Аль Капоне: Порядок вне закона

В целом положение популярных артистов было опасным — их часто шантажировали. При таких обстоятельствах дружба с Капоне служила своего рода охранной грамотой. Правда, дерзкие и недалёкие вымогатели как раз пытались использовать громкое имя для шантажа. Когда в Чикаго приехал на гастроли «звезда» Бродвея Эдди Кантор, к нему в гостиничный номер заявились двое громил, сказали, что их прислал Капоне и что если к вечеру четверга он не раздобудет 25 тысяч долларов, это плохо отразится на его здоровье. Кантор побежал к импресарио своей труппы за 25-тысячным авансом. По счастью, рядом оказался директор театра Ролло Тимпони. Успокоив Кантора, он позвонил Ральфу Капоне, который тотчас приехал в сопровождении Джека Макгёрна. Ральф попросил Кантора описать вымогателей, заверил, что они не имеют никакого отношения к его брату, велел ничего не бояться и во всём следовать указаниям Макгёрна, который до четверга будет его телохранителем. Пару дней Макгёрн сидел в холле гостиницы Кантора или в его гримёрке, читая газеты или изучая результаты бегов. В назначенный час в дверь постучали; Макгёрн быстро встал за дверью, и Кантор впустил вымогателей. «Ну что, принёс деньги?» — «Какие деньги?» — раздался спокойный голос у них за спиной. Когда они обернулись, на них были направлены стволы двух автоматических пистолетов. Они знали, кто такой Макгёрн и как он умеет стрелять с обеих рук; поэтому, когда он всего-навсего велел им убраться из города до восьми утра, они решили, что им крупно повезло.

Капоне не раз предоставлял телохранителей артистам, особенно чернокожим джазовым музыкантам. Он не имел расовых предрассудков и любил джаз; именно с его лёгкой руки в Сисеро появился филиал нью-йоркского клуба «Коттон» (Западная 22-я улица, дом 5342), где начали свою карьеру некоторые будущие «звёзды». На территории «саутсайдеров» находились два популярных кабаре — «Плантация» и «Сансет» (закрылось в 1927 году) с преимущественно чернокожей публикой. Впрочем, наступление нового, 1926 года в «Сансете» встречали пять сотен человек с разным цветом кожи, которые пили и танцевали вместе. Контрабасист Милт Хинтон называл Капоне «своего рода Робин Гудом негритянской общины», Луи Армстронг — «милым толстым мальчиком, юным, похожим на учителя только что из колледжа». Впрочем, Армстронг был любимчиком Капоне (музыкант был моложе на два года) и всегда видел его только с самой лучшей стороны. Зато кларнетисту Джонни Додсу, сыгравшему одну песню не так, как хотелось Капоне, тот крикнул: «Ниггер, разучи как следует к следующему разу!» — порвал пополам бумажку в 100 долларов и засунул половинки в карманы музыкантам. Но это ещё что! 23-летний пианист Фэтс Уоллер насмерть перепугался, когда четверо бойцов Капоне вывели его из дома, затолкали в чёрную машину и куда-то повезли. Он уже вообразил, что это та самая роковая «прогулка в авто», вошедшая в пословицу, но его доставили в отель «Хоторн», посадили за пианино и велели играть. Капоне три дня праздновал свой день рождения, и Уоллер должен был играть всё, что тот пожелает. Потом те же люди доставили его домой; в карманах у него оказалась тысяча долларов — очень щедрый гонорар.

Чернокожим было не привыкать к грубости, на Аля они не обижались, зная, что это он не со зла. Помимо денег, он давал им нечто куда более ценное — своё покровительство. Например, бойцы Капоне сопровождали пианиста Эрла Хайнса в гастролях по стране, поскольку не во всех городах чернокожий музыкант мог чувствовать себя в безопасности.

Об Але Капоне ходит много противоречивых рассказов, потому что он был многогранной личностью, а не плоской фигурой. Он любил находиться на людях, но словно никак не мог найти ту компанию, в которой чувствовал бы себя вполне свободно, «в своей тарелке». На его роскошные вечеринки «звёзды» приходили ради его щедрости и из боязни его разозлить, но не ради него самого; проводить много времени с семьёй, которую он любил и которая любила его, он не мог, опасаясь за её безопасность (сам он никогда не садился возле окна); постоянно вращаться в среде гангстеров — людей жестоких, алчных и ограниченных, — похоже, было неприятно ему самому; простые люди, зарабатывающие на жизнь честным трудом, его сторонились, поскольку он был преступником, хотя и отдавали должное его душевным качествам. Всё это довольно наглядно отразилось в увлечении Капоне гольфом — «спортом джентльменов», хотя бокс и бейсбол он ставил гораздо выше.

Поле для гольфа, построенное в 1925 году, было гордостью Бёрнема. Местные мальчишки выстраивались в шеренгу возле гольф-клуба в надежде, что игроки выберут кого-то из них своим «оруженосцем»-кедци: таская сумку с клюшками, можно было заработать доллар, а то и два. Среди них был десятилетний Тимоти Салливан. В 1972 году в шестом номере журнала «Спорте иллюстрейтед» напечатают его воспоминания «Быть кедди человека, ни разу не уложившегося в пар[32]». Этим человеком был Аль Капоне.

Старшая сестра Тима, Ида Мэй, которой тогда было 16 лет, работала официанткой в ресторане при гольф-клубе. Она отличалась редкой красотой, в семье её звали Бейб (Детка). Однажды она вернулась вечером домой и помахала десятидолларовой купюрой: «Догадайтесь, кто мне это дал? Аль Капоне!» Мать всполошилась: «Больше не ходи туда, слышишь? Брось эту работу». Как бы не так! Свою десятку Бейб получила при следующих обстоятельствах: Капоне завернул в клуб, чтобы поговорить с мэром Джонни Паттоном о делах за чашкой кофе, и вот эту-то чашку переволновавшаяся официантка опрокинула прямо на его белый костюм. Аль вскочил, наорал на неё, от чего она чуть не упала в обморок. Но он тотчас взял себя в руки, улыбнулся и обнял её за плечи: «Извини, малышка, я не хотел тебя напугать, просто кофе был очень горячий». Перед уходом сунул ей в руку деньги, а ещё сказал, что намерен дважды в неделю приезжать в Бёрнем играть в гольф. Ида порекомендовала ему кедди — своего брата.

Вскоре состоялась первая игра. Капоне был одет в белую шёлковую рубашку со своей монограммой, без галстука, и серые широкие бриджи с ремнём, украшенным бриллиантовой пряжкой; его окружали Макгёрн, Фред Бёрк по кличке Киллер (огромный медведь с густыми бровями и щёткой усов, казавшийся дружелюбным, пока не посмотришь ему в глаза), толстый брыластый коротышка Джейк Гузик и ещё один человек, которого называли Банджоглазый, похожий на актёра Эдди Кантора. Тим мог бы сам уместиться в их сумке с клюшками, но заверил, что сможет её нести.

Играли двое на двое: Капоне и Макгёрн против Бёрка и Гузика, ставка — 500 долларов за лунку. Первым же ударом Аль послал мяч в заросли деревьев, и Тим минут десять ползал на четвереньках, отыскивая его. Он страшно боялся, что Капоне рассердится и прибьёт его, а то и пристрелит, но Аль потрепал его по волосам и улыбнулся: «Мы проиграли один удар, только и всего. Подай мне другой мяч».

Сзади и сбоку шли телохранители, а за ними — мальчишки, которые смотрели на Аля раскрыв рот и завидовали Тиму. Тот был горд и не верил своему счастью: он, Тим Салливан, носит клюшки для босса! Но и другим ребятам перепало внимания: завидев киоск с газировкой, Аль купил каждому по бутылке.

Играл он отвратительно: на девять лунок потребовалось больше шестидесяти ударов. Силы Алю было не занимать, он мог закинуть мяч на полмили, но всегда криво. Тузик играл ещё хуже, да и Бёрк не лучше, только Макгёрн прошёл трассу с хорошим результатом — около сорока ударов. Помимо ставки в 500 долларов за лунку, они заключали и другие пари, и Аль почти все проиграл. Этот день обошёлся ему примерно в десять тысяч. Тиму он дал двадцатидолларовую банкноту. «Это всё мне?» — спросил мальчик, никогда не державший в руках таких денег. «Конечно! Заработал».

Тим стал постоянным кедди Капоне (как он понял позже, это подразумевало, что Ида Мэй станет его постоянной девушкой). Двадцатка дважды в неделю была большим подспорьем для семейного бюджета, поэтому даже мать, тревожившаяся из-за того, что её сын якшается с гангстерами, со временем смолкла. Стиль игры Аля не улучшился, поэтому Тим прибегал к хитрости: держал в кармане пару запасных мячей и украдкой подбрасывал один из них, когда не мог найти мяч, посланный Капоне. Тот быстро раскусил этот трюк, но просто посмеялся и одобрил. Зато Банджоглазый поднял шум, увидев, как Тим достал мяч из кармана (игра шла на большие деньги): «Мальчик жульничает!» Аль сделал вид, что не верит, и соперник назвал его лжецом. Лицо Капоне побагровело. «На колени! — завопил он. — Молись!» — и стал рыться в сумке для гольфа, где среди клюшек был его дробовик. Банджоглазый, дрожа, рухнул на колени, Тим расплакался от страха, признался, что словчил, и просил Аля не убивать человека. Тот сразу успокоился, вложил оружие в сумку, хлопнул Банджоглазого по спине, как ни в чём не бывало, и сказал: «Пошли, доиграем».

Однажды Аль поднял сумку, и находившийся в ней револьвер выстрелил — наверное, одна из клюшек задела спусковой крючок. Как потом сообщила «Чикаго трибюн», «пуля прошла сквозь мякоть правой ноги, чудом не попала в живот и засела в левой ноге». Аль прыгал на правой ноге и ревел как бык. Джонни Паттон отвёз его в больницу Святой Маргариты в Хаммонде; при осмотре обнаружилась серьёзная рана в паху, но главный врач не хотел оставлять у себя опасного пациента, боясь, что заявятся гангстеры из числа врагов Капоне и устроят пальбу. В конце концов врача уломали: Капоне положили в больницу под фамилией Гири и отвели ему целых пять палат: одну — для него самого, остальные — для телохранителей, включая Маленького Нью-Йорка. Уже через неделю его выписали; Аль вернулся к игре в гольф, слегка прихрамывая. После этого, прежде чем положить оружие в сумку, всегда проверяли, стоит ли оно на предохранителе.

Однажды Джейк Гузик и Банджоглазый приехали без Аля. Возле клуба переминались с ноги на ногу мальчишки; Гузик ткнул пальцем в Тима: «Пойдёшь со мной». Тот возразил, что сейчас не его очередь, но гангстеры возражений не принимали. Тим поплёлся следом, чувствуя, как 20 пар глаз сверлят его спину. Ради Гузика мальчику ловчить не приходилось — тот делал это сам, а когда не смог выбить мяч из ямы с песком (Тим посоветовал ему не ту клюшку, хотя предупредил, что мало понимает в игре), стал гоняться за ним, но не догнал, сломал клюшку о колено, закончил игру с другим кедди, а Тиму не заплатил. На следующий день приехал Аль, и Тим рассказал ему о случившемся. «Почему ты поступил так с Малышом?» — грозно спросил Аль. Гузик ответил, что кедди нагнал ему туфты. «Зачем было советоваться с мальчишкой? Ты же взрослый человек, разве нет? Кстати, ты ему не заплатил. Плати сейчас», — велел Капоне. Гузик достал бумажник и вынул оттуда один доллар. «Я сказал, заплати ему!» — крикнул Аль, выхватил у Гузика бумажник, достал две купюры по десять долларов и протянул Тиму, а бумажник бросил к ногам Гузика. Тот поднял его и отошёл в сторону, не проронив ни слова.

У всех игроков были при себе фляжки, к которым они время от времени прикладывались. «Дойдя до кондиции», гангстеры начинали играть в чехарду, крутить «колесо», ходить на руках. Была ещё одна игра, которую Аль называл «слепой Робин»: один человек ложился на спину, закрыв глаза; мяч для гольфа клали ему на подбородок и, тщательно примерившись, били по мячу клюшкой. Дойдя до последней лунки, игроки снимали с себя кобуры с пистолетами и начинали бороться. Тим ходил вокруг и подбирал то, что вываливалось у них из карманов: фляжки, сигары, банкноты и мелочь. Газон после этого выглядел ужасно, но руководство клуба никогда не делало замечаний.

По мере повышения градуса игроки всё чаще мухлевали и ловили на этом друг друга. Однажды Бёрк и Макгёрн сцепились не на шутку, а все остальные стояли вокруг них, смеясь и подбадривая. Подошли и другие гольфисты, но смотрели молча, словно загипнотизированные. Бой продолжался добрых полчаса; Бёрк дважды сбил Макгёрна с ног, но тот быстро поднимался — недаром в прошлом зарабатывал на жизнь боксом. Рубашка Киллера покраснела от крови из разбитого носа, один глаз совершенно заплыл. Макгёрн дюжину раз отправлял его в нокдаун, и в последний раз тот остался лежать. Банджоглазый вылил на него ведро воды — безрезультатно. В толпе оказался врач, который сумел привести Бёрка в чувство. «Не разговаривайте, — предупредил он, — у вас несколько зубов шатаются, вам надо к дантисту». Бёрк попытался встать, но не держался на ногах. Двое гангстеров сцепили руки и на этом импровизированном сиденье отнесли пострадавшего в здание гольф-клуба.

Когда Бёрк играл в гольф, он вспахивал поле своей клюшкой, точно сохой. С ним обычно приходила пергидролевая блондинка. Однажды, опорожнив фляжку, они ушли в кусты, а когда минут через десять вернулись, на платье блондинки были зелёные пятна от травы. Тим был ещё мал и не понял, что они там делали. Но гангстеры вскоре вывели его из неведения. Как-то, обсуждая вечеринку, которую они намеревались закатить в гольф-клубе, её назвали оргией. Тим никогда не слышал этого слова и жаждал узнать, что оно означает. После ужина он вернулся в клуб и сказал вышибале, что хочет попасть на вечеринку Аля; тот расхохотался и велел ему отправляться домой сменить подгузник. Упорный Тим пробрался за дом и вскарабкался на балкончик второго этажа. Заглянув в окно, он увидел два десятка пар, в основном без одежды. Аль сидел сбоку, смотрел и смеялся. Тиму тогда стало очень стыдно от увиденного.

А тут ещё в отель «Эрроухед», возле которого мальчик обычно сидел с сапожными щётками и ваксой, приехала Тилда Грей (урождённая Марианна Михальска), «королева шимми» — танца, производившего фурор в 1920-е годы, который многие считали неприличным. Она села на скамеечку Тима, и в разрез юбки узкого платья, усыпанного бисером, ее ноги стали видны целиком. Тим покраснел и делал свою работу, не поднимая головы; она же, заметив его смущение, нарочно стала его поддразнивать. Когда Аль Капоне приехал играть в гольф, Тим рассказал ему о встрече с Тилдой Грей и заявил, что больше никогда не будет чистить ей туфли. (Вряд ли он решился бы на такой разговор со своим отцом). Аль так громко расхохотался, что шедшие впереди обернулись. «Через пару лет ты будешь думать иначе, — сказал он мальчику. — Ты будешь искать такую дамочку, как она».

Однажды после игры Аль купил два тройных сэндвича, бутылку пива для себя и шипучку для Тима. Они сидели на скамеечке, закусывали, и Тим спросил, сможет ли он вступить в банду, когда вырастет. Аль улыбнулся и потрепал его по волосам: «Ты ведь и так уже в ней, разве нет? Ты мой кедди». — «Я хочу сказать — по-настоящему, чтобы ходить с оружием, как другие парни». Аль покачал головой: «Не стоит, Малыш. Я хочу, чтобы ты был со мной долго и оставался цел. Тебе может не поздоровиться. Со многими ребятами, которые состоят при моих делах, так случается. Так что оставайся тем, кто ты есть, о’кей?» Вспоминая об этом 40 лет спустя, Тимоти был благодарен Капоне за отказ: если бы Аль тогда согласился, Тим угодил бы в тюрьму или на кладбище, как все. Но в то время он расстроился: жизнь гангстера казалась ему шикарной и привлекательно опасной. Он очень дорожил фотографией, на которой запечатлены они с Алем: худенький мальчик рядом с человеком-горой, обнимающим его за плечи. Капоне, впрочем, переживал из-за того, что слишком растолстел, и, чтобы сбросить вес, начал играть в волейбол со своими телохранителями в спортзале школы Бернема. То ещё зрелище...

Капоне приезжал в Бёрнем не только ради спортивных упражнений: здесь находились пивоварни, производившие по тысяче галлонов пива в день. Тим крутился рядом, порой оказывая мелкие услуги рабочим, — например, бегая за бутербродами. Зачастую конвейер, по которому тяжёлые пятигалонные канистры ехали к грузовикам, двигался слишком быстро, и грузчикам нужна была помощь. Тим подбегал и включался в работу. Официально ему не платили, но в день получки рабочие пускали по кругу кепку, и так набиралось долларов пять (они знали от самого Аля, что Тим — его кедди). Воду эти люди не пили — только пиво, и к концу дня глазки у них были, как щёлочки. Отец Тима тоже получал столько пива, сколько хотел.

Бейб находилась под обаянием Аля, что неудивительно. Он делал ей дорогие подарки: меха, бриллиантовый браслет, жемчужное ожерелье. Мать приказывала их вернуть, но она их просто прятала. Аль начал захаживать в гости и был настолько вежлив, добр и щедр, что даже родители не устояли — стали оставлять его обедать. Ида знала, что Аль женат и имеет сына (об этом писали в газетах), и хотя тот говорил, что любит её и разведётся с женой, если она согласится выйти за него замуж, она чувствовала, что он никогда этого не сделает. Впрочем, она и не стремилась замуж за короля гангстеров — её вполне устраивало, что он обращается с ней, как с королевой. Аля же, скорее всего, привлекали в этой девочке её чистота и непосредственность: она искренне радовалась подаркам, которые не были платой за любовь, а Капоне любил доставлять радость. Всё, что он для неё делал, она принимала с благодарностью, ничего не ждала, ничего не требовала, ни о чём не просила. Какой контраст с другими женщинами...

Иногда, отправляясь в ресторан или в кино, они брали с собой Тима. Прокатиться в бронированном «кадиллаке», сидя рядом с шофёром, — просто восторг! Внутренняя отделка была из красной кожи, на окнах — серые занавески, за водительским сиденьем установлен автомат. «Не обращайте внимания, — сказал Аль, небрежно помахав сигарой, когда брат с сестрой уставились на этот элемент декора, — это просто для страховки. Смотрите в окно». Впереди и сзади ехали автомобили, набитые телохранителями. В кинотеатре двое из них сидели позади Аля и смотрели на него, а не на экран. А на экране шёл музыкальный фильм «Поющий дурак» (второй фильм Аля Джолсона, кумира Капоне, после «Певца джаза», открывшего эру звукового кино). По сценарию, от главного героя уходит жена, забрав их сына Сонни, который потом умирает в больнице. Когда Джолсон исполнял песню, обращённую к сыну, по щекам Капоне текли слёзы...

В Калифорнию и обратно

После ноябрьской схватки с конкурентами и полицейских рейдов Капоне тоже уехал из Чикаго. Перед отъездом он созвал пресс-конференцию, на которой порой сам задавал себе вопросы, чтобы ответы на них представляли его в выгодном свете. Что он такого сделал, чтобы его обвиняли во всех грехах? На его руках нет крови, он не имеет никакого отношения к «непотребным домам»; более того, он помогает бывшим грабителям, налётчикам и убийцам «перековаться» в добропорядочных граждан, а пресса выставляет его каким-то злодеем, и это ранит сердце его матери. Честно говоря, ему всё это надоело. С тех самых пор как он приехал в Чикаго, он всего лишь «даёт людям то, чего они хотят». Да, он нарушает «сухой закон» — а разве другие его соблюдают? В чём разница между тем, кто продаёт, и тем, кто покупает? «Я провёл лучшие годы жизни как общественный благодетель», — с укоризной сказал Капоне, поблагодарил всех друзей, которые помогают ему сносить несправедливость, «простил» врагов и пожелал полиции найти другой объект для преследований, а журналистам — другого героя для своих статей.

Аль считал себя невиновным перед обществом, и, поскольку всё познаётся в сравнении, у него были на то кое-какие основания. Да, он наживался на тяге американцев к алкоголю, зато, по крайней мере, не травил их — в отличие от американского правительства. Для борьбы с хищениями промышленного спирта, которые достигали шестидесяти миллионов галлонов в год, администрация Калвина Кулиджа решила в 1926 году призвать на помощь химию — превращать спирт в денатурат. Проще всего было добавить ядовитый метиловый спирт (четыре части метанола, 2,25 части пиридинового основания и 0,5 части бензола на 100 частей этилового спирта), но некоторые производители, проявляя человечность (и прозорливость), примешивали к своей продукции нелетальные компоненты с отвратительно горьким вкусом, чтобы спирт нельзя было пить.

Разумеется, бутлегеры тоже были не без греха: содержание вредных металлов в виски и джине, производимых на подпольных заводах, часто зашкаливало. Для врачей стало привычным делом откачивать работяг, которых после выходных выворачивало наизнанку от рвоты. Но правительство применило к травле пьющего населения научный подход. К середине 1927 года к спирту примешивали керосин и бруцин (алкалоид из семян рвотного ореха), газолин, бензин, кадмий, йодинол, цинк, соли ртути, никотин, эфир, формальдегид, хлороформ, камфору, карболовую кислоту, хинин и ацетон. Министерство финансов требовало, чтобы доля метилового спирта в этом составе была не менее десяти процентов.

Результаты не заставили себя ждать. В 1926 году в одном только Нью-Йорке палёным спиртным отравились около 1200 человек, примерно 400 погибли. Причём наибольшее число смертей пришлось на Рождество: 31 летальный исход только в госпитале «Бельвю». Пациенты прибывали в бредовом состоянии (одному, например, казалось, что за ним гонится Санта-Клаус с бейсбольной битой), теряли сознание и умирали. На следующий год число смертей увеличилось до семисот. «Правительство знает, что не остановит пьянство, отравляя алкоголь, — заявил главный судмедэксперт Нью-Йорка Чарлз Норрис на пресс-конференции, наспех созванной в начале 1927 года. — Тем не менее оно продолжает отравительскую деятельность, невзирая на то, что люди, твёрдо вознамерившиеся выпить, ежедневно поглощают этот яд... На правительство США следует возложить моральную ответственность за смерти, вызванные отравленным алкоголем, хотя оно и не может быть привлечено к ответственности по закону». Норрис делал достоянием гласности каждый случай смерти от палёного спиртного, утверждая в 1928 году, что практически весь алкоголь, продающийся в Нью-Йорке, токсичен. По его указанию токсиколог Александр Геттлер проводил анализ конфискованного виски; именно он выделил все вышеперечисленные добавки. Наибольшее возмущение Норриса вызывало то, что действия правительства бьют в первую очередь по бедному населению, тогда как богатые могут себе позволить качественный виски, а в крайнем случае — квалифицированную и своевременную медицинскую помощь.

Негодованием были охвачены и законодатели. «Только дикий зверь может желать смерти или слепоты человеку, употребляющему спиртное, даже если он приобретает его у нарушителя прогибиционистских установок», — заявил сенатор от Миссури Джеймс Рид. «В обычных условиях ни одно американское правительство не занималось бы такими делами, — писала «Чикаго трибюн» в 1927 году. — Только с точки зрения фанатиков “сухого закона” все средства, даже варварские, считаются оправданными». Находились, правда, и те, кто обвинял законодателей, обличающих использование токсинов, в сговоре с преступниками: бутлегеры и их клиенты-алкаши не заслуживают снисхождения! «Должен ли Дядя Сэм гарантировать безопасность пьяницам?» — задавалась вопросом газета «Омаха-Бич» из Небраски.

Шестого декабря 1927 года «Чикаго трибюн» напечатала историю о том, как в «Метрополь» к Капоне прорвался через все кордоны какой-то человек и предложил выгодную сделку: Аль даёт ему в долг три тысячи долларов, а он страхует свою жизнь на 15 тысяч и отдаёт ему полис, после чего тот может его убить и получить деньги. Телохранители Аля вышвырнули незваного гостя на улицу. «Честный бизнесмен» приходил в ярость, когда его принимали за банального убийцу. А газеты создавали именно такой его образ. Позже Капоне будет рассказывать, что получил письмо от некоей леди из Лондона, которая просила его приехать и устранить чем-то провинившегося перед ней соседа, обещая хорошее вознаграждение...

Один бизнесмен, которого Ральф Капоне убеждал перейти под покровительство своего брата, выразил опасения насчёт сохранности своей жизни. Ральф его успокоил: «Мы убиваем только друг друга». Жертвы среди обывателей в ходе гангстерских войн не были преднамеренными. А вот желающих убить Аля Капоне была масса, поэтому 6 декабря он с женой, сыном, Ральфом и телохранителями отправился с вокзала Юнион-Стейшн не в Сент-Питерсберг во Флориде, как сообщил журналистам, а в Калифорнию. Лучше подстраховаться, чтобы в поезде не оказалось нежелательных пассажиров.

На Западном побережье предполагалось провести всю зиму. Мэй давно мечтала об этой поездке: тёплый климат и морской воздух полезны для здоровья Сонни; её саму перемена образа жизни спасла бы от нервного срыва (отношения со свекровью и золовкой по-прежнему оставались напряжёнными, женщины старались не находиться в одной комнате в отсутствие мужчин) и укрепила бы отношения с Алем (Мэй знала про Бейб). Её чувства к мужу остались неизменными. Она полюбила его, когда он был семнадцатилетним драчуном-разнорабочим, а потратить пять долларов за вечер считалось шиком. Сейчас она могла тратить в сотню раз больше, но хотела не этого: счастье — каждый день встречать мужа с работы, ужинать с ним и сыном за одним столом, не боясь сидеть напротив окна при незадёрнутых шторах, просыпаться в одной постели — утром, от будильника, а не среди ночи, из-за кошмаров. Возможно, хотя бы в Лос-Анджелесе у них получится несколько недель пожить по-человечески!.. Аль же собирался соединить приятное с полезным: надо было наладить прямые поставки калифорнийского вина, нащупать выходы в Мексику, где не было «сухого закона», да и профсоюзы в сфере киноиндустрии неплохо бы забрать под свой контроль. (В 1920-е годы в Лос-Анджелесе находилось более 80 процентов всех кинокомпаний мира).

От Чикаго до Лос-Анджелеса — чуть больше 2800 километров. Капоне и компания проделали этот путь за три дня. На вокзале в пункте прибытия уже дожидалась орда репортёров и фотографов, чтобы посмотреть, как шеф полиции со своей свитой сообщит самому Капоне, что ему тут не рады. Аль забронировал номера в отеле «Билтмор», но когда там узнали, кто такой на самом деле «Аль Браун», ему разрешили остаться только на одну ночь, максимум на две, чтобы успеть приобрести билеты на обратный поезд до Чикаго. Конечно, это было оскорбительно, обидно и досадно, потому что Аль, как обычно, выбрал для своей семьи самое лучшее.

Роскошный и современный отель «Билтмор» на Южной Гранд-авеню открылся 1 октября 1923 года, и уже на следующий вечер там собралось три тысячи человек на вечеринку с участием звёзд первой величины: кинопродюсера Джека Уорнера, режиссёра Сесила де Милля, актрис Мэри Пикфорд и Мирны Лой. Для гостей подали ужин с семью переменами блюд, их слух услаждали семь оркестров, игравших в галерее и бальных залах. А когда музыка смолкала, слышалось пение канареек.

Это был самый большой и великолепный отель западнее Чикаго: холл, уходящий вверх на три этажа, с арками, пересекающимися под сводчатым потолком; бронзовые люстры, привезённые из Италии; резьба, позолота; позади лестницы и лифтов — галерея длиной более ста метров. В каждом из более чем тысячи номеров имелась ванная — роскошь по тем временам. «Билтмор» стал центром светской и культурной жизни; среди его завсегдатаев были звёзды немого кино Глория Свенсон и Теда Бара; в этом отеле Сесил де Милль снимал в 1924 году фильм «Триумф». В бальной зале 11 мая 1927 года было провозглашено создание Академии кинематографических искусств и наук. По легенде, Седрик Гиббонс, художник студии «Метро-Голдвин-Майер», сделал набросок статуэтки «Оскара» на льняной салфетке в ресторане этого отеля. А вот Золотая комната была баром с потайной дверью, через которую именитые клиенты могли сбежать от полиции и назойливых .репортёров: за дверью находилась комната с деревянной стойкой, вешалкой на стене, ванной и выходом сразу на Олив-стрит. Аль забронировал апартаменты, которые впоследствии назвали президентскими, поскольку там останавливались шесть президентов США и королевские особы. Сам же он, похоже, даже не распаковал чемоданы и не вышел на улицу, хотя потом рассказывал журналистам, что побывал в гостях у кинозвёзд, осмотрел одну из киностудий, обедал и ужинал в домах местных «шишек». На вокзале его провожали те же люди, которые встречали, — хотели убедиться, что он уехал.

Однако оказалось, что и дома его не ждут. Как только Аль покинул Чикаго, шеф полиции Уильям Рассел заявил журналистам, что это он изгнал из города главаря гангстеров и не допустит его возвращения. «Я владею собственностью и плачу налоги в Чикаго, — возразил Капоне, и газета «Лос-Анджелес экзаминер» напечатала его слова. — Я имею полное право вернуться в собственный дом».

На каждой станции, где останавливался поезд, полицейским приходилось сдерживать возбуждённую толпу, стремившуюся хоть одним глазком посмотреть на «самого Капоне». Местное начальство грозилось застрелить его, если он вздумает сойти с поезда в их городе. Предприимчивые репортёры забирались в вагон, намереваясь взять эксклюзивное интервью, но телохранители не подпускали их к Алю. Единственное исключение он сделал для Лингла — репортёра «Чикаго трибюн».

Альфред (Джейк) Лингл был «репортёр, которого кормят ноги» («legman»): носился с места на место, добывал горячую информацию для криминальной хроники, потом передавал её по телефону, а заметки писали другие люди. Благодаря специфике работы он обзавёлся связями и среди городского руководства, и в преступном мире: был лучшим другом Уильяма Рассела, запросто захаживал к губернатору штата Иллинойс Луису Эммерсону, получал сведения о биржевых котировках от миллионера Артура Каттена, вёл откровенные разговоры с политиками, следователями, судьями, полицейскими — и при этом поставлял своей газете сенсации, регулярно общаясь с Алем Капоне и другими гангстерами. Капоне, подаривший ему бриллиантовую пряжку с инициалами (знак высочайшего доверия), конечно, не собирался ему исповедоваться, но порой бывал с ним довольно откровенен. Сейчас же Лингл был ему нужен, чтобы представить общественности свою версию происходящего, и тот не подвёл: в статье, напечатанной 17 декабря в «Чикаго геральд энд экзаминер», говорилось, что безупречного гражданина не пускают домой те же самые полицейские, которым он платит жалованье из своего кармана.

Прибытие Аля в Чикаго ожидалось днём раньше, но он решил не доставлять удовольствия Уильяму Расселу, который наверняка отправил своих людей его встречать, и сошёл в Джолиете; до Чикаго поехали только Мэй и Сонни.

В Джолиете нашёлся смышлёный полицейский, который заметил пятерых телохранителей Капоне. За ними проследили до вокзала и арестовали перед самым прибытием поезда, в котором ехал их босс. Алю не удалось проскользнуть мимо полицейских с дробовиками; его вместе с ещё одним телохранителем, сошедшим с ним с поезда, арестовали за ношение оружия без разрешения. Сохраняя присутствие духа, Аль достал из кармана магазин к своему пистолету, отдал полицейским и сказал: «Вы, наверное, думаете, что я Джесси Джеймс и братья Янгеры сразу[33]». Всех семерых отвели в участок и посадили в камеру с двумя пропойцами. Два местных жителя внесли залог за Капоне и его телохранителей, а сам он позже выкупил из узилища пьяниц-сокамерников (у него были при себе три тысячи долларов).

Газета «Дейли диспетч» из Брейнерда, штат Миннесота, иронично писала:

«Капоне оказался в положении маленького мальчика, который из вызова сбежал из дома, предварительно высказав родителям всё, что он о них думает, но вернулся, когда пришла пора обедать. Капоне уехал из Чикаго примерно десять дней назад, успешно подавив бунт в преступном мире. Его игорные дома были закрыты по приказу полиции; в прессе печатали обличительные статьи; и он обиделся.

“Посмотрите, что я сделал для Чикаго, — сказал он перед отъездом. — Я обеспечивал его спиртным, игорными заведениями и всем необходимым для развлечения. Что ж, оценили это? Нет. Я уезжаю во Флориду на долгие каникулы”. И уехал в Лос-Анджелес.

Ходили, впрочем, упорные слухи, что истинной причиной, по которой Капоне покинул Чикаго и Сисеро (центр его операций), было желание сэкономить примерно 100 тысяч долларов на рождественских подарках, которые он обычно раздаёт своим подручным, политикам и полицейским.

Лос-Анджелес встретил Капоне и его здоровяков-телохранителей холодно и неприветливо. Вновь уязвлённый в своих чувствах, Капоне объявил, что едет в Тихуану играть на бегах. И сел на поезд до Чикаго».

Посмотреть на то, как Капоне выходит на свободу, собралась толпа. Кортеж чёрных лимузинов доставил Аля, его телохранителей и юристов прямо в Чикаго-Хайтс, где Джейк Гузик и прочие члены «совета директоров» устроили пирушку в честь возвращения босса. После попойки Аль, никем не замеченный, ускользнул во Фрипорт, к Ральфу и Клотильде Капоне, и провёл у них несколько дней, успокаивая нервы. 22 декабря состоялся суд; с двух арестованных обвинения сняли, но Капоне и четверо его спутников признали себя виновными. Судья назначил штрафы: в общей сложности около 2600 долларов. «Надеюсь, это послужит вам уроком». Капоне не стал отвечать судье, а журналистам сказал: «Урок я усвоил: не ходить с оружием по Джолиету». Платя штраф, Аль протянул клерку банкноту в тысячу долларов и отказался от сдачи: «Дайте кому-нибудь, пусть перейдёт через улицу и отдаст вон тому Санта-Клаусу». Рождество он праздновал на Прери-авеню, в кругу семьи. Возле дома дежурили полицейские и журналисты.

За эти дни Аль многое передумал и не раз прокрутил в голове разные мысли о том, каким законным бизнесом он мог бы заняться, чтобы: а) от него отстала полиция; б) его не пытались убить; в) он сохранил свои доходы. Модная одежда? А что, это идея. У него есть свой стиль, ему пытаются подражать; качественная одежда стоит дорого, но его имя — достаточная приманка, чтобы толстосумы потратились на прикид от Капоне. Модные показы, молоденькие манекенщицы с красивыми формами, услужливые продавщицы... Но это значит постоянно быть на виду. А с прошлым так просто не порвать. А если кто-то захочет свести с ним счёты? Это лидер гангстеров может ходить с пистолетом под мышкой и в окружении телохранителей с дробовиками, а владелец модного дома — нет. Надо что-нибудь попроще — незаметное, но нужное всем и каждый день. Молоко! Вот что пьют даже трезвенники и уж тем более язвенники, а все остальные добавляют сливки в кофе и коктейли. Да, в будущем надо заняться молочными продуктами. Но не сразу с Нового года.

В январе 1928-го Джо Айелло, поддержанный Фрэнки Йелем, заочно выставил свою кандидатуру на пост главы Сицилийского союза вместо Тони Ломбардо, вызвавшего неудовольствие Йеля прекращением денежных отчислений. Уйти добровольно Ломбардо отказался, а Айелло не решился вернуться в Чикаго, откуда совсем недавно сбежал, и продолжал прятаться в Висконсине. Его брату Доминику, приехавшему домой по делам, позвонили и посоветовали быстро сматываться. Чтобы донести эту мысль доходчивее, Фил д’Андреа и Лоуренс Мангано вошли среди бела дня в пекарню на Дивижн-стрит и изрешетили стены пулями. Но и противники Капоне были крутого замеса: в Гари, штат Индиана, был убит его «наместник» Томас Джонсон, работавший с местными бутлегерами.

Гари, отстоявший от Чикаго на полсотни километров, был важным перевалочным пунктом на «ромовом пути» из Канады; там проживала крупная сицилийская диаспора. Деятельность «синдиката» Капоне уже давно вышла за рамки Иллинойса: спирт и самогон, производимый в Чикаго-Хайтс, поставляли в Висконсин, Индиану, Айову, Кентукки, Миссури; Орора, до которой от Чикаго было менее часа езды на машине, снабжала спиртным Айову, Миннесоту, Небраску, Северную и Южную Дакоту, Висконсин, Арканзас, Оклахому, Индиану, Мичиган и Нью-Йорк. Продукцию доставляли грузовиками в основном в столицы штатов или университетские города, потому что больше всего пьют студенты и политики.

А Капоне с семьёй вновь сел в поезд и двинулся во Флориду. В конце концов, Мэй всё ещё требовался отдых, Сонни — тёплый климат, а ему самому — передышка и безопасность.

В Майами и обратно

Из неудавшейся поездки в Калифорнию извлекли уроки. Репортёрам сообщили настоящий пункт назначения — Майами. Капоне хочет начать жизнь с чистого листа: купить дом, открыть ресторан, вступить в «Ротари-клуб», вести себя как честный и законопослушный гражданин. Об этом столько раз слышали, что уже не верили. Но когда «Чикаго геральд энд экзаминер» спросила шефа полиции Майами, что он намерен предпринять, если на вокзале вверенного ему города высадится самый известный гангстер в стране, а то и в мире, тот ответил 10 января: «Если он приехал просто хорошо провести время и не затеет ничего недозволенного, я не стану его беспокоить». Вот и славно.

Капоне тоже не верил словам и научился просчитывать ситуацию наперёд. Всё-таки 17 января ему стукнуло 29 лет. Не будем дразнить гусей; действовать надо максимально аккуратно. Если он сразу купит дом и оформит его на себя, местные богачи могут устроить ему обструкцию, не желая иметь такого соседа. Поэтому юристы Капоне сняли на чужое имя дом на островке Индиан-Крик в заливе Бискейн (престижный квартал Майами-Бич) на полгода. Там поселились Мэй и Сонни; арендная плата составляла две с половиной тысячи долларов в месяц. Аль же зарегистрировался в отеле «Понс де Леон» в деловом центре Майами, на Восточной Флаглер-стрит, под именем Альберт Коста и занял пентхаус на верхнем этаже — номер 804. Холл отеля, как обычно, оккупировали его бдительные телохранители, своим видом отпугивавшие постояльцев.

Торговая палата Майами-Бич, Женский клуб и влиятельная общественная организация «Комитет ста» повели осаду мэра Джона Ньютона Ламмуса-младшего, требуя выгнать Капоне из города. Мэр и сити-менеджер Клод Хеншоу вызвали Капоне к себе и в присутствии шефа полиции попросили уехать, потому что большинство населения недовольно его пребыванием в городе. Аль блистательно провёл эту встречу, доказав, что и одной лишь вежливостью и улыбкой, без пистолета, можно добиться очень многого. Хорошо, господа, он, конечно же, уедет. Видно, такая уж его судьба — все его гонят, клянут, глумятся... И его бедная любящая жена и невинный обожаемый сын вынуждены делить с ним невзгоды, совершенно незаслуженно подвергаясь преследованиям. Наверное, он не достоин места под флоридским солнцем, хотя жить здесь — предел его мечтаний. Как он радовался, полагая, что они наконец-то сбудутся! Как были рады его жена и сын, увы, не отличающиеся крепким здоровьем, надеясь обрести здесь долгожданный покой и уют! Ему и в голову не приходило, что его прогонят и отсюда; теперь он в полнейшей растерянности и не знает, как ему быть — куда податься, где искать пристанище. (Майами и в самом деле был единственным вариантом, потому что в Сент-Питерсберге юристам, исподволь наводившим справки о покупке недвижимости, сразу сказали, что Капоне здесь не место, а в Новом Орлеане его братья Ральф и Альберт, попытавшиеся купить дом, провели ночь в «обезьяннике»). Актёром Аль был великолепным. Высокопоставленные собеседники прониклись сочувствием, вошли в его положение и начали генерировать идеи: может, Капоне поехать на Кубу? Нет, там непреодолимый языковой барьер. Пуэрто-Рико? Что вы, нищая страна. Багамы? Вот туда Капоне поехал бы с радостью, но там уже подсуетились и запретили продавать ему недвижимость...

Ну что мы, звери какие-нибудь? По окончании встречи Ламмус, выйдя к журналистам, заявил, что Аль Капоне — искренний и разумный человек, желающий только одного: чтобы его оставили в покое и позволили его жене и сыну, нуждающемуся в укреплении здоровья, наслаждаться солнцем и морем. Он как мэр не видит причин отказать в этой скромной просьбе. Капоне остался в Майами.

Одним из местных жителей, которых Аль мгновенно очаровал, был Паркер Хендерсон-младший — арендатор отеля «Понс де Леон». Его отца дважды избирали мэром Майами — в 1915 и 1923 годах; 25 июля 1925-го он скончался и был похоронен в белом мраморном мавзолее на городском кладбище. Сын же в политику не лез, ограничившись гостиничным бизнесом. Договор об аренде отеля на пять лет, за 35 тысяч долларов в год, он подписал в августе 1927-го, а уже через полгода встречал постояльца, который в его глазах стоил больше, чем обитатели всех остальных 150 номеров. Поняв, что Хендерсон готов ему услужить, Капоне решил этим воспользоваться. Он пригласил управляющего на ужин в ближнем кругу, на Индиан-Крик, познакомил с женой и соратниками и дал понять, что тот теперь может считать себя одним из них. С 14 января по 2 апреля 1928 года Хендерсон под опекой телохранителей Капоне ходил в отделение «Вестерн Юнион» получать переводы на имя Альберта Косты — в общей сложности 31 тысячу долларов. Убедившись в его надёжности, Капоне дал ему ещё одно поручение: приобрести дюжину пистолетов и оставить их в пустом номере отеля. Хендерсон так и сделал, купив оружие в ломбарде. Наконец, Капоне подослал его к Ламмусу-младшему, который в свободное от руководства городом время тоже занимался недвижимостью (я вас умоляю, кто в Майами ею не занимается?), и они вдвоём подыскали дом на искусственном островке Палм-Айленд в заливе Бискейн, между Майами и Майами-Бич, который Аль смог бы приобрести в собственность.

Дом 93 построил в 1922 году Кларенс М. Буш, просто чтобы вложить деньги, и продал его страховому агенту Джеймсу Попхэму. Двухэтажный, в испанском стиле, 14 комнат, искусственный мрамор; у дороги — трёхкомнатная привратницкая; земельный участок размером 100 на 300 футов (около 30,5 на 91,4 метра) между дорогой и заливом. Капоне вручил Хендерсону задаток в две тысячи долларов, предложив через него Попхэму 40 тысяч. Условия были приняты, и сделка заключена 27 марта. По просьбе Ламмуса, опасавшегося недоброжелательной реакции своих избирателей, все бумаги подписал Хендерсон — словно это он был покупателем и новым владельцем дома. За дом внесли десять тысяч, Хендерсон подписался под обязательством уплатить остальные тридцать; позднее дом собирались по-тихому переписать на Мэй. Но по законам штата Флорида ипотеку полагалось страховать; когда страховку попытались оформить на Мэй Капоне, все страховые компании в испуге отказались. Ничего страшного: Аль попросту выплатил всю сумму сразу через Хендерсона, удостоив того фирменной бриллиантовой пряжки с его инициалами.

Капоне сразу же затеял перестройку дома, которая обойдётся ему почти в 100 тысяч долларов: в нём должно быть семь спален, пять ванных комнат, два туалета и обязательно винтовая лестница (Аль их обожал); двухэтажный домик для гостей пусть стоит отдельно. А ещё он велел выкопать большой плавательный бассейн, который можно было бы наполнять как морской, так и пресной водой, и построить рядом двухэтажный домик-раздевалку. Все разрешения на эти работы получал Паркер Хендерсон-младший. Предстояло соорудить также док для катеров, новый гараж, лодочный сарай, проложить дорожки, устроить сад с фонтанами, а всё поместье обнести высокой бетонной стеной, заслонив её кустарниками, чтобы не портить вид из окон. К тяжёлой железной решётке, преграждавшей вход на участок, добавили дубовые ворота; к дому провели телефонную линию, чтобы посетители могли сообщать о себе. Наняли лучших рабочих и платили им по высшему разряду. Однажды рабочие, укладывавшие черепицу на крыше, спустились в сад на обеденный перерыв и обнаружили, что принесённые ими из дома судки с обедом пропали. Оказалось, что судки собрал один из людей Капоне, который пригласил их войти внутрь и пообедать по-человечески. «Мистер Капоне хотел убедиться, что с нами обращаются по-королевски, потому что ему нужна была качественная работа», — вспоминал потом один из работяг.

Мэй была счастлива: наконец-то она одна в доме, без свекрови и золовки! Несмотря на то, что дом на Индиан-Крик был хорошо обставлен, она носилась по магазинам, покупая предметы интерьера и разные нужные ей вещи и попутно очаровывая продавцов: такая милая, скромная, вежливая, воспитанная, элегантная женщина! Правда, очень скоро уединению пришёл конец. Аль любил окружать себя людьми, и как только они обустроились в Майами, начались необъявленные визиты его братьев с жёнами и подружками, членов «совета директоров» и иже с ними, пирушки, попойки...

Гости привозили новости из Чикаго. В начале весны отряд под командованием Макгёрна захватил Нижний Норд-Сайд с залами игровых автоматов. «Капониты» объединились с бандой Глориана, возглавляемой Домиником Нуччо, который по поручению Капоне сбывал спиртное в районе Восточной Чикаго-авеню. В отместку банда Морана—Айелло—Зуты перехватила груз виски, а 7 марта братья Гузенберги стреляли в Макгёрна из автоматов возле отеля «Маккормик», где он жил, и ранили его. Впрочем, две недели спустя произошло куда более значимое событие.

Газета «Чикаго трибюн» 22 марта сообщила:

«Бриллиантовый Джо Эспозито был убит прошлой ночью. Он был застрелен убийцами, возможно, из-за измены своих телохранителей.

Почти напротив собственного дома 800 по Южному Окли-бульвару, в разгар своей избирательной кампании (он баллотировался от республиканцев в члены окружного комитета 25-го округа, где он достиг власти и богатства), яркий итальянский лидер был изрешечен пятьюдесятью восемью пулями, выпущенными из двух двуствольных дробовиков и револьвера и попавшими в голову и корпус.

Телохранители Ральф и Джо Варкетти не пострадали от ураганного огня, хотя Эспозито шёл между ними; прошлой ночью их задержали по подозрению в том, что они подставили Эспозито — привели его на то место и в то время, о которых заранее условились с убийцами».

Как обычно: проезжали два автомобиля, замедлили ход; оттуда высунулись стволы; оба телохранителя немедленно упали на землю... Жена Эспозито услышала выстрелы и прибежала к умирающему мужу (до дома оставалось пройти метров тридцать); убийцы бросили оружие на месте преступления. Свидетеля расправы позже нашли застреленным...

Далее в заметке говорилось:

«Вчера утром Джо получил предупреждение (о том, что будет убит, если не уедет из Чикаго. — Е. Г.). Он добровольно собирался завершить свою карьеру в этом округе (который раньше называли “Кровавым 19-м округом”), где получил известность как лидер своих земляков, владелец кафе, друг бутлегеров и самогонщиков, где он оказывал покровительство содержателям игорных притонов и где его имя часто упоминалось в связи с убийствами, перестрелками, взрывами; но, несмотря на подмоченную репутацию, он пользовался дружбой процветающих и влиятельных людей, равно как и бедных и скромных. Политически он был связан с группой республиканцев Денина».

Сенатор Чарлз Денйн, в прошлом губернатор Иллинойса, возглавлял в Законодательном собрании штата фракцию республиканцев, находившуюся в оппозиции к сторонникам мэра Уильяма Томпсона. Оба старались захватить лидерство, причём их соперничество восходило аж к 1904 году. Лично они в местных выборах 1928 года не участвовали, но важно было провести в округах своих людей. Фракция Денина считалась менее коррумпированной, зато фракция Томпсона держала в своих руках все ключевые должности в Чикаго, округе Кук и штате Иллинойс, за исключением офиса госсекретаря. А ещё Томпсона поддерживал Аль Капоне.

Выборы были назначены на 10 апреля. За полтора месяца, предшествовавших этой дате, в Чикаго произошли 62 взрыва, в которых погибли как минимум два политика. В ночь на 26 марта бомба взорвалась в доме Денина, повредив крыльцо; ударной волной выбило стёкла в нескольких соседних зданиях. Денина дома не было: побывав на похоронах Эспозито, он уехал поездом в Вашингтон. Практически одновременно другую бомбу бросили в квартиру его союзника Джона Свонсона, претендовавшего на должность Генерального прокурора, — тот чудом остался жив. Вообще эта кампания войдёт в историю как «ананасные выборы»: ручная граната напоминала американцам не лимон, а ананас.

Перед выборами Аль Капоне ненадолго вернулся в Чикаго, и этим воспользовался... судья Фрэнк Лош, только что назначенный председателем Чикагской комиссии по борьбе с преступностью. 76-летний корпоративный юрист отложил выход на пенсию, чтобы принять на себя эти обязанности. В 1919 году он стал одним из основателей этой комиссии, с 1922-го входил в неё, но до сих пор этот орган не столько боролся с преступностью, сколько составлял красочные отчёты. Лош пригласил Аля на тайную встречу. О чём они говорили, точно сказать нельзя — на то встреча и тайная. О ней известно лишь из позднейших воспоминаний Лоша. Предположительно, он попросил Капоне сделать так, чтобы ситуация не вышла из-под контроля. Это значит, что гангстеров уже воспринимали как самостоятельную силу, а не просто «ударный отряд», который политики могут использовать в своих целях. Дал ли ему Капоне какие-либо гарантии, неизвестно. Но Лош якобы спросил его, как он собирается пересилить закон, на что Аль ему ответил, что с законом-то он совладает всегда, а вот умрёт, скорее всего, «при исполнении», от пули, выпущенной из дробовика...

Обвинений по фактам взрывов никому не предъявили. Убийство Эспозито тоже осталось нераскрытым. Денин использовал это как аргумент против Томпсона и его ставленника Роберта Кроу, Генерального прокурора штата, и пообещал, что в случае победы его фракции криминальная обстановка в городе улучшится. Большинство чикагских газет требовали снять Кроу, называя генпрокуратуру средоточием преступности и порока. Томпсон же пригрозил подать в отставку, если Кроу лишится своего поста, и заявил, что взрывы подстроены его оппонентами, которые к тому же присылают в Чикаго агентов Федерального прогибиционисте бюро, чтобы дискредитировать мэра. (Во время одного из рейдов на салуны федеральный агент ранил предполагаемого преступника, который оказался судебным приставом и сторонником Томпсона). Большое видится на расстоянии: «Вашингтон пост» пришла к выводу, что избирателям фактически нужно сделать выбор, «какая конкретно банда будет собирать взятки по 100 миллионов долларов в год» с подпольных распивочных и игорных домов.

За несколько дней до выборов в Чикаго привели к присяге членов федерального Большого жюри, призвав их членов защищать избирателей от запугивания или сговора с целью помешать гражданам воспользоваться своим правом голоса. Город наводнили агенты ФБР. Верховный суд штата Иллинойс принял постановление о том, что любой член избирательной комиссии, уличённый в подтасовке результатов выборов или в запугивании избирателей, будет посажен в тюрьму. На избирательные участки направили три тысячи наблюдателей от коллегий адвокатов и гражданских организаций, наделив их правом вызывать полицию для ареста мошенников. Губернатору Лену Смоллу запретили миловать политиков, арестованных за махинации на выборах. Предполагалось, что эти беспрецедентные меры позволят сократить количество «украденных» голосов втрое — до двадцати пяти тысяч.

Последняя попытка повлиять на исход выборов была предпринята в день их проведения: на избирательных участках в округах, находившихся в оппозиции к Томпсону, взорвались самодельные бомбы, убив не меньше пятнадцати человек. Гангстерского взрывника Джеймса Белькастро обвинили ещё и в убийстве Октавиуса Гранади, афроамериканского кандидата в комитет 20-го округа: в день голосования вооружённые люди гонялись за ним на автомобилях, пока не убили; впрочем, вместе с Белькастро обвинения предъявили четверым полицейским. Полиция бездействовала, даже не пытаясь помешать гангстерам запугивать население. Исход голосования, казалось, был предрешён: низкая явка, победа кандидатов из списка Томпсона.

К выборам в Чикаго было приковано внимание всего мира; в город съехались корреспонденты всех крупных американских и зарубежных газет. Большой Билл заявил им, что Чикаго ничем не отличается от любого другого крупного города: человеку где угодно могут переломать руки-ноги; вся разница в том, что в Чикаго об этом пишут в газетах, а в Нью-Йорке — нет.

Реакция на эти слова получилась своеобразная. Вместо страха избирателей охватил гнев; 10 апреля на избирательные участки явились около восьмисот тысяч человек — вдвое больше ожидаемого; победили кандидаты Денина.

Луис Эммерсон сместил Лена Смолла с поста губернатора с перевесом в 400 тысяч голосов, Джон Свонсон обогнал Кроу на 120 тысяч голосов. «Чикаго трибюн» объяснила это тем, что после взрывов сторонники демократов проголосовали за республиканцев. Свонсон назначил нового главу сыскной полиции — Патрика (Пэта) Роша, неподкупность которого была хорошо известна гангстерам. Судья Фрэнк Лош оплатил публикацию в газете заметки о том, что «для Чикаго настала заря нового дня» и скоро «каждый уважающий себя гражданин будет гордиться своим городом».

Что касается Капоне, то он остался при своих и даже укрепил позиции после устранения влиятельного Эспозито. Новое нападение на Макгёрна 17 апреля успехом не увенчалось, главный киллер «капонитов» остался жив.

Решительности властям хватило ненадолго. После того как капитан полиции Люк Гаррик устроил несколько облав по заведениям, контролировавшимся Лоуренсом Мангано (игорные дома, бордели, бойцовские клубы), в его доме взорвалась бомба. Гаррик выжил — и перестал упрямиться: получал «зарплату», как все. Позже Мангано похвалялся, что, будучи арестован больше двухсот раз, ни разу не ночевал в тюрьме: «Это всё были подставы... а ещё у меня хорошие адвокаты».

Во время «ананасных выборов» Капоне находился в Майами: возможно, чтобы показать, что он не имеет никакого отношения к насилию в Чикаго, которое творится без его участия. Однако ни у кого не возникло сомнений, что гангстеры выполняли его волю. Между тем флоридские газетчики пронюхали, каким образом дом на Палм-Айленде сменил владельца; мэра призывали подать в отставку; городской совет распорядился выделить троих—пятерых полицейских для неотступного следования за Капоне, куда бы он ни направился. Но в отставку никто не ушёл, местные выборы прошли спокойно, победили республиканцы (благодаря «пожертвованиям» нового резидента), и страсти понемногу улеглись.

Неизвестно, расслышал ли Капоне сквозь грохот взрывов и хор возмущённых голосов очередной тревожный звоночек из Верховного суда. 4 июня 1928 года было вынесено решение по делу «Олмстед против США», продиктованное борьбой с бутлегерством и ставшее очередным наступлением на права и свободы граждан.

В 1926 году бутлегер из Сиэтла Рой Олмстед, бывший лейтенант полиции, был осуждён за сговор с целью нарушения «сухого закона». Обвинение утверждало, что Олмстед возглавил банду, незаконно ввозившую в Сиэтл по морю и по суше по 200 ящиков канадского виски в день, реализация которого приносила годовой доход в два миллиона долларов, причём сам Олмстед получал половину прибыли. Осуждённый подал апелляцию на том основании, что федеральные агенты собирали на него компромат, прослушивая его телефонные разговоры, то есть нарушая 4-ю и 5-ю поправки к Конституции. Помимо Олмстеда и двух его подельников, тоже бывших полицейских, в дело оказались замешаны ещё 72 человека: речники, водители, бухгалтеры, торговые агенты и адвокат. Прослушивание их разговоров велось несколько месяцев; беседы стенографировались, однако во время судебного процесса эти записи использовались не как улики, а просто как подсказка для федеральных агентов, выступавших в роли свидетелей обвинения.

Олмстед и ещё двадцать человек, проходивших по этому делу, были признаны виновными. Его адвокаты подали апелляцию, а проиграв, обратились в Верховный суд. Главным аргументом защиты была недопустимость прослушки, нарушающей неприкосновенность жилища. Но формально агенты закон не нарушали: аппаратура была установлена не в домах обвиняемых, а на улице возле них и в подвале офисного здания. Заместитель генпрокурора Мейбл Виллебрандт сама была против прослушивания телефонов, поэтому предоставила защищать интересы правительства другому юристу. Мнения судей разделились; решение против Олмстеда было вынесено с минимальным перевесом голосов: пять к четырём. Судья Уильям Говард Тафт уподобил прослушку законным полицейским операциям под прикрытием. Среди несогласных был уже известный нам Холмс, не считавший возможным применить 5-ю поправку в деле «Салливан против США». Судья Уильям Брандеис заявил, что между подслушиванием частных телефонных разговоров и перлюстрацией частных писем нет никакой разницы, а 4-я поправка гарантирует неприкосновенность частной жизни. Да и 5-я поправка была нарушена, поскольку обвиняемые вынужденно донесли на себя. Честная Мейбл Виллебрандт испытывала противоречивые чувства. «Хотя лично я использовала бы своё влияние для предотвращения того, чтобы прослушивание телефонов было узаконено как мера по применению “сухого закона”, вынуждена признать, что толкование Конституции США против интересов нарушителя закона и в пользу права правительства его изловить — масштабная победа “сухого закона”», — напишет она в книге «Сухой закон: взгляд изнутри» (1929).

«Убежище»