Аль Капоне: Порядок вне закона

По приезде в Лансинг Аль первым делом связался с Джоном О’Брайеном, офицером местной полиции, про которого говорили, что он согласен молчать за деньги: вот он я, но меня нет — понятно? Но О’Брайен занимал довольно скромное место в полицейской иерархии, так что спокойную жизнь Капоне обеспечивали только отсутствие в тех местах мафии и дружелюбное отношение населения, оценившего его щедрость и обаяние: то он даст мальчугану пять долларов на мороженое, велев угостить всех друзей, то оплатит счёт за уголь для бедной вдовы, то предложит купить приютившей его семье новую машину (предложение вежливо отклонили), то оплатит кому-то обучение в колледже или лечение. Понятно, что никто не разбегался при виде его чёрного лимузина, а когда он шёл по улице пешком, ему махали рукой: «Привет, Аль, как дела?» 4 июля, в День независимости, он присутствовал на традиционном фейерверке, и об этом написали в местных газетах. Капоне этому не препятствовал: чем больше положительной рекламы, тем лучше. Он проводил совещания в одном из самых престижных отелей Лансинга, куда к нему приезжали «сотрудники» из Чикаго. В вестибюле толпились журналисты в поисках сенсаций, высматривая людей в светлых пальто и серых Федорах (мужчины, не принадлежавшие к криминальной среде, опасались носить шляпы этого фасона, чтобы их не приняли за гангстеров). Но всё самое интересное творилось в Чикаго, куда пришло «лето смерти».

Группа бойцов, возглавляемая Домиником Роберто, не щадила даже женщин, подвернувшихся под горячую руку. Ядро оппозиции из Чикаго-Хайтс было быстро разгромлено. 2 июня 1926 года помощник Фила Пьяццы Джим Ламберта был убит вместе со своей подругой Кристал Барриер: их подловили возле ночного клуба в южном пригороде. Неделю спустя убили ещё одного помощника Пьяццы — Фрэнка Камеру, а его самого застрелили 22 июля перед принадлежащим ему кафе «Милан». Истребление его банды продолжалось до середины сентября; убиты были не менее шести человек — совершенно безнаказанно.

Капоне пережидал жару на Круглом озере неподалёку от Лансинга, где он и Фрэнк Нитти обзавелись «дачами». Аль привёз с собой своего телохранителя Фрэнки Рио и Джека Макгёрна; у каждого был отдельный коттедж. Капоне плавал, удил рыбу, а если становилось скучно, отправлялся на находившийся чуть ниже по дороге постоялый двор с бухлом и женщинами. Но в середине июля он решил, что отдых затянулся, и сообщил полиции Чикаго (всё ещё искавшей виновных в убийстве Максвиггина), что намерен явиться сам: утром 28-го числа он будет на углу 106-й улицы и бульвара Индианаполис — на границе между штатами Индиана и Иллинойс; полицейские могут встретить его там и сопроводить в город. Газеты с наслаждением перепечатывали фразу, якобы произнесённую им в момент встречи: «Я так понимаю, ребята, вы ищете меня».

Его препроводили сразу в здание Уголовного суда Чикаго. Во время допроса он стойко отрицал, что имеет хоть какое-то отношение к убийству членов банды О’Доннеллов и в особенности Максвиггина, который был ему «другом»: «Конечно же, я не убивал Максвиггина. Зачем мне это? Мне нравился этот парень. Всего за день за того, как его пришили, он был у меня, а когда собрался домой, я дал ему бутылку скотча для его старика. Если бы я хотел его пришить, то сделал бы это прямо тогда, верно?» И добавил для большего эффекта: «Я платил Максвиггину сполна и получал то, за что платил». Журналисты «Чикаго трибюн», «Чикаго дейли ньюс» и «Чикаго ивнинг пост» немедленно передали эти слова.

Правда это была или ложь? Опровергать Капоне было уже некому, а обстоятельства, при которых погиб Максвиггин, оказавшийся в неудачный момент в неудачном месте, да ещё и не в самой лучшей компании, обращали сомнения в пользу подозреваемого, и он умело этим пользовался.

Капоне полагал, что, поскольку против него нет никаких улик, его отпустят. Однако судья арестовал его на сутки, которые задержанный должен был провести в обычной тюремной камере. На следующий день состоялись новые слушания; прокурорам пришлось признать, что им нечего предъявить, и судье ничего не оставалось, как снять с подсудимого все обвинения. Капоне был волен идти на все четыре стороны. Первым делом он отправился в Сисеро, в отель «Хоторн», хотя несколько месяцев не видел свою семью. Это полиция и суд ничего не могли ему сделать. А ведь есть ещё люди, которым закон не писан...

Днём 6 августа, когда температура доходила до 30 °С, Джон Фоли по кличке Миттерс заехал в гости к своей матери. Кто-то позвонил туда по телефону, и Джон тотчас ушёл. Миттерс официально состоял в руководстве профсоюза мороженщиков, но зарабатывал главным образом на пиве и ходил под Шелдоном, а тот, в свою очередь, под Капоне. Теперь он ехал на юг, то и дело сворачивая с одной улицы на другую; вдруг ему на глаза попался зелёный «кадиллак», медленно двигавшийся навстречу. Миттерс запаниковал: он уже видел этот «кадиллак» час назад, направляясь к матери. Он на ходу выскочил из машины и побежал; машина без водителя врезалась в столб. Человек с дробовиком, выпрыгнувший из «кадиллака», бегал быстрее тучного Фоли. Услышав отдалённое стаккато выстрелов, мать Джона сразу почувствовала, что с ним случилась беда. Она прибежала к месту убийства почти одновременно с подъехавшими полицейскими.

По случаю хорошей погоды на улицах было полно людей, поэтому комиссару Стиджу в кои-то векш повезло со свидетелями: садовник из начальной школы сказал, что хорошо разглядел людей из «кадиллака» и мог бы их опознать. Его привезли в участок и показали ему фото Солтиса и ещё нескольких людей из его банды (Стидж хорошо знал, кто есть кто в чикагской мафии, и умел рассуждать логически). Садовник указал на Солтиса и Фрэнка Консила, а другой свидетель подтвердил его слова. Вскоре нашёлся и сам зелёный «кадиллак»; автомеханик опознал его по крошечной детали в системе зажигания, которую недавно перебирал по заказу Джо Солтиса. Бинго! Торжествующий Стидж не сдержался — заявил «Чикаго геральд энд экзаминер»: «Я полагаю, у нас есть план, как, наконец, покончить со стрельбой на улицах и убийствами. Возможно, наш план не панацея, но на сей раз мы всё же сдвинемся с мёртвой точки. С этим безобразием пора кончать». Возможно, план был хорош, но... в начале ноября Солтиса и Консила, обвинённых в убийстве Миттерса, оправдали.

Тогда же, в начале августа, неизвестные похитили водителя Капоне Тони Куириньоне (Томми Росса). Его тело нашли в юго-западном пригороде Палое, на территории Солтиса. Несчастного пытали, чтобы узнать, где его босс, а ничего не добившись, убили и сбросили в колодец. Пытки — тоже стиль Солтиса. Тем не менее Капоне записал это убийство на счёт «нордсайдеров». Кстати, считается, что выражение «прокатить на машине», означавшее «вывезти за город и убить», ввёл в обиход их лидер Хайми Вейсс. Теперь ход был за «саутсайдерами».

Через неделю после обнаружения тела верного Томми на оживлённой Мичиган-авеню в полдень появились Друччи, Вейсс, Моран и Джулиан Кауфман с полными карманами денег: они собирались положить на депозит полмиллиона долларов. Когда они проходили мимо здания нефтяной компании «Стандард ойл», из проезжающей мимо машины высунулся автоматчик. Тра-та-та-та-та! Звон бьющихся стёкол, свист пуль, отбивающих куски штукатурки или рикошетящих от фонарных столбов; крики разбегающихся прохожих, стон водителя грузовика, раненного в ногу... Вейсс, Моран и Кауфман тоже побежали, а Друччи из-за укрытия расстрелял все патроны из своего «смит-вессона» 38-го калибра, после чего запрыгнул в первую попавшуюся машину. «Гони!» — успел крикнуть он водителю, угрожая револьвером; в этот момент сильные руки схватили его сзади и выволокли наружу. В участке Друччи назвался вымышленным именем (хотя полицейские прекрасно знали, кто он такой), сказал, что понятия не имеет, кто мог в него стрелять, а 13 200 долларов, найденные при нём, — деньги за проданную недвижимость. Его арестовали за стрельбу с намерением убить и за нарушение общественного порядка; через несколько часов выпустили под залог, а потом обвинения были сняты. Полиция догадывалась, что нападение в центре города, средь бела дня, — дело рук «капонитов», но как это доказать? Не помогло даже то, что на месте происшествия схватили Пола Рикку, члена банды Капоне[25], который назвался Полем Валери.

«Нордсайдеры» нанесли ответный удар — в самом центре Сисеро. 20 сентября кавалькада из десяти автомобилей, из окон которых высовывались как минимум три автомата и множество дробовиков, проехала по 22-й улице, обстреляв отель «Хоторн» и соседние здания, в которых бывали люди Капоне. По припаркованным у тротуара машинам и входным дверям домов выпустили более тысячи автоматных очередей. Помимо Вейсса, Друччи, братьев Гузенбергов, Джорджа Морана и других «нордсайдеров», в акции возмездия участвовали Винсент Макэрлейн, О’Берта и Джон Туи. Последнего арестовали, полиции удалось установить принадлежность нескольких автомобилей. Единственным человеком, пострадавшим от этого ураганного огня, оказался Пол Рикка, который теперь назвался полиции Луисом Варко.

Рикка шёл по улице и заметил приближающуюся вереницу машин. Вместо того чтобы спасаться самому, он побежал в «Хоторн», зная, что Аль Капоне и Фрэнк Рио в это время сидят там. Он успел открыть дверь и крикнуть, когда из первой машины уже вышел стрелок — Питер Гузенберг. Капоне вскочил из-за столика и пятился к стене; Рио повалил его на пол. Рикке пуля попала в плечо. В благодарность за спасение своей жизни Аль Капоне станет шафером на свадьбе Рикки в начале 1927 года, а его сестра Мафальда будет подружкой невесты — ни одному другому члену своей банды он не оказывал подобной чести. Кроме того, Рикка из простого бойца теперь стал «офисным сотрудником»: работал в конторе под руководством Фрэнка Нитти и быстро пошёл на повышение.

Говорят, что после этого покушения Капоне предложил Вейссу перемирие, однако тот выставил условие: головы Скализи и Ансельми, убивших О’Бэниона. (Их должны были заманить в назначенное время в условленное место, где их расстреляли бы из проезжающей машины). Тони Ломбардо был готов выполнить это условие, но Капоне отказался.

Одиннадцатого октября Вейсс с четырьмя своими людьми шёл через Стейт-стрит, от собора Святого Имени к цветочному магазину Скофилда. Неожиданно их обстреляли из автомата со второго этажа соседнего с магазином дома. Хайми и один из его людей погибли сразу, остальные были ранены; пули выщербили угол собора. Как потом выяснила полиция, в засаде сидел Макгёрн, уже получивший кличку Автомат (бывший телохранитель Вейсса!), а в здании на углу притаился Сэм Хант со своей «заряженной» сумкой для гольфа — на всякий случай, для гарантии. Идея же «гнезда для автоматчиков» принадлежала Фрэнку Нитти; впоследствии этот приём будут использовать ещё не раз.

Неизлечимо больной Хайми Вейсс часто говорил: «Я не рассчитываю жить долго, но надеюсь прожить достаточно». Состояние 28-летнего Вейсса оценивалось в 1,8 миллиона долларов; его, как и О’Бэниона, похоронили на кладбище «Гора Кармель». Банду возглавил Винсент Друччи, а его главным помощником стал Джордж Моран.

Стрельба из автоматов в людном месте средь бела дня — это не просто нарушение общественного порядка. Полиция была обязана «что-то сделать». Капоне, чтобы не воевать на два фронта, попытался настроить общественность в свою пользу, рассказав журналистам собственную версию событий. Рой Гиббонс из вечерней газеты «Таймс лидер», выходившей в Уилкс-Барре, штат Пенсильвания, изложил её в статье, напечатанной на первой странице в выпуске от 16 октября: «Я хочу мира, — уверял Капоне, сидя в отеле “Хоторн”, своей “добровольной тюрьме”, которую якобы не мог покинуть уже 14 месяцев. — Я не могу выйти на улицу без телохранителя, иначе меня изрешетят из автоматов. Но если я выйду с телохранителем, меня арестует полиция. Я невиновен. Я букмекер и бизнесмен, но я не играю в игры со смертью и ничего не знаю о бутлегерстве или поставках пива».

В этом месте журналист прервал изложение, чтобы отметить, что попасть на «приём» к Капоне — всё равно что на аудиенцию к монарху: вас обыскивают, осматривают, ведут от поста к посту, и лишь затем вы оказываетесь лицом к лицу с «бизнесменом» за дверью, закрытой на три замка, к которой приставлена охрана. «У меня есть жена и ребёнок, которых я люблю, — продолжал давить на жалость “27-летний иммигрант, заполучивший примерно два миллиона долларов с тех пор, как оказался в Америке”. — У тех других ребят тоже есть жёны и возлюбленные. Нам всем места хватит. Я хочу мира, и я готов встретиться с другими бандами, когда они пожелают». Ему надоело, что все убийства в Чикаго вешают на него, даже если он в тот момент находился за тысячу миль от города: «Когда они три недели назад проехали мимо моего отеля и разрядили примерно 20 автоматов в окна по фасаду, пострадало много невинных людей. Я оплачиваю их лечение и ущерб, нанесённый автомобилям, припаркованным перед отелем». Сам же он в жизни никому зла не причинил.

Репортёр усомнился в способности гангстеров заключить мир и поделить сферы влияния: цепную реакцию «око за око», начавшуюся после убийства О’Бэниона, уже не остановить, все предыдущие попытки оканчивались неудачей. Но Капоне всё-таки хотел пожить подольше. 20 октября он встретился с Друччи и другими главарями банд с севера и юга в отеле «Шерман» в центре Чикаго и предложил им заключить мир на следующих условиях:

1. Никого больше не убивают и не избивают.

2. Все прошлые убийства, совершённые бойцами из банд Чикаго и Сисеро, считаются исчерпанными инцидентами.

3. Всё сказанное до этих мирных переговоров не в счёт.

4. Вина за нарушение мирного договора падёт на главарей, о недружественных действиях мелких сошек следует доносить уполномоченным для принятия дисциплинарных мер.

«Лос-Анджелес тайме» в номере от 23 октября 1926 года приводила пояснения Капоне: «Я сказал им, что не хочу умирать. Я не хотел, чтобы и они умирали. Я сказал, что в этом нет необходимости. Мы могли бы найти более разумный способ уладить наши проблемы. Я много раз говорил им об этом, прежде чем Хайми умер. Они думали, что я шучу, но когда увидели, что я с ними откровенен, то захотели всё обговорить».

Надо сказать, что Капоне слегка перегнул палку, поскольку вёл эти переговоры с позиции победителя. В ходе «демаркации границ» он забрал себе несколько борделей и игорных притонов, которые раньше контролировал «вестсайдер» Джек Зута, бухгалтер мафии; владельцы остались прежними, но дань теперь должны были платить Капоне.

Мирного настроя хватило ненадолго. Стоило оправдать Солтиса и Консила за убийство Джона Фоли, как 25 ноября банда Солтиса напала на О’Доннеллов из Саут-Сайда, ранив Томми и Чарлза. Вечером 28 ноября Капоне ужинал со своим другом Теодором Антоном (Тони Греком) — владельцем ресторана, находившегося на первом этаже отеля «Хоторн». Больше никого в зале не было. В дверь позвонили. Антон пошёл открывать и не вернулся. Его тело нашли не сразу — со следами пыток, замороженное. Убийц, разумеется, не поймали. А 16 декабря бесследно пропал Хиллари Клеменс из банды Шелдона, бывший партнёр Фоли; его труп обнаружат в конце месяца.

Убедившись, что разговоры бесполезны, Капоне позаботился о собственной безопасности: купил небольшой дом на тихой улице неподалёку от «Хоторна» и зажил там один, без семьи. Входную дверь укрепили стальными листами, гараж и задний двор огородили кирпичной стеной высотой два с половиной метра, прорыли подземный ход из гаража в дом. Бронированный «кадиллак» с пуленепробиваемыми стёклами и откидывающимся задним стеклом, чтобы можно было выставить в окно оружие, обошёлся в 20 тысяч долларов. Позаботившись о своей безопасности, Аль не забыл и о «релаксации»: в доме, меблированном, как обычное жилище «среднего американца», была роскошная спальня с зеркальным потолком, через которую прошло множество женщин. Здесь же устраивались грандиозные попойки. Одной из них отметили повторный суд над Скализи и Ансельми за убийство Уолша: в январе их выпустили из тюрьмы.

Отель «Метрополь»

«Аргумент такой: “Если преследовать гангстеров за то, что они убивают друг друга, они могут перестать убивать друг друга; это будет вмешательством в естественную регуляцию их количества, и тогда они размножатся до такой степени, что превратятся в серьёзную угрозу для остального населения”» — так журналист Альва Джонстон сформулировал в 1928 году мнение, господствовавшее в обществе в середине десятилетия. Глава розыскного отдела чикагской полиции Джон Стидж был с этим не согласен и даже опубликовал в январе 1927 года ряд статей в «Чикаго геральд энд экзаминер», призывая граждан не быть равнодушными и протестовать против «царской власти» некоторых главарей гангстеров. В том же месяце Аль Капоне созвал необычную пресс-конференцию — пригласил репортёров к себе домой, на Прери-авеню. Гостей он встретил в домашних тапочках и розовом переднике, с деревянной ложкой в руке, которой помешивал соус для спагетти (приготовленный, разумеется, Терезой), и с обаятельной улыбкой. Журналистов усадили в столовой, устроили им дегустацию итальянской кухни[26] под красное вино. Про вино они в своих репортажах умолчали (хотя есть фото, на котором Капоне наполняет бокалы матери и жены, сидя между ними, обе женщины лучезарно улыбаются, а Альберт с подносом изображает официанта), зато показали своим читателям нового Капоне — доброго, счастливого отца семейства, сожалеющего о творящемся вокруг насилии, которое заставляет его, добропорядочного бизнесмена, тревожиться о своих родных. «Но не подумайте, что я сбегу из города, — добавил Аль. — До сих пор не сбежал и не собираюсь... Я босс и продолжу руководить».

К тому времени уже ни у кого язык не поворачивался назвать Аля Капоне «главарём банды»: он был главой синдиката, его даже сравнивали с Рокфеллером. В «совет директоров» входили 12 человек, включая Ральфа — единственного брата Аля, облечённого такой ответственностью: он был заместителем по торговле спиртным, публичным домам и игорному бизнесу. «Исполнитель» Фрэнк Нитти занимался оргработой и связями с Сицилийским союзом, Джейк Гузик — бухгалтерией и статистикой, а также отмыванием денег, подкупами и вымогательством; недавно присоединившийся к ним юрист Эдвард О’Хара — управлением собачьими бегами[27] и юридическими вопросами. Под началом Джейка Гузика состояли два-три десятка клерков, сидевших в конторе «Аля Брауна» по соседству с отелем «Метрополь» и скрупулёзно заполнявших ведомости и гроссбухи. Несколько сотен «рядовых сотрудников» занимались двумя основными видами деятельности: производственной и защитной. У них были начальники среднего звена: Чарли Фискетти и Лоуренс Мангано держали в своих руках торговлю спиртным (безопасность поставок обеспечивали около пятисот бойцов); Фрэнк Поуп и Питер Пенович контролировали букмекерские конторы, а Майк Хейтлер и Гарри Гузик — бордели; Хайми Левин был «главным сборщиком дани»; Луис Коуэн вносил залог за арестованных под гарантию недвижимости Капоне, которой он же и управлял; бывший «черноручник» Джеймс Белькастро был главным подрывником. Белькастро стал экспертом по изготовлению самодельных взрывных устройств; в салуны, отказывавшиеся покупать спиртное у Капоне, бросали бомбы, от взрывов которых во второй половине двадцатых годов погибло около сотни человек. Кроме того, в личном распоряжении Аля Капоне находились несколько десятков телохранителей, а также прислуга, шофёры, парикмахеры, официанты, врачи и др.

Оставалось завести своего мэра. В 1927 году Уильям Томпсон решил вернуться в Сити-холл, и Аль Капоне внёс в его избирательный фонд свой посильный вклад — по разным оценкам, от ста тысяч до четверти миллиона долларов, а то и все полмиллиона. 50 тысяч вложил Джек Зута, державший несколько борделей на Мэдисон-стрит. Поддержали Томпсона также Большой Тим Мёрфи, занимавшийся в основном рэкетом профсоюзов, и Винсент Друччи. Избирательный фонд мэра Девера, которого поддерживали три бизнесмена и два президента университетов, составлял всего 160 тысяч долларов.

За четыре года Большой Билл ничуть не изменился. Во время предвыборной кампании он провёл дебаты с двумя крысами, которые изображали его оппонентов — Уильяма Девера и Джона Робертсона. (Девер выступал от демократов, а Робертсон ранее был республиканцем, союзником Томпсона, но порвал с ним и баллотировался как независимый кандидат). Пообещав (как обычно) очистить Чикаго от криминала, Томпсон назвал настоящими преступниками сторонников реформы городского управления, а главным врагом США — британского короля Георга V, пообещав: если они когда-нибудь встретятся, он врежет королю прямо по носу. (Легко давать обещания, зная, что выполнять их не придётся). Выдвинув лозунг «Америка прежде всего», он заявил, что инспектор учебных заведений Уильям Макэндрюс — британский агент, подосланный королём, чтобы вбить в головы американских детей ложные идеи и подготовить таким образом повторный захват США Великобританией, а «ирландца-левака» Девера обвинил в участии в этом заговоре и пригрозил ему тюрьмой за измену. В случае же своего избрания он пообещал построить самую большую мэрию в мире, где могли бы петь немецкие хоры в 25 тысяч голосов.

Его противник отказался ввязываться в полемику по этим нелепым обвинениям и выдвинул лозунги «Девер за достоинство» и «Лучший мэр Чикаго за все времена». Он пообещал продолжить строить дороги, улучшать жилищные условия и заботиться о нуждах населения, признав, однако, что «не найти такого супермена, который бы искоренил преступность». Зато Робертсон брался «найти нового Теодора Рузвельта» и сделать его главой полиции[28], тогда с организованной преступностью будет покончено за месяц. Не зная, чем пронять конкурента, Томпсон стал насмехаться над ним за «неопрятную» манеру есть. Тот гнул свою линию: «Кто убил Билли Максвиггина и почему?» Тогда Томпсон вытащил из рукава главный козырь: «Когда меня изберут, я не только заново открою заведения, закрытые этими людьми, но и открою десять тысяч новых. Ни один легавый не ворвётся к вам в дом перетряхивать ваш матрас в поисках фляжки».

Демократы попытались вбить клин между белыми и цветными избирателями, утверждая, что избрание Томпсона приведёт к «господству негров», и распространяя открытки с изображением Большого Билла, целующего чернокожего мальчика («Томпсон: Африка прежде всего»). Они специально нанимали чернокожих для агитации за Томпсона в районах с преимущественно белым населением и попытались устроить митинг избирателей-негров в центре города, где их нечасто можно было увидеть, тем более в большом количестве, но эта провокация не удалась. Лига наёмных рабочих округа Кук печатала в «Чикаго трибюн» рекламу в поддержку Томпсона, утверждая, что 95 процентов чикагских профсоюзов — за него. Кроме того, на стороне Большого Билла были две газеты, принадлежавшие медиамагнату Уильяму Рэндольфу Хёрсту, афроамериканская «Дейли дефендер» и «Италия» — вторая по популярности газета на итальянском языке, выходившая в Чикаго. За Девера выступали четыре городские ежедневные газеты, а также крупнейшие еженедельники, издаваемые польской, еврейской и итальянской общинами.

Гангстеры, естественно, тоже не оставались в стороне. Дружная поддержка Томпсона профсоюзами, возможно, была результатом успешной работы соответствующего департамента в синдикате Капоне. «Нордсайдеры» же не могли допустить, чтобы Аль получил карманного мэра, которого бы потом «спускал с поводка» на своих врагов.

В ночь на 4 апреля, за день до выборов, Винсент Друччи со своими бойцами разгромил офис олдермена Дорси Кроу, поддерживавшего Девера.

В 1920 году Кроу присутствовал на похоронах Джима Колозимо; в 1925-м его юридическая фирма «Кроу и Кольб» получила чек на 500 долларов — «откат» от мафии; после полицейского рейда на контору Джека Зуты этот факт стал достоянием гласности, но Кроу сказал, что Зуту в глаза не видел, а чек в руках не держал. В 1927-м он поддержал Уильяма Девера, объявившего войну бутлегерам. И вот теперь в его отсутствие «нордсайдеры» высадили окно, влезли в контору и опрокинули все шкафы с папками.

В тот же день Друччи, у которого нашли пистолет 45-го калибра, и два его подельника были арестованы. Их должны были привезти в здание суда, где уже дожидался адвокат, чтобы внести залог. Один из полицейских держал Друччи за руку выше локтя, словно тот был мелкий карманник, норовящий дать стрекача. Друччи попытался высвободиться и сказал копу пару ласковых. Не на того нарвался: это был 32-летний Дэн Хили, который в ноябре 1926 года избил до полусмерти Джо Солтиса во время полицейской облавы в салуне, а позже застрелил вооружённого грабителя. Хили дал Друччи пощёчину, а потом выхватил пистолет и пригрозил убить его. Ссора продолжилась в машине. Что произошло дальше, точно установить уже не удастся, потому что две версии событий совершенно не сходятся. Полицейские утверждали, что Друччи попытался вырвать у Хили пистолет, а тот его случайно застрелил. Подельники Друччи настаивали, что Хили ударил Друччи, после чего водитель остановил машину на обочине, Хили .выбрался на подножку и несколько раз выстрелил в Друччи, сидевшего в наручниках. Раненный в руку, ногу и живот, Друччи сполз на пол и умер. По традиции ему устроили пышные похороны: серебряный гроб за 10 тысяч долларов, цветов на 30 тысяч... Состояние покойного оценивалось в полмиллиона.

Выборы прошли без обычного насилия; похитили только одну урну с бюллетенями. Полиция приписала это впечатлению от смерти Друччи. Томпсон победил в двадцати восьми округах из пятидесяти. Элмер Дэвис из журнала «Харпере» удивлялся не проигрышу Девера, а тому, что он вообще смог набрать 430 тысяч голосов. На победу Робертсона, набравшего пять процентов голосов, вообще никто не рассчитывал. Джордж Куп от социалистов, тоже участвовавший в выборах, получил всего два голоса; об этом не преминуло сообщить агентство «Ассошиэйтед Пресс», а газета «Оттава ситизен» процитировала эту депешу в редакционной статье как доказательство того, что угроза социализма предотвращена. Впрочем, Уильяма Дюранта, автора книги «История философии» (1926), ход предвыборной кампании в Чикаго навёл на мысль о том, что демократия умерла. «Чикаго — всё ещё в большой степени городок Дикого Запада, где ярмарочный фигляр, достающий из цилиндра белых кроликов, по-прежнему привлекает больше внимания, чем человек в строгом костюме, толкующий о деле», — писала газета «Сент-Луис стар».

Праздновать победу Томпсон решил в своём плавучем ресторане «Фиш фанз клаб» («Клуб любителей рыбы»), пришвартованном в гавани Бельмонт. На судно набилось столько сторонников новоизбранного мэра, что от перегруза оно пошло ко дну. Не увидев в этом дурного предзнаменования, 18 апреля 1927 года Томпсон вступил в должность и произнёс речь о борьбе с преступностью в Чикаго: «Наш новый глава полиции получил от меня чёткие инструкции: очистить Чикаго от мошенников, воров и нарушителей закона за девяносто дней, чтобы люди, их дома и собственность снова были в безопасности». Ресурсы, выделенные для борьбы с бутлегерами, он перенаправил на борьбу с реформаторами.

После выборов в районе, где находились Сити-холл, управление полиции и отель «Метрополь» (Аль Капоне жил там под именем Росс), постоянно возникали пробки: продажные политики и полицейские выстраивались в очередь, чтобы получить плату за услуги и новую задачу (сопровождение груза, предупреждение о готовящихся рейдах) или изложить свою просьбу. Бойцы Капоне всегда имели при себе официальные карточки, отпечатанные в типографии: «Для представления в Департамент полиции: привилегии департамента распространяются на подателя сего». Со своей стороны, гангстеры ходили по коридорам Сити-холла и «брали за пуговицу» олдерменов, объясняя им, как нужно проголосовать в том или ином случае, а иначе... не маленькие, сами понимаете. Свой долг Капоне Томпсон уплатил, в частности, тем, что назначил главой департамента мер и весов Дэниела Серрителлу, который поддерживал тесные связи с гангстерами. Этот чиновник должен был следить, чтобы в бакалейных лавках и прочих коммерческих заведениях не обвешивали покупателей... Или брать взятки с бакалейщиков за то, что закрывает глаза на их махинации.

Пятнадцатого мая на озере Мичиган приводнился гидроплан «Санта Мария II», на котором три итальянских лётчика — командир Франческо де Пинедо, второй пилот Карло дель Прете и механик Витале Дзаккетти — совершали перелёт «Четыре континента». Идея принадлежала Бенито Муссолини, который использовал любую возможность, чтобы утвердить новое величие фашистской Италии. Первый в истории перелёт через всё Западное полушарие должен был внушить американцам итальянского происхождения чувство гордости за свою родину. Стартовав 13 февраля 1927 года на Сардинии, «Санта Мария» перелетела Атлантику, совершила посадки в Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айресе, Монтевидео, Асунсьоне, пересекла джунгли Мату-Гросу и Карибский бассейн (с посадками на Гваделупе, Гаити и Кубе) и стала первым иностранным самолётом в воздушном пространстве США. В Аризоне гидроплан... сгорел на заправке у озера Теодора Рузвельта: подросток, вызвавшийся помогать, легкомысленно бросил в воду окурок, от которого вспыхнул разлитый по её поверхности бензин; огонь быстро добрался до самолёта и уничтожил его. Итальянские пилоты отправились в Сан-Диего в качестве пассажиров на самолёте флотской авиации США, а из Калифорнии прибыли поездом в Нью-Йорк, куда им 1 мая доставили новый гидроплан от итальянского правительства, чтобы они могли продолжить путь. Они совершили посадки в Бостоне, Филадельфии, Чарлстоне, Пенсаколе во Флориде, Новом Орлеане, а затем полетели на Средний Запад.

В Чикаго лётчиков встречали представители городской администрации, итальянский консул и видные италоамериканцы. Мэр Уильям Томпсон опасался акций протеста и беспорядков (режим Муссолини нравился далеко не всем); для их предотвращения в делегацию включили Аля Капоне. Встреча прошла мирно. Из Чикаго гидроплан за 11 часов добрался до Монреаля, а оттуда вылетел на Ньюфаундленд. Перелёт «Четыре континента» завершился 16 июня в порту Остии неподалеку от Рима. Путь в 46 960 километров был проделан за 124 дня.

«Поход на Рим» тридцати тысяч «чернорубашечников» в 1922 году вызвал в Америке интерес к Муссолини, но ничуть не насторожил: фашизм казался здоровой альтернативой «красной угрозе». Даже когда три года спустя премьер-министр Королевства Италия провозгласил себя пожизненным лидером страны, это не настроило против него либеральную прессу. Признавая, что «дуче» действует довольно жёсткими методами, газеты, от «Нью-Йорк трибюн» до «Кливленд плейн дилер», включая «Чикаго трибюн», отдавали ему должное: он возродил экономику и вернул страну «к нормальной жизни». Правда, «Нью-Йоркер» ничего нормального в этой жизни не видел; Эрнест Хемингуэй, поначалу отнёсшийся к Муссолини одобрительно, впоследствии изменил своё мнение, а Фрэнсис Скотт Фицджеральд сразу увидел в нём угрозу для западной демократии. Джон Гюнтер из журнала «Харпере» написал острую статью о том, как Муссолини манипулирует американской прессой, настраивая через неё общественное мнение в свою пользу; но его голос потонул в хоре положительных или нейтральных отзывов, в том числе в газетах, основанных итальянскими иммигрантами. Но газеты газетами, а многие италоамериканцы поддерживали связи с родственниками, оставшимися в Италии, и знали, что всё не так однозначно. Особенно это касалось уроженцев Сицилии.

В мае 1924 года дуче прибыл в Палермо на линкоре «Данте Алигьери», с эскортом из самолётов и подводных лодок, не говоря уже о полицейской охране. Мэр Пиана деи Гречи, пригорода Палермо, был этим удивлён. «Вы со мной, вы под моей защитой. Зачем вам столько фараонов?» — шепнул он на ухо высокому (но только в политическом смысле) гостю. Мэром был Франческо Куччиа, он же дон Чиччо — один из мафиозных боссов. Его замечание сильно разгневало Муссолини, от покровительства дона Чиччо он отказался. Тогда тот приказал жителям не ходить на митинг, где Муссолини собирался произнести речь. Какое унижение! Более того, в Марсале, в провинции Трапани, к премьеру явилась делегация ветеранов войны и сообщила, что всего за год в этом портовом городе было совершено 216 убийств. Муссолини говорили, что сицилийцы симпатизируют фашистам, но мафия не даёт тем утвердиться на острове. По рекомендации министра иностранных дел Муссолини назначил нового префекта Трапани — Чезаре Мори, который прибыл туда уже в июне, облечённый специальными полномочиями. «У Вашего превосходительства карт-бланш, — телеграфировал ему Муссолини. — Государственная власть должна быть безусловно, я повторяю, безусловно восстановлена на Сицилии. Если существующие законы будут мешать Вам, это не проблема: мы издадим новые».

Мори оправдал доверие, и 20 октября 1925 года его сделали префектом Палермо. Он создал целую армию из полиции, карабинеров и ополчения, которая перемещалась из одного городка в другой, вылавливая «подозрительных». Для устрашения не гнушались ничем: отбирали имущество, резали скот, применяли пытки. Некоторые мафиози, находившиеся на низшей ступени в иерархии каморры, добровольно сотрудничали с властями, чтобы защитить себя и отомстить врагам. За первые два месяца в Палермо «железный префект» арестовал более пятисот мужчин, а 1 января 1926 года совершил свой главный «подвиг»: осадил посёлок Ганджи — оплот местной преступности. Полиция и карабинеры обходили дом за домом, арестовывая мафиози и их сообщников; скрывшихся вынуждали сдаться, взяв в заложники женщин и детей. К 1928 году было арестовано 11 тысяч «подозрительных», которых массово судили и сажали в тюрьму или отправляли в изгнание без суда. Многие эмигрировали в Америку, пополнив ряды гангстеров. Для уничтожения мафии Мори считал необходимым установить прямой, без посредников, контакт населения с представителями власти, чтобы народ «не воспринимал как милость то, что положено ему по праву». Он стремился доказать сицилийцам, что фашистское правительство сильнее мафии, которая уже не может обеспечить им защиту, но действовал теми же методами: мало уничтожить врага — надо его унизить.

Количество убийств на Сицилии резко сократилось; зато землевладельцы, вздохнувшие свободно, подняли арендную плату чуть ли не в десять раз. Кроме того, расследования Мори выявили факты сговора между мафией и влиятельными членами итальянского правительства, да и Национальной фашистской партии тоже... В общем, у любой палки — два конца. В 1929 году Мори снимут с должности.

Многих тогда интересовал вопрос, не будет ли и в США так же, как в Италии. Когда журналисты спросили Капоне, как он относится к Муссолини, тот ответил довольно расплывчато: «Муссолини? У него всё получится, пока будет заботиться о ребятах».

Тем временем и в Америке происходили важные события, хотя Капоне, похоже, тогда ещё в полной мере не понял их значения. 16 мая 1927 года Верховный суд США вынес постановление: преступники должны платить подоходный налог с имущества, полученного незаконным путём, или же подвергнуться преследованиям за уклонение от уплаты налогов.

Началось всё с того, что автомобильный дилер и по совместительству бутлегер из Южной Каролины Мэнли Салливан подал апелляцию на решение суда, признавшего его в 1922 году виновным в уклонении от уплаты подоходного налога. Доход был им получен от продажи виски в нарушение «сухого закона». Салливан сначала утверждал, что спиртное, доставленное морем в Чарлстон, принадлежало не ему, в апелляции же заявил, что подачей налоговой декларации донёс бы сам на себя, тогда как 5-я поправка к Конституции даёт американцам право не свидетельствовать против себя. Апелляционный суд согласился с Салливаном: заплатить налоги с незаконных доходов — всё равно что признаться в совершении преступления. Однако заместитель Генерального прокурора по налогам и по применению «закона Волстеда» Мейбл Уолкер Виллебрандт потребовала от Верховного суда пересмотреть решение по апелляции. Возникло дело «Салливан против США»; правительство представляла сама Виллебрандт, прозванная «первой леди закона».

Мейбл тогда было 38 лет. Это, несомненно, незаурядная личность: она окончила вечерние курсы при юридическом факультете Университета Южной Каролины, с 1916 года отстаивала права женщин в Лос-Анджелесе, став первой женщиной-адвокатом в этом городе; на её счету было более двух тысяч судебных дел. Наставник Виллебрандт, Фрэнк Догерти, рекомендовал её сенатору из Калифорнии Хираму Джонсону, и в 1921 году президент США Уоррен Гардинг назначил её заместителем Генерального прокурора. Ей поручили надзор над соблюдением налогового законодательства, за пенитенциарной системой и за проведением в жизнь «сухого закона».

Все эти три направления оказались тесно связаны между собой. В 1926 году Виллебрандт открыла в штате Огайо первый федеральный исправительный дом для подростков, впервые совершивших правонарушение; годом позже, в Западной Виргинии, — первую федеральную женскую тюрьму (женщины всё чаще подвергались судебным преследованиям за нарушение «сухого закона»). Чтобы чем-то занять заключённых, в федеральной тюрьме Ливенворт, в штате Канзас, была организована обувная фабрика. Параллельно Виллебрандт выкорчёвывала коррупцию в системе наказаний, из-за чего лишилась сторонников в президентской администрации. Даже её непосредственный начальник, Генеральный прокурор Гарри Догерти, был тесно связан с коррумпированными кругами федеральных чиновников и в 1922 году чуть не попал под суд по обвинению в мошенничестве; министр финансов демонстративно пренебрегал её рекомендациями. Для одних политиков и чиновников «сухой закон» был лишь источником личного обогащения, другие были к нему равнодушны или настроены враждебно.

Но неукротимая Мейбл относилась к своим обязанностям очень серьёзно. Она добилась увеличения численности береговой охраны и тем самым пресекла контрабанду спиртного у берегов Флориды. Она же сорвала две крупнейшие бутлегерские операции, в Алабаме и Джорджии. В 1923 году «большая четвёрка» бутлегеров из Саванны (Джорджия) предстала перед судом за уклонение от уплаты налогов; в ходе следствия по этому делу удалось добыть ценную информацию о их подпольном бизнесе. За один только год, с июня 1924-го по июнь 1925-го, через офис Мейбл Виллебрандт прошли 48 734 дела, связанные с нарушением «закона Волстеда», и в 39 072 случаях были вынесены обвинительные приговоры; кроме того, 278 ранее вынесенных судебных решений были пересмотрены Верховным судом. Виллебрандт лично участвовала в заседаниях по более чем сорока таким делам и одержала несколько побед. Вот и теперь она требовала, чтобы бутлегеры, живущие на широкую ногу с неизвестно каких доходов, хотя бы платили налоги, раз уж нельзя привлечь их к ответственности по другой статье[29].

Судья Оливер Венделл Холмс-младший отметил, что по «закону о доходах» 1921 года в понятие общего дохода входят средства, полученные от совершения сделок и из «каких угодно источников», и что если в аналогичном законе 1913 года перед словом «бизнес» стояло определение «легальный», то в 1921 году конгресс решил это ограничение снять. Ссылку на 5-ю поправку судья счёл абсурдной: как можно обвинить себя, заполнив бланк для предоставления в налоговую инспекцию? Скрывать свои доходы эта поправка не позволяет.

Слушания продолжались больше двух месяцев. Когда 16 мая 1927 года Верховный суд вынес решение против Салливана, биржи залихорадило, и правительству пришлось принимать меры для выравнивания котировок акций. Однако Верховный суд на этом не остановился и одобрил незаконное изъятие бухгалтерских книг и записей у владельца распивочной из Сан-Франциско по фамилии Маррон. Дело вела Мейбл Виллебрандт, и эта её новая победа, по сути, отменила действие 4-й поправки к Конституции, гарантировавшей гражданам личную безопасность и защищавшую их жилища, документы и вещи от необоснованных обысков и конфискаций. А ведь 4-я поправка действовала даже в период «закона о шпионаже»! Теперь же агенты налоговой инспекции получили возможность изымать документы и добиваться признаний. Карать за нарушение закона, попирая при этом Конституцию... Как видим, эта дилемма возникла задолго до описанного братьями Вайнерами в детективном романе «Эра милосердия» концептуального спора между Жегловым и Шараповым.

Тейлор-стрит

«Чтобы людям можно было доверять, им нужно доверять», — напишет Хемингуэй в одном из личных писем и тут же добавит, что этот постулат следует применять не ко всем. Уж кто-кто, а Капоне убедился в этом на личном опыте. Мог ли он ожидать «подлянки» от Фрэнки Йеля — своего друга и учителя?

После того как ирландская портовая мафия практически самоистребилась, Фрэнки стал одним из королей преступного мира в Бруклине. Он не только занимался портовым рэкетом, но ещё и привозил виски из Канады, будучи одним из главных поставщиков Капоне. Йель следил, чтобы машины с грузом для Чикаго безопасно следовали через Нью-Йорк. Однако весной 1927 года грузовики начали угонять ещё до того, как они покинут Бруклин. Капоне заподозрил неладное и попросил старого приятеля Джеймса де Амато присмотреть за машинами. Подозрения подтвердились: их угонял сам Фрэнки. К тому же пошли слухи, что Йель, объединившись с Джо Айелло, намеревается сжечь один из принадлежащих Алю павильонов для собачьих бегов. (Фрэнки был недоволен, что Аль, не посоветовавшись с ним, помог Тони Ломбардо стать председателем Сицилийского союза). Но как бы эмоционально ни реагировал Капоне, важных решений он в разгорячённом состоянии не принимал. Есть хорошая итальянская поговорка: «СЫ la dura la vince» — «Победит тот, кто вытерпит», поэтому Йелю пока позволили спокойно жить. Он бросил жену и сошёлся с молоденькой Луситой, даже не подозревая, что дням его жизни уже начался обратный отсчёт. Сам не раз выезжавший в «командировки» по «мокрым делам», Йель почему-то не мог себе представить, что Капоне отважится напасть на своего учителя на его территории.

Тем временем Джо Айелло предпринял несколько попыток убить Аля. Весной он предложил шеф-повару ресторана «Белла Наполи» 35 тысяч долларов, чтобы тот подсыпал синильную кислоту в суп Капоне и Тони Ломбардо. Повар оказался неподкупным, более того, рассказал о неприличном предложении постоянному клиенту. В тот же день, 28 мая, Капоне послал своих людей на Западную Дивижн-стрит, и те раскурочили автоматными очередями «Пекарню братьев Айелло», ранив Антонио, брата Джо, и ещё одного человека. Тремя днями ранее Джек Макгёрн убрал Тони Торкио из Белвуда, штат Нью-Йорк, явившегося в Чикаго в надежде получить 25 «кусков» за голову Капоне и столько же за Ломбардо.

В июне 1927 года Скализи и Ансельми были окончательно оправданы судом. Капоне устроил в их честь вечеринку в стиле «великий Гэтсби», сопровождавшуюся пальбой пробками из бутылок шампанского. Им он почему-то доверял, хотя «близнецы-мокрушники» один раз уже укусили руку, с которой ели. Впрочем, гангстеры — не самураи, переход из одной банды в другую сопоставим с получением лучше оплачиваемой работы на другом предприятии... А Фрэнки Йель уже вычислил, что де Амато — шпион Капоне. Поняв, что его раскрыли, тот решил нанести упреждающий удар и поздно вечером 1 июля стрелял во Фрэнки, но покушение не удалось. Шесть ночей спустя, когда Джеймс стоял у дома 153 на углу 21 -й улицы в Бруклине, по нему выстрелили из проезжавшего мимо чёрного седана. Одна пуля пролетела мимо, но две другие попали де Амато в шею и грудь; он скончался до прибытия кареты «скорой помощи».

Узнав о смерти де Амато, Капоне пришёл в ярость, но снова не стал действовать сгоряча, дожидаясь удобного момента. Пока же у него хватало дел и дома: в июне — июле не меньше дюжины италоамериканцев с Дивижн-стрит и Тейлор-стрит пали жертвами в войне между рэкетирами Капоне—Ломбардо и братьев Айелло. Среди погибших были бакалейщики и поставщики продовольствия. Когда сталкиваются «крыши», рушатся стены...

В конце июля сицилийцы, проведя переговоры в Нью-Йорке, устроили сходку в Чикаго-Хайтс и заключили перемирие. Но продлилось оно недолго. Айелло повысил награду за убийство Капоне и Ломбардо до пятидесяти тысяч долларов. Этими деньгами прельстились человек семь — гастролёры из Нью-Йорка, Кливленда, Сент-Луиса и местные, даже Ральф Шелдон! Айелло сделал такое предложение союзнику своего врага по той же самой причине, по какой ранее обратился к повару: у него есть «доступ к телу». Повар, смыслом жизни которого было кормить людей, отказался травить их даже за большие деньги. Зато Шелдон, смыслом жизни которого были деньги, не обращал внимания на такие мелочи, как мораль... Но сеть осведомителей, сотканная Фрэнком Нитти, в очередной раз сработала чётко — ни один из киллеров награду не получил. Винсента Спикуццу и Тони Руссо из Сент-Луиса убили 9 августа, с Сальватори Маццапелле (Сэмом Валенти) Макгёрн расправился месяцем позже (тело нашли в Стикни 23 сентября). Шелдон был болен туберкулёзом и отошёл отдел; его ребята скинулись, чтобы отправить босса подлечиться, а потом узнали, что он оставлял себе деньги, ежемесячно получаемые от Капоне для всей своей банды. По возвращении Шелдона с курорта Хью Макговерн прострелил ему ногу, а вскоре после этого предателю досталось и от бойцов Капоне. Тем не менее он остался жив и окончательно уехал за Западное побережье; во главе его банды встал Дэнни Стэнтон, и со временем она практически слилась с бандой Капоне^

Аль между тем не забывал о своих делах с Фрэнки Йелем. 21 июля на стадионе «Янки» в Бронксе состоялся поединок его друга Джека Демпси, боксёра-тяжеловеса, с Джеком Шарки; победителю предстояло сразиться за звание чемпиона мира. Бой был очень упорным; в седьмом раунде Демпси нанёс противнику удар ниже пояса. Тот повернулся к рефери, чтобы сказать об этом, и тут Демпси хуком слева отправил его в нокаут. Вот это по-нашему! Когда на кону не только слава, но и деньги, причём большие, олимпийские принципы неуместны. Капоне пригласил Йеля на матч-реванш между Джеком Демпси и Джином Танни, которому тот год назад уступил чемпионский титул. Бой должен был пройти в Чикаго 22 сентября. И Фрэнки приехал! Они в самом деле хотели наладить испортившиеся отношения, выяснить недоразумения? Если это была ловушка, то она не сработала. Или же Капоне всё-таки не смог нарушить кодекс чести: он — хозяин, Фрэнки — гость. Возможно, Йелю хотели сделать последнее предупреждение, но и эта попытка провалилась.

Аль Капоне договорился за спиной Демпси, чтобы исход боя был в его пользу; однако об этом прознали и заменили рефери. Демпси сам написал Капоне, чтобы тот не вмешивался: пусть поединок пройдёт честно. Ну хорошо. На следующий день в тренировочный лагерь боксёра доставили огромную цветочную композицию «для Демпси, во имя спорта». Подписи не было, да она и не требовалась. Капоне и Демпси были знакомы с 1920 года, и для Аля Джек оставался героем.

Это был очень важный день. Ставки делались огромные; билетов продали на 2 миллиона 650 тысяч долларов — этот рекорд до сих пор не побит. Джин Танни должен был получить за этот бой миллион — неслыханную сумму. Матч транслировали по радио и снимали на киноплёнку; на стадионе «Солджер филд», открытом в 1924 году, собрались сотни репортёров. Жена Демпси, звезда немого кино Эстель Тейлор, заняла место возле самого ринга, рядом с президентом автомобильной корпорации «Дженерал моторе» Альфредом Слоуном и стальным магнатом Чарлзом Швабом. Аль Капоне со свитой тоже был здесь, обеспечив себе лучшие места. Пользуясь случаем, он сообщил журналистам, что поставил на Демпси 50 тысяч долларов; во столько же или даже больше обойдётся вечеринка по случаю его победы, на которую они все приглашены. Осталось только дождаться исхода поединка. Миллионы людей по всем США прильнули к радиоприёмникам.

Демпси проигрывал по очкам. В седьмом раунде он отправил Танни в нокдаун ударом в челюсть слева, но не ушёл в свой угол, как полагалось по правилам (на которых, кстати, настояли менеджеры самого Демпси), а нанёс сопернику ещё несколько ударов. Рефери был вынужден сам отвести Демпси в угол, и Танни выиграл на этом лишних пять секунд: фактически пролежав на полу 14 секунд, он поднялся на ноги, когда вернувшийся рефери досчитал до девяти. Демпси попытался вырубить Танни до конца раунда, но ему это не удалось. В восьмом раунде в нокдаун отправился уже Демпси; отсчёт времени начали сразу, не отправив его соперника в угол, однако Джек поднялся уже на счёт «раз». И всё же два финальных раунда выиграл Танни, сохранив за собой титул чемпиона мира в тяжёлом весе по единогласному решению судей. Впрочем, болельщики были с этим решением не согласны, Аль Капоне тоже. Джек Демпси после этого поражения ушёл из спорта.

Но вечеринка в отеле «Метрополь» состоялась. На ней действительно были все, включая знаменитую журнальную сплетницу из журнала «Хёрст» Луэллу Парсонс и спортивного обозревателя Ринга Ларднера. Как потом вспоминала подруга Лаки Лучано, знаменитая нью-йоркская «мадам» Полли Адлер[30], вечеринка продлилась «добрую неделю, шампанское и прочая выпивка лились Ниагарским водопадом... Среди гостей были юристы, политики и гангстеры со всей страны, пользовавшиеся его щедрым гостеприимством». По окончании вечеринки Фрэнки Йель вернулся в Нью-Йорк.

В Чикаго было всё спокойно целых восемь недель. Но в конце ноября Капоне узнал, что «нордсайдеры» не отказались от планов по его устранению. Новый игорный синдикат решил объединиться с «вестсайдерами» и выступить против Капоне широким фронтом: Айелло предоставлял деньги и бойцов, Джордж Моран, используя свои политические связи, обеспечивал прикрытие сверху, а переметнувшийся к нему Джек Зута разрабатывал стратегию. Последний, кстати, всегда утверждал, что деньги и мозги перевесят физическую силу. («Нордсайдеры» считали его трусом и презирали за это, однако не могли не признать, что котелок у него варит не хуже, чем у Джейка Гузика). Ну что ж, посмотрим, у кого больше первого, второго и третьего.

В полицию позвонил неизвестный и сообщил несколько адресов, по которым проживают наёмные убийцы. Полиция произвела облаву и арестовала киллера из Милуоки Анджело Ла Мантио и четверых бойцов Джо Айелло. Ла Мантио сознался, что Айелло нанял его для убийства Капоне и Ломбардо: автоматчики должны были устроить засаду напротив дома Ломбардо и магазина сигар, в который захаживал Аль. В итоге Айелло тоже арестовали и привезли в участок на Южной Кларк-стрит. Узнав об этом, Капоне отправил туда две дюжины бойцов: занять позицию поблизости от участка и ждать, когда Айелло выпустят. Ребята отправились на дело, не пряча оружие и не скрывая своих намерений. К участку тотчас слетелись журналисты и фотографы — посмотреть, как Айелло будут убивать. Устав ждать снаружи, Фрэнк Перри, Сэм Маркус и Луис Кампанья (Маленький Нью-Йорк) зашли в участок, где их сразу арестовали и посадили в камеру по соседству с Айелло. «Ты покойник, приятель, — сообщил ему Кампанья. — До конца улицы своими ногами не дойдёшь». Айелло стал умолять о пощаде, пообещал продать всё, что у него есть, и уехать из Чикаго вместе с семьёй, но Кампанья и слушать ничего не хотел: «Ты первый начал, грязная крыса!» Сжалились над Айелло блюстители закона (кто-то из них понял разговор на сицилийском диалекте): Джо сопроводил домой полицейский эскорт. Но на суд он явиться не смог: по заявлению его адвоката, у него случился нервный срыв. Айелло с братьями уехал в Трентон, штат Нью-Джерси, и там, успокоившись, продолжил плести свои козни.

Напуганный Зута спрятался в штате Огайо, бросив свои активы, находившиеся в «прифронтовой полосе» — севернее Тейлор-стрит. Эти заведения, а также собственность союзника Морана, Билли Скидмора, подверглись «бомбардировке». Зута лишился двоих людей; ударный отряд Капоне, усиленный бойцами из банды Вэлли, захватил его бордели и игорные дома в Вест-Сайде, поставив во главе округа ранее смещённых Майка Хейтлера и Джо Дженаро. Правда, некоторые игорные дома вскоре закрыла полиция...

Бёрнем

В монархической Франции человек неблагородного происхождения, приобретший земли с замком, становился не бароном или графом, а владельцем баронства или графства. Есть вещи, которые за деньги не купишь: «голубая кровь», репутация, славное имя... Американская политическая элита 1920-х годов немногим отличалась от италоамериканской мафии. В 1923 году в Гари, штат Индиана, должен был состояться громкий процесс над двумя десятками городских чиновников-коррупционеров, включая мэра, прокурора и шефа полиции, которые занимались бутлегерством не хуже гангстеров: конфискованное спиртное не выливали в сточную канаву, а реализовывали. Главным свидетелем обвинения выступал Каспаро Монти — «князёк» местной сицилийской диаспоры; он самоуверенно отказался от защиты, которую ему предложил федеральный прокурор, и за день до суда был застрелен на улице двумя неизвестными... И всё же политики и гангстеры принадлежали к разным социальным кастам: первые могли загородиться щитом закона или неприкосновенности, вторые — нет. (Роберт Джонсон, отсидев срок в тюрьме Атланты, в 1930 году был снова избран мэром Гари). Из первой группы можно было перейти во вторую, из второй в первую — никогда. Джим Колозимо убедился в этом на собственном горьком опыте.

Заискивая перед Капоне, чиновники и бизнесмены всё равно относились к нему как к человеку низшего сорта, этакому «мещанину во дворянстве». Конечно, в чём-то они были правы: Аль повторял ошибки всех нуворишей, выставляя своё богатство напоказ, вульгарно одеваясь и в буквальном смысле слова соря деньгами. Поэтому его стремление проникнуть в высшее общество порой смешило. Например, Аль любил оперу, особенно Верди, умел читать ноты, ходил на спектакли, а после них одаривал понравившихся ему певцов; у него дома была коллекция пластинок с записями Энрико Карузо и других великих исполнителей. Но в оперу он являлся с ордой вооружённых телохранителей (во время одного из театральных сезонов забронировал места в зале для тридцати восьми человек); двое из них во время спектакля стояли за кулисами, по обе стороны сцены, нервируя артистов. А зачем он купил концертный рояль и поставил его в гостиной своего дома на Прери-авеню? Играть на нём было некому: Мэтти и Мафальда учиться не желали, Сонни взял несколько уроков, но он не слышал левым ухом — какая уж тут музыка. Сам Аль, довольно хорошо певший оперные арии и мечтавший аккомпанировать себе на рояле, слишком редко бывал дома, чтобы освоить столь сложный инструмент; в итоге он подыгрывал себе на мандолине.

Возможно, он чувствовал себя в своей стихии регистром ниже — погружаясь в джаз, без которого не обходились вечеринки двадцатых годов.

Одним из самых популярных джаз-клубов была «Зелёная мельница», названная так с намёком на парижскую «Красную мельницу» — «Мулен Руж» и находившаяся на Северном Бродвее, 4802, на территории банды Джорджа Морана. Туда часто захаживали артисты с соседней киностудии «Эссеней» (в двадцатые годы её поглотила студия «Уорнер Бразерс»). Любимый столик Капоне стоял у короткого конца барной стойки, изогнутой буквой Г: оттуда были видны главный вход и запасный выход. Ходили слухи, что за длинным концом стойки находился люк в туннель, по которому в случае облавы можно было незаметно уйти в соседнее здание. Макгёрн владел долей в этом клубе.

Гвоздём эстрадной программы был певец и комик Джо Льюис. Соперничающий с «Зелёной мельницей» клуб «Рандеву», которым владел «нордсайдер» Тед Ньюберри, предложил Льюису тысячу долларов в неделю (в «Зелёной мельнице» ему платили «только» 650), и он решил перейти туда по истечении контракта. Он предупредил Макгёрна об уходе, однако тот и слышать об этом не хотел: «Ты уйдёшь, только когда я скажу». — «У нас свободная страна!» — «Не для тебя. До премьеры в “Рандеву” ты не доживёшь». Конечно, Льюис испугался, но он был упрям, а потому нанял телохранителя и перешёл в конкурирующий клуб. Неделю всё было тихо, и он отказался от телохранителя. И вот тогда в гостиницу к Джо нагрянул Макгёрн с двумя головорезами; артиста связали и жестоко избили прикладами, сломав челюсть, а ещё порезали ему горло и отхватили кончик языка. Невероятно, но Льюис выжил и даже вернулся на сцену, только петь уже не мог — ему повредили связки; теперь он выступал в разговорном жанре сдендап[31]. Естественно, пресса вцепилась в эту историю; Капоне заявил журналистам, что если бы Льюис, получив угрозы от Макгёрна, сразу пришёл к нему, с ним ничего бы не случилось. Аль оплатил артисту лечение, которое обошлось в десять тысяч долларов, и в дальнейшем, как говорят, помогал материально, но не напрямую: давал наводки, на какую лошадь ставить в каком забеге. (К этой версии надо относиться с осторожностью, поскольку сам Аль, по рассказам, умудрялся проигрывать на бегах большие деньги, хотя, казалось бы, там у него всё схвачено).