпидемия гриппа. От Сонни болезнь передалась Мэй, а потом и всем обитателям дома, включая прислугу. Но если миссис Капоне с сыном быстро поправились, Аль оказался надолго прикован к постели, что было очень странно, с учётом его богатырского здоровья. Мэй встревожилась, упросила доктора Филлипса проконсультироваться с чикагским коллегой. Она так переживала, что не могла есть, стала худой, как щепка, хотя и раньше никогда не была толстушкой. Филлипс был просто поражён её реакцией — он не понимал, как может такая женщина, как Мэй, жить с таким мужчиной, как Аль, зная, чем он занимается, да ещё и терпеть его родственников и друзей (доктор был в курсе, что, например, Ральфа Мэй на дух не переносит). Значит, любовь всё-таки существует... И верно, что её законы непостижимы. Впрочем, глядя на фотографии, где улыбающийся, уверенный в себе Аль стоит рядом с лучащейся от счастья Мэй, вид но, что они — пара. Здесь, со своей семьёй, Аль Капоне был просто мужем и отцом, надёжным мужчиной, за которым — как за каменной стеной, ограждающим жену от бытовых проблем и обожающим своего сына («маленького Снорки»), для которого он был самым лучшим папой на свете.

Доктор Филлипс же был не рад, что связался с семьёй Капоне. Бог с ними, с деньгами — покой и безопасность дороже. Ральф, ничего не смыслящий в медицине, всегда лез с советами и ставил под сомнение рекомендации врача, то и дело хватаясь за кобуру. К счастью, на третьей неделе января 1929 года Аль поправился, и Ральф вернулся в Чикаго. В Майами возобновилась прежняя жизнь: бега, ночные клубы, рестораны, деньги, которые Аль разбрасывал щедрой рукой...

Второго февраля Капоне нанял частный аэроплан, чтобы слетать с друзьями на пикник на багамский остров Бимини, заплатив 150 долларов за прокат и дав ещё сотню «на чай» пилоту. На 8—12 февраля он зафрахтовал яхту, чтобы вернуться на Багамы, захватив с собой брата Альберта, телохранителей и доктора Филлипса. Доктор ехать не хотел, но Аль настаивал, что тому нужно проветриться. Капоне лучше не сердить, и Филлипс скрепя сердце согласился составить ему компанию. 14 февраля, в День святого Валентина, Аль собирался быть дома, с женой, и устроить большую вечеринку.

Перед этим ему предстояло встретиться с помощником окружного прокурора, который специально приехал из Бруклина, чтобы задать несколько вопросов в связи с убийством Фрэнки Йеля 1 июля 1928 года. Аля в тот день и близко не было, а все ниточки, ведущие к нему, уже удалось оборвать, поэтому он не ожидал от этой встречи никаких неприятностей и отправился на неё без адвоката.

Ровно в 12.30 перед зданием суда остановился голубой лимузин; оттуда выбрался Капоне в летнем костюме (спортивный пиджак в клетку, белые фланелевые брюки, теннисные туфли, знаменитая Федора на голове). Один телохранитель остался в машине, а другой пошёл вместе с боссом, который пообщался с народом, попозировал фотографам и скрылся за дверью. Однако оказалось, что его ждёт не только бруклинский гость, но и прокурор округа Дейд, в который входит Майами, с окружным шерифом и судебным стенографистом. Посыпались вопросы — но не об убийстве Йеля, а о финансовых операциях самого Капоне. Где Паркер Хендерсон взял деньги на покупку недвижимости для «А. Косты»? — Не помню. — Кто прислал деньги из Чикаго? — Не помню. — Вы бутлегер? — Нет, что вы, никогда им не был. — Чем зарабатывает на жизнь Джейк Гузик? — Боями. — Не ваш ли кузен Чарли Фискетти присылал вам крупные суммы денег? — Да при чём здесь деньги вообще?.. Аль часто отвечал невпопад и наверняка проклинал себя за легкомыслие. Впрочем, оказалось, что нет худа без добра: правительственные чиновники, вызвав Аля на допрос, тем самым обеспечили ему алиби, поскольку двумя часами ранее в Чикаго разыгралась куда более страшная драма.

Утром 14 февраля в гараже компании-перевозчика «Эс-эм-си» на Северной Кларк-стрит, используемом «нордсайдерами» как штаб, собрались Питер и Фрэнк Гузенберги, Джеймс Кларк, Адам Хейер, Альберт Вейншенк, а с ними — отсидевший своё Джон Мэй, работавший теперь механиком, и Рейнхардт Швиммер, специалист по подбору очков, многие годы обслуживавший «нордсайдеров». Вейншенк был внешне похож на Морана, поэтому, увидев, как он вошёл в гараж, неприметный человек, занимавший наблюдательный пост на Кларк-стрит, позвонил «куда следует»: клиент на месте. На самом деле Моран ещё только шёл к гаражу вместе с Вилли Марксом, когда у входа вдруг остановился чёрный «кадиллак», какие обычно использовала полиция Чикаго, и оттуда стали вылезать люди в форме. Оба развернулись и быстро удалились. Из гаража послышались автоматные очереди... Когда «полицейские» оттуда вышли, уводя с собой якобы арестованных, на полу, у стены, остались лежать семь человек — убитых или смертельно раненных.

Стало ясно, что это маскарад. К моменту прибытия на место расправы настоящего полицейского патруля Фрэнк Гузенберг был ещё жив. Несмотря на сидевшие в нём 14 пуль, он прополз около семи метров до двери. Сержант Томас Лофтус, лично знавший обоих братьев, хотел допытаться у него, кто убийца, но Фрэнк дважды повторил: «Не скажу». Его отвезли в больницу. Лофтус всё пытался получить от Гузенберга хоть какую-то информацию: «Фрэнк, это правда, что на троих нападавших была полицейская форма?» «Да», — выдохнул умирающий.

Так кто же стрелял? И по чьему приказу? Общественность была убеждена, что это дело рук банды Капоне. Как удалось установить полиции, непосредственными исполнителями стали Фред Бёрк (Киллер), Гас Уинкелер, Фред Гетц — участники ноябрьского совещания в «Убежище», Рэй Наджент и Боб Кэри. Убийство тщательно готовилось: за гаражом «нордсайдеров» несколько недель наблюдали Брайан Болтон, Джимми Джонсон по прозвищу Швед, Джимми Маккрассен и ещё несколько человек, сменяя друг друга на дозорных постах вдоль Кларк-стрит. Улики были неопровержимы: Бёрка опознали три свидетеля; при обыске у него нашли два автомата, которые, как показала баллистическая экспертиза, использовались для расстрела в гараже. Следствие выяснило, что Бёрка и его людей в Чикаго доставил Клод Мэддокс, а одна из машин, участвовавших в налёте, принадлежала банде «Сёркус». Багз Моран был не дурак, у него тоже имелись дозорные на Кларк-стрит — вот зачем понадобилось привозить в город гастролёров не итальянской национальности и переодеваться в полицейскую форму. Но тут-то и случился прокол: Макгёрн, например, не спутал бы Морана с Вейншенком.

«Вчера чикагские гангстеры перешли от убийства к резне», — писала 15 февраля «Чикаго геральд энд экзаминер». «Чикаго трибюн» поторопилась возвестить в утреннем выпуске, что банда «нордсайдеров» стёрта с лица земли и Джордж (Багз) Моран теперь «вожак без банды». О том же кричали заголовки других газет. Но это не соответствовало действительности. Разве мог бы Моран вести свои дела и держать в напряжении «капонитов», имея под своим началом меньше десятка человек? После смерти Вейсса в банде насчитывалось две сотни членов; с тех пор её ряды несколько поредели, но не настолько, чтобы осталась горстка людей; к тому же к ним следовало прибавить контингенты Зуты и Айелло. Удар был нанесён в большей степени психологический: в тот же день Моран лёг в больницу в Эванстоне, к северу от Чикаго, с явными признаками помешательства; выписавшись, он вместе с ближайшим окружением уедет в канадский Уинсор, а потом на несколько месяцев скроется в Европе.

Так что банда «нордсайдеров» не прекратила своё существование, и у неё появился ещё один стимул для мести. Полиция, со своей стороны, непременно должна была вступиться за честь мундира, грубо заляпанного кровью. Прокурор штата Иллинойс Джон Свонсон разработал новую стратегию борьбы с организованной преступностью. «Департаменты полиции города и округа [Кук], а под последним понимается офис шерифа, несут прямую ответственность за существование всех этих средств и источников незаконных доходов, — заявил он уже 16 февраля. — Это означает, что каждый офицер и каждый полицейский в городе Чикаго, а также шериф и дорожная полиция округа обязаны безотлагательно закрывать и не допускать повторного открытия всех мест, повсюду и где бы то ни было, где продаются спиртные напитки; все места проведения азартных игр должны быть закрыты и оставаться закрытыми, а продолжающиеся действия в области “рэкета”, отягощающие и грабящие законный бизнес, должны быть остановлены и прекращены».

Чтобы дать понять, что это не пустые слова, Свонсон учредил особый суд для борьбы с рэкетом, уполномоченный предъявлять обвинения и полицейским начальникам, уличённым в халатности. Наконец, общественность, которая, казалось, уже привыкла к гангстерским разборкам и встречала известия о них равнодушно, была возмущена «резнёй в День святого Валентина»: газеты пестрели шокирующими фотографиями с места событий, а также рассказами о единственном выжившем — псе, принадлежавшем одной из жертв. Главарю, как обычно, удалось уйти, а ни в чём не повинные механик и оптометрист, случайно оказавшиеся среди гангстеров, поплатились жизнью! Это как раз и был тот случай, когда каждый мог примерить на себя ситуацию «следующим можешь стать ты». Газеты, выходившие на итальянском языке, считали эту резню чёрным пятном на репутации всей нации, а потому имя Капоне было предано ими анафеме, и впредь о нём решили не писать. В том, что за убийством в гараже стоит Капоне, никто не сомневался.

Дейдре Мария Капоне даже по прошествии трёх десятков лет не могла смириться, что её двоюродного деда обвиняют в жестоком и бессмысленном убийстве «невинных людей», поэтому решила «узнать правду». К тому же оказалось, что её муж Боб — родственник механика Джона Мэя, погибшего в гараже на Кларк-стрит. За разъяснениями она обратилась к своему деду Ральфу, который, разумеется, сказал ей то, что она хотела услышать. «Аль не планировал этого, — сказал он твёрдо. — Вообще-то ему бы такое и в голову не пришло. Он пришёл в ярость, когда об этом узнал. Позвонил мне; он просто кипел. Сказал: “Этот Макгёрн, урод, придурок! Он что, хочет, чтобы меня распяли?”» Макгёрн клялся, что он здесь ни при чём; если бы он взялся убить Морана, комар носа бы не подточил. Кстати, он целую неделю следил за отелем «Парквей», где жил Моран, чтобы изучить его привычки. 13 февраля он был на своём посту вместе с Мэтти Капоне — тот ошивался с гангстерами, вместо того чтобы учиться в университете Вилланова под Филадельфией, куда его определил старший брат, — и видел машину с полицейскими... Короче говоря, расследование Дейдре свелось к тому, что убийцами были не бандиты, а копы. В этом её, в частности, убедило заявление майора Фреда Силловэя, помощника администратора федерального Прогибиционного бюро по Чикагскому округу, который полагал, что полицейские, получавшие взятки от двух соперничающих банд бутлегеров, расправились с гангстерами, переставшими им платить. В Чикаго тех лет такая версия не показалась бредовой, тем более что Силловэя поскорее перевели на другое место работы. Впрочем, в версиях тогда недостатка не было: подозревали, например, «Пурпурную банду» бутлегеров и угонщиков из Детройта, которая раньше поставляла канадский виски Капоне, а потом вдруг переключилась на «нордсайдеров». Якобы 13 февраля Эйб Бернштейн из «Пурпурной банды» сообщил Багзу Морану по телефону, что перехваченный им груз спиртного направляется в Чикаго. Именно этот груз ожидали в гараже, когда туда явились пятеро в полицейской форме. Но опять-таки выходит, что это могла быть ловушка, которую расставил Капоне...

Но если резня — дело рук полицейских, почему Аль, позвонив Ральфу, сразу начал бранить Макгёрна? Похоже, он не слишком-то верил в предположения Силловэя. Убийство Морана он планировал, это установлено (в 1935 году Брайан Болтон подробно расскажет ФБР о совещаниях в «Убежище»), Просто всё пошло не по плану: и Моран уцелел, и полиция озверела, и сам он в то же утро облажался на допросе, чёрт его побери совсем! Какая-то полоса невезения. Макгёрна, кстати, сразу арестовали по подозрению в причастности к этому преступлению, но у него было «белокурое алиби»: одна девушка подтвердила, что День влюблённых он проводил в её обществе. Да его бы к Кларк-стрит ближе чем на выстрел и не подпустили — это было всем понятно, потому и потребовалось привлекать «не засвеченных» людей. Арестовали и Джона Скализи, но тоже отпустили — за недостаточностью улик. А вообще следствие по этому делу напоминало попытку одной грязной рукой отмыть другую.

Расследование вели независимо друг от друга окружная полиция, детективное бюро, прокуратура штата Иллинойс и судебный следователь. Причём вели так, будто главной их целью было оставить преступление нераскрытым. Ряд высокопоставленных чиновников из нескольких департаментов либо уволили, либо перевели в другое место. Улики теряли, уничтожали или складывали в неподписанные конверты, так что в них потом было невозможно разобраться. Многочисленные и противоречивые версии заводили следствие в тупик. Торговая ассоциация Чикаго пообещала награду в 50 тысяч долларов, если убийцы будут найдены и осуждены; горожане скинулись и предложили ещё десять тысяч, городской совет и прокурор штата выставили по 20 тысяч — безрезультатно.

Тем временем Капоне устроил 16 февраля у себя дома грандиозную вечеринку по случаю предстоящего боя за звание чемпиона мира между тяжеловесами Джеком Шарки и Уильямом Стриблингом, потом отправился в тренировочный лагерь Шарки и сфотографировался, встав между соперниками. Бой состоялся 27-го числа в Майами-Бич, в присутствии тридцати—сорока тысяч зрителей и 423 журналистов; сборы составили беспрецедентную для Юга сумму — 405 тысяч долларов. Проведя десять раундов, Шарки победил по решению судей. Утром того же дня Капоне получил повестку в чикагский суд: 12 марта он должен предстать перед федеральным Большим жюри, поскольку обвиняется в нарушении «сухого закона» в Чикаго-Хайтс.

Вот ещё глупости! Никуда он не поедет. Аль уговорил доктора Филлипса выдать ему справку, что с 13 января по 23 февраля он болел бронхиальной пневмонией, соблюдая постельный режим, и что поездка в Чикаго небезопасна для его здоровья. Филлипс долго колебался: о их совместной вылазке на Багамы писали в газетах, так что его могли с лёгкостью уличить во лжи. Возможно, Аль пустил в ход свой знаменитый взгляд, от которого сердце уходило в пятки. Во всяком случае, справка, датированная 5 марта, была выдана, и 11 -го числа юристы Капоне потребовали на её основании отсрочить явку на 40 дней, однако судья отказал, перенеся заседание всего на неделю — на 20 марта 1929 года.

Состояние здоровья, не позволявшее Алю пуститься в дорогу, не мешало ему играть в гольф и теннис (всё так же отвратительно) и веселиться. 6 марта к нему домой пришёл Родди Бёрдайн — видный бизнесмен, владелец Универсального магазина Бёрдайнов и директор Кассы взаимопомощи, чтобы как раз попросить о пожертвовании в эту кассу. Капоне угостил его шампанским, проболтал с ним часа два и выдал чек на тысячу долларов, попросив в обмен на эту любезность организовать вечеринку для него и его друзей в местном кантри-клубе, чтобы он смог познакомиться с влиятельными людьми и со временем вступить в клуб. Вечеринка не состоялась, а когда остальные члены Кассы взаимопомощи узнали, от кого чек, то заставили Бёрдайна вернуть его.

Тем временем полковник Роберт Маккормик, владелец «Чикаго трибюн», вместе с представителями возмущённой общественности отправился в Вашингтон, к президенту Гуверу, чтобы побудить его принять решительные меры по борьбе с преступностью. Судья Фрэнк Лош, входивший в состав делегации, даже предложил отозвать войска из Никарагуа и направить в Чикаго для восстановления порядка, а то губернатор не справляется. Президент выслушал их сочувственно.

С утра 20 марта репортёры рассредоточились вдоль всех железных и автомобильных дорог, ведущих в Чикаго, и устроили засаду возле дома на Прери-авеню. Но Капоне нигде не было видно (Ральф по телефону посоветовал ему не появляться ни дома, ни у Джейка Гузика, потому что и тут, и там Джон Стидж поставил своих людей). Выведенный из себя этим ажиотажем, Джордж Эмерсон Квинси Джонсон, окружной прокурор США по Северному округу штата Иллинойс, которому предстояло допрашивать короля преступного мира, крикнул журналистам: пусть только Капоне покажется — с ним поступят, как с бандитом, каким он и является. Бандит сумел незамеченным пробраться сквозь все заслоны и явился в офис Джонсона точно в назначенное время, не в обычном ядовито-зелёном или бананово-жёлтом шёлковом пиджаке, а в строгом тёмно-синем костюме, как подобает уважаемому бизнесмену. Засверкали вспышки фотоаппаратов, после чего Капоне пригласил журналистов, желающих взять у него интервью, пройти вместе с ним. Джонсон во второй раз потерял самообладание и велел им убираться.

Джонсон и судья Джеймс Уилкерсон были настроены на серьёзный разговор, журналистов же занимало лишь одно: где был Капоне и как сумел незамеченным проскользнуть в Чикаго? Приехал с братом Ральфом на машине из Флориды. Газета «Рокфорд дейли рипаблик» позже напишет, что Капоне прожил несколько дней в Рокфорде, прежде чем прибыть в «Город ветров», хотя и там его никто не видел. На самом деле он опять скрывался в доме Рафаэле Капоне, не предполагая, что это их последняя встреча...

Допросы продолжались целую неделю. 27 марта, покидая судебный зал, Капоне был арестован за неуважение к суду: ФБР по просьбе Генеральной прокуратуры провело расследование и установило, что в период своей «болезни» подследственный посещал бега в Майами, летал на Бимини и совершил круиз в Нассау, давал показания прокурору округа Дейд и чувствовал себя при этом вполне хорошо. За неуважение к суду можно было провести год в тюрьме и подвергнуться штрафу в тысячу долларов; Капоне заплатил залог в пять тысяч, и его отпустили до суда.

Находясь в Чикаго, Аль не изменил своим королевским привычкам: теперь он занимал весь четвёртый этаж отеля «Лексингтон», с офисом в номере люкс 430, а номер 530 на пятом этаже, над офисом, служил его личными апартаментами. Убогую обстановку заменили сделанной на заказ мебелью и китайскими коврами, стены облицевали искусственным мрамором розового, красного и светло-зелёного цвета, чтобы напоминали о Флориде. За рабочим столом стояло кресло с пуленепробиваемой спинкой — подарок Доминика Роберто. На стене сзади — три портрета в рамках: Джордж Вашингтон, Авраам Линкольн, а посередине... Журналист Фред Пасли утверждал, что это был портрет Большого Билла Томпсона, Говард Винсент О’Брайен — самого Капоне[39], в бриджах и с клюшкой для гольфа. При входе в личные апартаменты пол выложили дубовым наборным паркетом с инициалами А К. Внутри — лепнина, позолота; старинный восточный ковёр на полу; огромная люстра из дымчатого хрусталя, из которой лился янтарный свет; ложный камин с ложным углём, подсвечиваемый электрическими лампочками; на каминной доске — радио; на стенах — головы оленя и лося. Ванная комната облицована зелёной плиткой с пурпурной каймой, в центре — большая и глубокая ванна лавандового цвета с позолоченными аксессуарами.

Отель был переоборудован так, чтобы в случае даже самого неожиданного нападения можно было скрыться: система сигнализации, скрытые панели, движущиеся стены... Потайная лестница, находившаяся за медицинским кабинетом, вела наверх — в комнату дежурной любовницы. Капоне всегда поднимался на свой этаж в отдельном лифте, окружённый стеной телохранителей, у каждого по две кобуры с пистолетами. У дверей его спальни дежурила охрана. А если бы подосланному убийце, преодолев все преграды, удалось её прикончить, ему пришлось бы как-то проникнуть через запертую бронированную дверь. Еду для Капоне готовили в отдельной кухне; за поваром следили люди, которым Аль доверял; перед тем как он приступал к трапезе, повар должен был на его глазах отведать свою стряпню. В случае опасности отель можно было покинуть по подземному ходу.

А опасность существовала. Как оказалось, защитить от неё Аль не мог даже близких людей. Вскоре после его отъезда Рафаэле Капоне отправился в еженедельный обход залов с игровыми автоматами[40], но, добравшись до Элджина, «умер». В свидетельстве о смерти, выданном семье, было написано, что нигде не работающий Рафаэль Капоне, сорока семи лет, скончался от «сердечной недостаточности, лёгочной недостаточности и почечной недостаточности». Когда сыновья забирали его тело, они поняли, что доля истины в этом диагнозе есть: в теле, продырявленном пулями, действительно недоставало всех этих жизненно важных органов.

Через несколько недель после похорон Клотильда собрала детей — пятерых своих сыновей, двух дочерей и двух приёмных — в столовой, тщательно закрыв двери в гостиную и на кухню. На стол положили Библию. Это было довольно странно для католической семьи, редко заглядывавшей в Священное Писание; дети даже не могли понять, откуда книга взялась. Вдова заняла место во главе стола, хотя после трагической кончины её мужа оно отводилось старшему сыну Дженнаро (Йену); остальные расселись по старшинству. Говорил, впрочем, Дженнаро: «Мы собрались, чтобы принести клятву. Ничто из сказанного сегодня не покинет этой комнаты. Никто из нас больше никогда не затеет об этом разговор». Он положил руку на Библию и велел всем взрослым сделать то же. Каждый пробормотал обещание молчать, а потом все разошлись и продолжили заниматься своими делами.

Молчать итальянцы умели. Пройдёт 86 лет, прежде чем единственная из дочерей Рафаэле Капоне, остававшаяся к тому времени в живых, поддастся на уговоры своих внуков и расскажет им в 2015 году, в чём же, собственно, было дело, да и то откроет не всё. Для семьи оставалось загадкой, почему Аль Капоне несколько лет продолжал навещать Клотильду и её детей, поддерживая их материально. Когда сыновья выросли, ни один из пятерых не работал, однако Капоне по-прежнему жили в достатке. В дальнейшем эта связь, спасительная в тяжёлые времена, ляжет на семью тяжким бременем, «каиновой печатью». Так что же связывало Аля и Рафаэле? Бабушка выдала несколько версий: Рафаэле был связан ещё с отцом Аля, Габриэле, до отъезда в Америку. Или Тереза Райола была как-то связана с Клотильдой Туфано. А скорее всего, один из сыновей Рафаэле и Клотильды на самом деле был побочным ребёнком Аля, которого они воспитали по его просьбе. Действительно, два младших сына, Джозеф (Пип) и Джеймс, были больше похожи на Аля, чем на отца или старших братьев. Особенно Пип. Особенно в гневе. Внуки сделали анализ ДНК; версия об отцовстве Аля не подтвердилась, тайна осталась нераскрытой...

Вполне понятно, что на фоне таких происшествий, как с Рафаэле Капоне, угрозы властей казались Алю писком комара, от которого он лишь досадливо отмахивался. Единственным, кого не на шутку тревожили допросы, касавшиеся доходов, образа жизни и налогов, был Фрэнки Рио, верный телохранитель Аля. Однажды Рио сказал: станете заказывать новый костюм — попросите материю в полоску, чтобы было что носить в тюрьме. Аль отшучивался или злился. Тем временем неповоротливая государственная репрессивная машина, изъеденная коррупционной ржавчиной (Мейбл Виллебрандт, отправленная Гербертом Гувером в отставку, в докладной записке на его имя прямо писала, что в США не сыщется и четырёх тысяч человек, которых нельзя купить), понемногу приходила в движение. Президент Гувер согласился с Маккормиком, что разгул преступности был спровоцирован ненужным и неэффективным «сухим законом», однако отменять его не спешил[41].

Зато президент не возражал против того, чтобы как следует наказать преступников, обогатившихся за счёт нарушения этого закона. Он поручил министру финансов Эндрю Меллону возглавить группу, которая займётся борьбой с незаконными доходами и неуплатой налогов. Сам Меллон был открытым противником «закона Волстеда», трезвость нормой своей жизни делать не собирался и являлся совладельцем хлебного спиртового завода на западе Пенсильвании, дававшего работу бедному населению. Но дело-то не в нарушении закона, а в неуплате налогов, так? Меллон вызвал к себе Элмера Айри, главу особого разведотдела при Министерстве финансов, и велел ему собрать неопровержимые улики, чтобы засадить Капоне за решётку.

Неужели счетоводы справятся там, где не справилась полиция? У директора ФБР Эдгара Гувера вошло в привычку спрашивать Меллона при встрече: «Ну что, ещё не прищучили Капоне?»

Капоне же плескался в своём бассейне. На кадрах домашней кинохроники, снятой в апреле 1929 года, рядом с ним запечатлены весёлые друзья, дурачащиеся напропалую: Лаки Лучано, Мейер Ланский и несколько других мафиозных боссов из Нью-Йорка...

Атлантик-Сити

Наставником Аля Капоне был Джон Торрио; Лаки Лучано своим учителем считал Арнольда Ротштейна по прозвищу Мозг — короля еврейской мафии в Нью-Йорке. До «сухого закона» Ротштейн делал деньги на профессиональном спорте: устроил в 1919 году «договорняк» между бейсбольными командами «Уайт соке» из Чикаго и «Цинциннати редз», сделал ставки, сорвал большой куш, вызвав грандиозный скандал, но никто не смог ничего доказать. Говорят, именно он первым разглядел огромные возможности, которые заключал в себе «сухой закон». Организованной преступностью он управлял, как крупным предприятием, то есть был таким же бизнесменом, как Капоне. Но и на старуху бывает проруха. В октябре 1928 года он три дня подряд играл в покер. Ставки всё возрастали, Ротштейну упорно не везло, и в конечном счёте он проиграл 319 тысяч долларов профессиональному игроку Элвину Томасу по прозвищу Титаник Томпсон и его партнёру Нату Реймонду. Карточный долг он не заплатил: по одной версии, назвал своих партнёров шулерами и платить отказался, по другой — попросил отсрочки до ноябрьских выборов, ожидая получить 550 тысяч долларов за поддержку Герберта Гувера, баллотировавшегося в президенты, и Франклина Д. Рузвельта, метившего в губернаторы штата Нью-Йорк. Но 4 ноября он был смертельно ранен во время деловой встречи в манхэттенском отеле «Парк Сентрал» и два дня спустя скончался, не дожив до сорока семи лет. Назвать полиции имя своего убийцы он не пожелал: «Занимайтесь своим делом, а я займусь своим». Преступление осталось нераскрытым.

«Корпорация» Ротштейна распалась на несколько «предприятий», которые возглавили Фрэнк Эриксон, Мейер Ланский, Багси Зигель и прочие члены «совета директоров». Кроме того, политическая система боссов Таммани-Холла была подрублена под корень, поскольку она опиралась на Ротштейна, контролировавшего уличную преступность. Власть из ослабевших рук партийных боссов должны были принять боссы мафиозные — так считал Джон Торрио, способствуя организации картеля бутлегеров Восточного побережья (Большой семёрки[42]) и высказываясь за создание общенационального руководящего органа, который предотвращал бы гангстерские войны наподобие тех, что свирепствовали в Чикаго и Нью-Йорке. Ребята, давайте жить дружно...

Капоне, как и Голландец Шульц (он же Артур Саймон Флегенхаймер) с Манхэттена, и Царь (Чарлз Соломон) из Бостона, был бы не прочь примкнуть к этому преступному синдикату. Но прежде надо было разобраться с «домашними» делами.

Когда тебе всё сходит с рук, начинаешь думать, что так будет всегда. Добром это не кончается.

Одна из комнат для гостей в главном доме на Палм-Айленде была отведена Фрэнки Рио. Когда Мэй, не любившая Фрэнки, намекнула, что тот мог бы жить в домике для охраны вместе со всеми, Аль попросил не «ревновать» его к человеку, которому он доверяет, как брату. Скользкий Фрэнк доверие оправдал: именно он вовремя узнал о новых планах убийства Капоне, выяснив по своим каналам, что 50 тысяч долларов, которые предложил за его голову Айелло, решили поделить между собой Джозеф Джунта, Альберт Ансельми и Джон Скализи.

Скализи и Ансельми, которых Аль всеми силами вытаскивал из тюрьмы, которых он не сдал Хайми Вейссу, которые получали лучшие заказы на «мокрые дела» и жили припеваючи! Но денег слишком много не бывает; оказалось, Скализи и Ансельми занимались теневыми сделками, «наезжая» на бизнесменов. Какой ущерб для репутации Капоне, если они прикрывались его именем! Скализи скопил более четверти миллиона долларов и всё же от предложения Айелло отказаться не смог. Надо было действовать на опережение. Быстро, но умно и аккуратно.

Первый акт мастерски разыграли ещё в конце марта в Чикаго. Скализи и Ансельми обедали в ресторане. Сидевшие за другим столиком Капоне и Рио вдруг начали ссориться, всё повышая голос; в конце концов Рио дал Капоне пощёчину и выбежал из ресторана. Ничего себе! После такого, конечно же, примирение невозможно. А Рио — крутой мужик, бесстрашный, и Капоне он знает как облупленного; надо будет привлечь его на свою сторону, пусть даже и поделившись: не обеднеем, зато дело точно выгорит.

Рио, понятно, согласился и изложил свой план: он изобразит раскаяние, попросит у этой толстой свиньи прощения, и вот тогда... План утвердили, и он сработал: Рио сообщил Скализи и Ансельми, что Капоне готов пойти на мировую и хочет оформить всё торжественно — за обедом в ресторане. И поскольку они были свидетелями ссоры, примирение тоже должно состояться в их присутствии. Всё по правилам, всё логично.

На банкет, состоявшийся 7 мая в отеле «Хоторн» (так утверждают репортёры криминальной хроники Рей Бреннан и Клем Лейн, ссылаясь на Джона Стиджа), пригласили и Джунту. Столы ломились от яств, выпивка лилась рекой. Вдруг вспыхнула ссора. Скализи и Ансельми попытались её уладить, и тогда четыре здоровяка нацелили стволы на всех троих. Пьеса в стиле Макиавелли окончилась сценой в духе маркиза де Сада: Джунту, Скализи и Ансельми избили прикладами и бейсбольными битами (или клюшками для гольфа), переломав руки и ноги, а потом застрелили в упор — в голову и грудь. Скализи, закрывшему лицо руками, отстрелили мизинец. Тела завернули в коричневые одеяла, погрузили в два автомобиля (один из них был угнан 17 апреля) и на предельной скорости отвезли в Хаммонд, находящийся уже в штате Индиана.

Два местных полицейских, Луис Тебедо и Чарлз Плант, которые конвоировали задержанных в участок, увидели машину, мчащуюся в направлении Чикаго, и решили на всякий случай наведаться в то место, откуда она выехала. Там, в Дуглас-парке, они и обнаружили троих убитых: два тела находились в машине с вынутым задним сиденьем, а третье (Скализи) валялось в придорожном кювете. Карманы у всех были вывернуты, однако на руке у Джунты осталось кольцо с розовым бриллиантом. Значит, не ограбление. Полицейские добросовестно обзвонили людей, визитные карточки которых нашли в пиджаке Скализи, но те никак не могли быть связаны с этим преступлением. Тела Скализи и Ансельми родственники отправили на Сицилию, а Джозефа Джунты — в Локвуд. Его обрядили в смокинг, украсив рубашку бриллиантовыми запонками, и положили в бронзовый гроб со стеклянной крышкой стоимостью десять тысяч долларов. После прощания тело без церковного обряда похоронили на кладбище «Гора Кармель» в Чикаго.