Аль Капоне: Порядок вне закона

Ещё одна сицилийская банда, действовавшая в том же районе, состояла из братьев Костелло — Чарлза, Джо, Ника, Сэма и Тони; у них было семейное предприятие по оптовой торговле конфетами, а с объявлением «сухого закона» они обзавелись сетью самогонных заводиков. С ними соперничали братья Церанти — Кёрли, Джордж и Пит, тоже сицилийцы. Единственными бутлегерами-несицилийцами были ребята Доменико (Доминик) Роберто и Джимми Эмери (Винченцо Аммирати), уроженцы Калабрии; официально они считались малярами, но главный доход получали от рэкета и ночного клуба, а чтобы власти их не трогали, платили Санфилиппо. Но 19 апреля 1924 года Санфилиппо, ехавший в автомобиле, неожиданно получил четыре пули в затылок. Его смерть расчистила дорогу для Фила Пьяццы, ставшего боссом Чикаго-Хайтс. Пьяцца сохранил тесные связи с Сицилийским союзом, но отдалился от Торрио. К тому времени осторожный Лис, чтобы не попасть под перекрёстный огонь бандитских разборок, уже полгода как перенёс свой штаб в Сисеро, в отель «Хоторн» на 22-й улице, купленный им незадолго до переезда Капоне в Чикаго. Впрочем, главная причина для переезда была политическая.

Сисеро

В Нью-Йорке мафию крышевали демократы из Таммани-Холла, в Чикаго — мэр-республиканец Уильям Гейл Томпсон. В первый раз он сел в кресло мэра в 1915 году, пообещав превратить Чикаго в «величайший город в мире», искоренить коррупцию, бороться с преступностью («Аферистам лучше убраться из города до моей инаугурации!»), понизить цены на газ, создавать рабочие места и развивать городскую экономику. При нём достроили мост на Мичиган-авеню, расширили 12-ю улицу и Огден-авеню, открыли новые почтовые отделения и транспортные терминалы, детские площадки и т. д. Большой Билл (он был ростом под два метра и весил почти полтора центнера) вёл себя эксцентрично: мог одеться ковбоем и въехать в зал заседаний городского совета на лошади. Во время Первой мировой войны он занимал резкую прогерманскую и антибританскую позицию, за что недруги дали ему кличку Кайзер Билл. А ещё он поощрял увеличение чернокожей общины, учредил для неё особый корпоративный совет, создавал рабочие места в «чёрном поясе», благодаря чему негры прозвали его «малым Линкольном», а белые стали называть мэрию «хижиной дяди Тома». Именно поддержка 75 тысяч чернокожих избирателей, а также обещание отстаивать интересы народа и преследовать богачей, уклоняющихся от налогов, обеспечили ему переизбрание в 1919 году. Реакция белого населения не заставила себя ждать: вскоре после выборов в Чикаго начались расовые столкновения.

«Борьба с коррупцией», которую вела администрация Томпсона, была борьбой пчёл с мёдом. К счастью, в Чикаго ещё сохранялись свободная пресса и общественность, с мнением которой приходилось считаться. От планов выставить свою кандидатуру на третий срок в 1923 году Большому Биллу пришлось отказаться, после того как руководитель его предвыборного штаба был уличён в вымогательстве взяток и «партийных взносов» у продавцов школьно-письменных товаров. Выйдя из борьбы, Томпсон обеспечил победу своему противнику-демократу Уильяму Эметту Деверу, сам же получил пост председателя комиссии по водным путям сообщения штата Иллинойс. Всеми силами стараясь, чтобы о нём не забыли и чтобы его имя по-прежнему мелькало в заголовках газет, Томпсон затеял несколько судебных тяжб, а также начал продвигать проект канала, который соединил бы Великие Озёра с Мексиканским заливом. Позже, в июле 1924-го, он решил отправиться в «научную экспедицию» с целью найти рыбу, способную лазать по деревьям, и поставил 25 тысяч долларов на успех, но «экспедиция» из-за отсутствия желающих присоединиться к ней добралась лишь до Нового Орлеана.

Тем временем честный и порядочный Девер, восемь лет прослуживший олдерменом, а с 1910 года бывший судьёй, собирался очистить вверенный ему город от скверны и утвердить закон и порядок. «Я закрою каждый дом терпимости и каждый игорный притон в Чикаго, если у меня хватит на это власти», — пообещал он со страниц «Чикаго трибюн» 7 мая 1923 года, а 6 октября добавил: «Я намерен закрыть каждый салун или водный киоск в городе, если будут выявлены нарушения закона». Сам он выступал против прогибиционизма, однако закон есть закон, и мэр приказал шефу полиции строго его соблюдать без оглядки на то, популярен ли он в обществе.

Гангстеры сначала восприняли это как маскарад. Шефом полиции Девер назначил Моргана Коллинза, ранее служившего капитаном полицейской части Чикаго-авеню в Норд-Сайде и умевшего договариваться с местными бандами. Но Коллинз так крепко держался за новую должность, что стал следовать указаниям мэра буквально: начались полицейские рейды, бордели и питейные дома закрывали, никаких возражений не слушали и денег не принимали. Среди агентов Прогибиционного бюро тоже нашлись неподкупные люди. Так, Брис Армстронг в 1923 году закрыл семь из четырнадцати пивоварен Чикаго, отказавшись от взяток, которые могли бы составить 25 тысяч долларов.

Но уничтожить предложение ещё не значит устранить спрос. Салуны, игорные притоны и «весёлые дома» попросту мигрировали в пригороды — на юг и на запад. Например, в Бёрнеме — городке с населением около восьмисот человек, в 30 километрах к югу от Чикаго, — банда Торрио взяла под свой контроль несколько пивоварен и открыла с полдюжины постоялых дворов с игорными столами, девочками и выпивкой. Мэр, Джонни Паттон, оказывал гангстерам всяческое содействие. В газетах его часто называли «Мальчик-мэр», потому что он с четырнадцати лет обслуживал клиентов в собственном салуне. У него были самый большой и нарядный дом во всём Бёрнеме и поле для гольфа; его никогда не видели без дорогой сигары, зажатой в зубах. Тимоти Салливан, поселившийся в Бёрнеме в 1924 году, оставил воспоминания о том времени. У его родителей — инженера-железнодорожника и домработницы — было семеро детей, которым приходилось совмещать учёбу в школе с работой. Восьмилетний Тим подрабатывал чисткой обуви у входа в парикмахерскую. Вскоре владелец этого заведения (городской чиновник, у которого были и «другие интересы») сообщил ему, что парикмахерская закрывается (на самом деле он собирался превратить её в распивочную); тогда мальчик перебазировался к гостинице «Эрроухед», самой роскошной в городе. Барменом там был шеф полиции. «Самый первый мой клиент, — запомнил Тимоти, — был низеньким, с бледным одутловатым лицом и очень маленькими ногами. Вместе с монеткой в десять центов он дал мне доллар на чай. Позже я узнал, что это был Джон Торрио».

Сисеро, граничащий с Чикаго на севере и востоке, ранее был самостоятельным городом и сохранил свою форму самоуправления (опекунский совет); именно там родился Эрнест Хемингуэй. К 1889 году разросшийся Чикаго поглотил более половины этого города, а в 1901-м три оставшихся от него района — Оук-Парк, Бервин и Сисеро — проголосовали за то, чтобы разделиться. Уцелевший Сисеро представлял собой шестую часть города, основанного в 1849 году. Тем не менее его население росло за счёт эмигрантов из Восточной Европы, преимущественно из Богемии, а территория активно застраивалась. Сисеро был крупным транспортным узлом, с 1911 года имел своё лётное поле, а потому притягивал промышленников. Главным местным предприятием стал завод Хоторна по производству телефонного оборудования — «Вестерн электрик Хоторн воркс», основанный в 1904 году; со временем на нём стали работать более двадцати тысяч человек, благодаря чему население Сисеро за два десятка лет выросло вчетверо и составляло около шестидесяти тысяч человек. Население это было исключительно белым. В городке имелись два кладбища: для католиков и для протестантов. Здесь любили пиво и азартные игры, а вот проституцию не жаловали. Множество игорных заведений находилось в пределах двух кварталов от завода Хоторна, некоторые сотрудники проводили за игорными столами, часть обеденного перерыва. Даже дети регулярно наведывались к игровым автоматам.

Осенью 1923 года, договорившись с «королём автоматов» Эдди Фогелем и местными властями, банда Торрио взяла под своё крыло местный игорный бизнес, а также стала поставлять в Сисеро пиво и самогон. «Корабль», «Подземка», «Лаутербах» (ими управляли соответствен но Джимми Монди, Фрэнки Поуп и Аль Ламберт — профессионалы старой школы) превращались по ночам в места, где правил азарт и шныряли по столам деньги. Кроме того, в городке как грибы росли подпольные перегонные заводы. Не желаете борделей — не надо: их перенесли в соседние пригороды Стикни, Лайонз, а позже Форест-Вью. Маленький Лайонз был так удачно расположен, что мог обслуживать Сисеро, Риверсайд и Брукфилд. В 1913 году в городишке с двумя тысячами жителей было 23 салуна с игорными столами и проститутками. Торрио потеснил местного мафиозного босса Абрама Марковица, забрав власть в свои руки, и лично пригрозил взрывом с возможным смертельным исходом владельцу одного борделя, если тот откажется продать его преступному синдикату. К середине 1920-х доходы банды Торрио—Капоне от Сисеро (123 салуна, 161 букмекерская контора плюс два десятка борделей в окрестностях) буду т составлять три миллиона долларов в год.

Газета «Чикаго трибюн» опубликовала 21 сентября 1923 года список людей, незаконным образом получивших разрешения на ношение оружия от мировых судей за плату, колебавшуюся от двух до двадцати пяти долларов; в частности, такие разрешения выдавал Джозеф Мишка из Сисеро. Новый прокурор штата Иллинойс Роберт Кроу решил положить конец этой практике, а пресса оказала ему посильную помощь. Почти все обнародованные имена владельцев незаконных разрешений сопровождаются примечаниями, например: «Т. Антон — управляет отелем “Антон”. Из вестей как “Антон Грек”. Партнёр К. О. Брауна, который управляет бильярдной» или: «Д. Ф. Куни, Лоуренс-авеню, 6044. Известен как “Денни Куни”. Считается владельцем кафе “Рекс” на углу 22-й и Стейт-стрит». Некоторые мер сонажи удостоились краткого изложения их криминальной истории: когда и за что арестован, под залог какой суммы выпущен или какому штрафу подвергся... На этом фоне очень скромно смотрятся записи: «Джон Торрио, Клайд авеню, 7011. Ральф Капоне, Сисеро, Гранд-отель. Альфонс Капоне, Шеридан-роуд, 6832».

В начале октября мать Джона Торрио, Мария Капую, снова овдовела и решила побывать на родине (она была родом из Бари). Джон и его жена Анна сопровождали её Бедная вдова, в своё время приехавшая в Америку третьим классом, возвращалась в Италию на роскошном пароходе, чтобы поселиться на вилле, которую купил для неё сын, на няв для мамы три дюжины слуг. На время своего отсутствия Торрио оставил за старшего Аля Капоне, который должен был заниматься ежедневным руководством делами и разруливать конфликты с конкурентами. Для ведения двойной бухгалтерии и осуществления «генеральной линии» у него были Джейк Гузик и Фрэнк Нитти; физическое воздействие на упрямцев (в случае необходимости) Аль поручил буйному Ральфу, а элегантному Фрэнку доверил контакты с властями. Регулярно передавать чиновникам и политикам взятки называлось «голосовать часто и заранее». Республиканцы, демократы — какая разница? Все они одним миром мазаны.

Первого апреля 1924 года в Сисеро предстояли местные выборы, и Аль Капоне составил свой список прикормленных кандидатов. Так получилось, что все они были республиканцы, а население Сисеро поддерживало демократов. Если список провалится на выборах, все расходы впустую. Этого нельзя допустить! Аль устроил публичный разнос Фрэнку, проявившему политическую близорукость: орал на него, не выбирая выражений. Единственный способ взять Сисеро под свой контроль — захватить политическую власть, и если Фрэнк запорет выборы, ему хана. Пусть прямо сейчас пошлют людей мостить и мести улицы, приводить город в порядок, заниматься, мать его, благотворительностью, а главное — чтобы обо всём этом непременно напечатали в «Сисеро лайф» и заткнули рот этой паршивой газетёнке «Сисеро трибюн»!

«Сисеро трибюн» основал в 1922 году двадцатилетний Роберт Сент-Джон, назвав её в честь влиятельной и популярной «Чикаго трибюн», которая в 1920-е годы выходила под девизом «Величайшая газета мира». Своё издание он, как сам рассказывал позже в интервью историку Лоренсу Бергрину, хотел сделать рупором «законопослушных граждан, которые всего лишь любят пиво» и резко настроены против «преступности, проституции, букмекерства и пр.». Сын медсестры и фармацевта, Сент-Джон учился в старших классах вместе с Эрнестом Хемингуэем; однажды учитель литературы задержал их обоих после уроков и сказал, чтобы они выбросили из головы мечты о писательской карьере: «Ни один из вас никогда не научится писать». В 1917 году отец Роберта умер от рака, его мать повторно вышла замуж, а он, шестнадцатилетний, прибавив себе несколько лет, записался во флот и отправился на войну. Вернувшись из Франции, Сент-Джон поступил в Тринити-колледж в Хартфорде, штат Коннектикут, где стал корреспондентом студенческой газеты. Очень скоро его исключили за статью о том, как президент колледжа пытается подвергнуть цензуре преподавателя-правдолюба. Не завершив образование, Роберт всё же сделался репортёром «Чикаго дейли ньюс» и «Чикаго америкэн», а поднабравшись опыта и найдя спонсора, основал вместе с младшим братом Арчером «Сисеро трибюн», став самым молодым издателем и главным редактором в США. Молодого журналиста так и распирало от энтузиазма, а запугать его, как уже можно понять, было не так-то просто.

Несмотря на то, что «Сисеро трибюн» писала обо всех происках Капоне с целью выиграть выборы, накануне голосования складывалось впечатление, что план сработает. Но тут уже «Чикаго трибюн» подхватила тему, рассказав куда более обширной читательской аудитории, что творится в Сисеро, и сделав неутешительный прогноз: выборы будут бесчестными, и ещё до закрытия избирательных участков прольётся кровь. Так и случилось.

Действуя от имени Лиса, Аль сформировал смешанную бригаду, позаимствовав бойцов у банд Норд-Сайда в обмен на долю в сисерском бизнесе. Сотрудников избирательных участков, сочувствовавших демократам, избивали и даже похищали, чтобы они не могли исполнять свои обязанности. Бойцы Капоне стояли возле урн для голосования и проверяли бюллетени, которые в них собирались опустить: если там был отмечен кандидат не из списка босса, избирателю грозили побоями, чтобы он либо сделал другую отметку в бюллетене, либо ушёл, не проголосовав. Женщины получили право голоса совсем недавно благодаря 19-й поправке к Конституции, принятой в 1920 году, и стремились им воспользоваться; им тоже не делали поблажек: либо выпроваживали, либо выпихивали с участков.

Узнав об этих безобразиях, мэр Чикаго отправил в Сисеро полицию для восстановления порядка. Но полицейские были в штатском и приехали не на служебных автомобилях, а в точно таких же чёрных седанах, на каких разъезжали бандиты[18].

Фрэнк Капоне собирался перейти улицу, когда на неё выехала длинная вереница из десяти-двенадцати чёрных авто. Как только он ступил на шоссе, первая машина резко затормозила, и все остальные тоже остановились. Фрэнк инстинктивно выхватил револьвер — и его тотчас изрешетили пулями. (Несколько полицейских позже спорили, кто из них застрелил брата Капоне). Журналист и писатель Герберт Осбери (1889—1963), автор многочисленных книг о криминальных кругах, от «Банд Нью-Йорка» (1928) до «Великой иллюзии» (1950), включая «Жемчужину Прери» (1940), переизданную в 1986 году под названием «Банды Чикаго», пишет, что когда Фрэнк рухнул на мостовую, видевший это Аль Капоне бросился к нему, стреляя из револьверов с обеих рук. Но столь живописная деталь встречается только у него. Правда, путаница, вызванная переодеванием, привела к тому, что потери среди гангстеров составили несколько человек, а кроме того, были убиты двое прохожих, угодивших под перекрёстный огонь. Их гибель осталась практически не замеченной журналистами, сосредоточившими всё внимание на смерти Фрэнка Капоне.

Ему устроили пышные похороны. Каждая банда прислала делегацию (от Чикаго-Хайтс их было целых три) и старалась превзойти другую богатством и причудливостью венков и букетов. Аль принимал соболезнования и запоминал на будущее, кто пришёл, кого не было и кто на сколько раскошелился. Похоронили Фрэнка на «Масличной горе» — первом католическом кладбище в Саут-Сайде. Аль потом перевёз туда и прах отца из Нью-Йорка: пусть вся семья будет рядом. Этим он показал, что из Чикаго уезжать не собирается.

Дейдре Мария Капоне сообщает, что Тереза увидела в смерти сына, которому было всего 28 лет, знак, что её семья чем-то прогневила Бога. Она попросила Аля отправить её в Италию, в Ангри, и там полгода молилась о прощении в монастыре, где жили её сестры, а в ноябре вернулась в Чикаго.

За несколько дней до гибели Фрэнк был арестован за незаконное ношение оружия, но судья, благоволивший Капоне, выпустил его на свободу, разрешив иметь при себе револьвер «для личной защиты». Теперь, как водится, началось расследование, и Аль Капоне впервые предстал перед судом как свидетель. Он назвался Алем Брауном, торговцем подержанной мебелью, братом законопослушного бизнесмена Фрэнка, который действительно носил оружие, но исключительно для самозащиты, а в Сисеро находился в тот день для заключения некой сделки с недвижимостью, а не в связи с выборами. Полицейские же заявили присяжным, что Фрэнк вытащил оружие, когда его хотели арестовать, поэтому им не оставалось другого выхода, кроме как пристрелить его. Вердикт вынесли в их пользу: убийство по необходимости.

Имея оружие, ты сам решаешь, когда пустить его в ход. Вечером 8 мая 1924 года в салуне Хайми Джейкобса на Южной Уобаш-авеню сидели телохранитель Торрио Тони Баньо, автомеханик Джордж Билтон и Клиффорд Итон, муж владелицы «салона красоты»; к ним подошел 28-летний Джозеф Говард — взломщик со стажем, бутлегер и «динамитчик» (взрыв в доме или в лавке был одновременно предупреждением и наказанием; поговаривали, что на счету Джо трое убитых). Они о чём-то поговорили, а в половине седьмого в салун вошли два человека, мелкий и крупный. Здоровяк сказал Говарду: «Пойдём выйдем», тот отказался; тогда пришедший без долгих разговоров схватил его за шиворот и разрядил в него револьвер: четыре пули попали в лицо, две — в правое плечо. Прибывшая на место полиция начала опрос свидетелей. Бармен в момент убийства отлучился в погреб; хозяин салуна нагнулся подобрать с пола мелочь, а потому видел только ноги под распашными дверями, а потом растекающуюся кровь под упавшим телом Говарда. (На обычный вопрос: «Вы продаёте спиртные напитки, Джейкобс?» — он дал обычный ответ: «Нет, сэр, только безалкогольные»). Людей в салуне было много, но всем начисто отшибло память — это называлось «чикагская амнезия». Только 75-летний бывший плотник Дэвид Рунельсбек припомнил, что Говард будто бы сказал здоровяку: «Здорово, Аль»; но опознать этого Аля он бы не смог ни за что на свете. Тем не менее журналистам этого оказалось достаточно.

На следующий день газета «Чикаго геральд энд экзаминер» вышла с аршинным заголовком «Главарь банды Капони убивает врага» (в тексте Аль упоминался с данным ему газетчиками прозвищем «Scarface» — «Лицо со шрамом»), а подзаголовок нагнетал страсти: «Стрельба в салуне возрождает пивные войны в Саут-Сайде». Чего не сделаешь, чтобы газета лучше продавалась! На самом деле, как потом всё-таки выяснили дотошные следователи, всё было проще. Джо Говард по прозвищу Регтайм подписал себе приговор тем, что однажды вечером попытался взять «на гоп-стоп» Джейка Гузика: подстерёг на 22-й улице, где у того была букмекерская контора на паях с Денни Куни, затащил в подворотню и потребовал «полтора куска», а когда Гузик попытался его урезонить, ударил его по лицу. По другой версии, Гузик вместо денег предложил Джо работу, а тот ответил, что ему не по престижу работать на такого фраера, как Аль Браун. Гузик якобы утёрся и смолчал, однако нашлась добрая душа, передавшая эти слова Капоне... Говарда, в общем-то, никто не пожалел — туда ему и дорога. А 24 мая непонятно кто и почему убил четырнадцатилетнего Бобби Фрэнкса, и все силы полиции бросили на расследование этого дела, а про Джо забыли.

Тем не менее 11 июля Аля Капоне арестовали. Его допрашивал помощник прокурора штата Уильям Максвиггин, предварительно побеседовав с Джейкобсом, который высказал предположение, что ноги, которые он видел из-под двери, могли принадлежать полицейским в штатском. Аль сказал (присутствовавший при допросе репортёр Гарри Рид был удивлён высоким голосом Капоне: увидев в кресле такую тушу, он ожидал услышать густой бас), что Говарда знал плохо, никаких проблем с ним не имел и не понимает, за что его убили, — разве что это как-то связано с апрельскими выборами. Его отпустили за неимением улик.

Копаться в обстоятельствах смерти какого-то гопника, получившего по заслугам, было не с руки — в Чикаго творились дела поважнее. Начать с того, что условия «джентльменского соглашения», заключённого преступниками в 1920 году, не соблюдались: границы попирались, одна банда хозяйничала в «огороде» другой. Так, Дин О’Бэнион пришёл в ярость, когда в его Норд-Сайде появилась продукция братьев Дженна: да, на Дивижн-стрит живут одни итальянцы, так что с того? О’Бэнион обратился за поддержкой к своему компаньону Джону Торрио, вернувшемуся с исторической родины, — пусть разберётся со своими соплеменниками. Но Лис и пальцем не шевельнул: он не самоубийца, чтобы нападать на Дженна и весь сицилийский клан.

Напомним, что во всём Чикаго тогда действовали всего семь пивоварен из шестидесяти пяти, существовавших до введения «сухого закона», и три из них принадлежали банде Драггана—Лейка, состоявших в бизнес-отношениях с Дженна. Отстаивая своё добро, эти ребята, которые уже получили по году тюрьмы за бутлегерство, не останавливались ни перед чем. 16 марта 1924 года, в три часа ночи, в доме агента Прогибиционного бюро Бриса Армстронга взорвалась бомба, снеся все задние стены. По счастью, Армстронг с женой находились в другой половине дома, а его племянница была в отъезде. 28 апреля другая бомба разрушила переднюю часть дома преподобного Элмера Уильямса, ещё одного борца с бутлегерством. Но пивоварни всё равно продолжали закрывать, и за качественным пойлом теперь надо было отправляться в Висконсин или другие места, поскольку подпольное кустарное производство в гаражах — не тот масштаб. Если, вместо того чтобы нести транспортные и сопутствующие расходы, можно покупать пиво у «коллег», да ещё со скидкой, зачем с ними ссориться?

Ах так? Ладно. Банда «нордсайдеров» начала попросту угонять у Дженна грузовики с пивом. Торрио по-прежнему не вмешивался. А в мае 1924 года О’Бэнион предложил продать ему за 500 «кусков» свою долю в пивоварне Зибена: его-де запугали Дженна, он хочет отойти от дел и уехать в Колорадо. Что ж, вполне разумное решение. Но Торрио не знал, что на пивоварню Зибена готовится полицейский налёт под руководством лично Моргана Коллинза. Верный человек донёс об этом О’Бэниону, и тот исхитрился провернуть сделку утром того самого дня, на который был намечен этот рейд. А вечером: «Всем стоять! Полиция!» О’Бэниона, Торрио и множество «саутсайдеров» арестовали, только Дин легко отделался, потому что ему, в отличие от Лиса, ранее не предъявляли обвинений в бутлегерстве. Торрио пришлось вносить залог за себя и шестерых подельников, а О’Бэнион отказался возвращать полученные утром деньги.

Торрио и О’Бэнион выступали в одинаковой весовой категории. Банда Норд-Сайда контролировала семь полицейских частей и один район в центре города, между Мэдисон-стрит и рекой Чикаго, а также имела выходы на северные пригороды. Уроженец Иллинойса О’Бэнион принадлежал к ирландской общине. В детстве он сломал левую ногу в двух местах, которая с тех пор осталась чуть короче правой, и потому всю жизнь прихрамывал. Тем не менее уже в 17 лет его на девять месяцев поместили в исправительный дом за налёт на почтовое отделение. Потом он работал барменом и подвизался в банде Быка Рейзера, в которой состояли лучшие «медвежатники» на всём Среднем Западе. (Многие из них позже войдут в его собственную банду). Наконец, с принятием «сухого закона» он развернулся во всю мощь.

Не в пример Торрио, неуравновешенный О’Бэнион часто действовал спонтанно и нелогично. Его ближайший помощник и друг Хайми Вейсс (Генри Эрл Войцеховский), с которым они вместе состояли в банде Рейзера, был такой же вспыльчивый и опасный, хотя и куда более проницательный. Однажды он выстрелил в грудь своему брату Фреду, в другой раз пригрозил смертью кузену, во время ссоры сбившему его с ног ударом кулака. Вейсс был всего на год старше Аля Капоне. «Мозгом» же банды О’Бэниона был Винсент Друччи (Лодовико Д’Амброзио), ветеран Первой мировой, по прозвищу Махинатор, умевший создавать и поддерживать могущественные союзы. В начале своей криминальной карьеры его много раз арестовывали за повреждение общественных телефонных аппаратов для извлечения из них мелочи. Потом он был судим за кражи, угон автомобиля, ограбление банка... Однако грозный Джордж Багз Моран тоже начинал с мелочовки. (При рождении Джордж получил от родителей-французов имя Аделар Кюнен, но об этом вряд ли помнил даже он сам). В первый раз он попал в тюрьму за кражу телеги с лошадью, а в день выхода из неё попался при попытке ограбить салун в Блумингтоне: полиция застукала его держащим по бутылке виски в каждой руке. Потом — банда Рейзера, переход к О’Бэниону... Прозвище Багз (Жуки) Моран получил за свою непредсказуемость: у человека явно «тараканы в голове». Но самым чокнутым в банде О’Бэниона считался Бриллиантовый Джек — Луис Олтери (Лиланд Варейн). В преступную организацию эта банда отморозков превратилась благодаря Сэмюэлу Мортону, носившему кличку Нейлз (Гвозди), полученную в молодости, когда он выступал на ринге как Кид Нейлз — гвоздил противников кулаками, прославившись в еврейской общине Вест-Сайда. На войну он отправился добровольцем, во Франции трижды поднимался в атаку, в третий раз был ранен пулей в руку, осколком в ногу, чудом остался в живых, получил французский Военный крест за храбрость и был произведён в лейтенанты. Примкнув к банде О’Бэниона, он научил сумасшедших ирландцев управлять бутлегерской империей. Но его сгубило хобби — верховая езда: в мае 1923 года он погиб, упав под копыта своего коня.

Если бы Мортон был жив, он наверняка отговорил бы О’Бэниона от такой подставы для Торрио. Впрочем, Вейсс, Друччи и Моран тоже возражали, понимая, чем это грозит; но что толку? О’Бэнион возненавидел Торрио и хотел устроить ему пакость — чёрт с ним, с бизнесом. Кстати, это была уже не первая попытка такого рода.

В феврале 1924 года Джон Даффи, наёмный убийца из Филадельфии, находившийся в Чикаго, напился, поссорился со своей невестой Мэйбл Эксли и задушил её подушкой (или убил двумя выстрелами в голову — не столь важно). Утром, проспавшись, он увидел лежащий рядом труп, запаниковал и позвонил приятелю, прося одолжить ему машину и денег и помочь смыться из города. Вскоре ему перезвонил О’Бэнион и назначил встречу в клубе «Четыре двойки». Около восьми вечера О’Бэнион с ещё одним человеком подъехал к клубу на «студебекере» и забрал Даффи. Позже его труп с простреленной головой нашли в сугробе за городской чертой. Поскольку в последний раз Даффи видели в «Четырёх двойках», Алю Капоне пришлось объясняться с полицией. К счастью, нашлись свидетели, заметившие О’Бэниона; но достаточного количества улик против него собрать не удалось.

После рейда на пивоварню Зибена Торрио облегчил свой кошелёк на полмиллиона долларов, ему светила тюрьма за повторное нарушение закона. И потом, он попал в дурацкое положение. А кому это понравится? Лис сразу понял, кто скрысятничал. Убить гада! Братья Дженна не возражали. Однако глава Сицилийского союза Майк Мерло подал голос против, и этот «чёрный шар» перевесил «белые».

Почему Мерло так поступил? Боялся, что начнётся война всех против всех? Или просто из дружеских чувств к О’Бэниону, с которым они одно время соседствовали? Во всяком случае, О’Бэнион истолковал это заступничество как поощрение к дальнейшим боевым действиям. Он действительно уехал с женой Виолой в Колорадо, на ранчо Луиса Олтери, но в октябре вернулся в Чикаго, по дороге прихватив в Денвере целый арсенал, включавший три пистолета-пулемета системы Томпсона. С одним из «томми» Дин разъезжал поблизости от Вест-Сайда, высматривая братьев Дженна. Надолго ему терпения не хватило. 3 ноября он позвонил Анджело Дженне и потребовал вернуть деньги.

Незадолго до этого Аль Капоне, Фрэнк Нитги и Фрэнк Рио (в газетах его называли Скользкий Фрэнк за способность уходить от наказания) сидели в казино «Корабль», в котором у О’Бэниона тоже была доля, и подсчитывали прибыль за неделю. Оказалось, что Анджело Дженна сделал крупную ставку наличными, да ещё и со значительным индексом. Капоне посоветовал из соображений профессиональной этики индекс не учитывать. Но О’Бэнион позвонил Дженне и потребовал уплатить долг в течение недели. Тут он уже хватил через край. Одно к одному: 9 ноября Майк Мерло умер от рака. Теперь смертный приговор О’Бэниону некому было отменить.

Всё произошло на следующий же день. Чтобы не получилось осечки, из Нью-Йорка вызвали профессионала — Фрэнки Йеля. Предлог был железный: похороны Мерло. У О’Бэниона, как и у всех прочих главарей банд, для прикрытия имелся законный бизнес — цветочный магазин, которым управлял его партнёр Уильям Скофилд. Сам О’Бэнион обычно появлялся там только к вечеру, когда магазин превращался в штаб банды; однако в тот день ему позвонили и попросили приехать с утра: поступил заказ на несколько тысяч долларов. Такого человека хоронят...

Сначала произвели разведку: в магазин зашли Джеймс Дженна, Кармен Вакко и Пит Пиццо; убедились, что О’Бэнион на месте, а больше никого из его банды поблизости нет, купили цветов на несколько сотен баксов, сказали, что сейчас подъедут ребята и заберут остальное. Через несколько минут к магазину Скофилда подъехал синий «джуитт», из которого вышли Фрэнки Йель и два человека из банды Дженна — Джон Скализи и Альберто Ансельми по прозвищу Близнецы-мокрушники. Фрэнки пожал хозяину руку и стиснул её стальной хваткой; в это время Скализи и Ансельми выстрелили в него в упор: один — в грудь, другой — в горло. Контрольный выстрел был произведён уже в затылок, после того как О’Бэнион рухнул на пол. Потом все трое уехали. Неделю спустя чикагская полиция арестовала на вокзале Юнион-Стейшн Фрэнки Йеля и Сэма Поллачча, которые собирались вернуться в Нью-Йорк. На допросе Йель заявил, что у него алиби: в момент убийства О’Бэниона он обедал с друзьями. Пришлось его отпустить.

Похороны О’Бэниона тоже были многолюдными и ещё более пышными, чем у Мерло: на цветы потратили в общей сложности полсотни тысяч долларов, бронзовый гроб с серебряной отделкой, стоивший десять тысяч, несли восемь человек, включая Луиса Олтери, Винсента Друччи, Джорджа Морана и Макси Эйзена — друга покойного Сэмюэла Мортона, ещё одного еврея из Вест-Сайда. Католическая церковь отказала ему в погребении на освящённой земле, но один священник, знавший О’Бэниона с детства, прочитал молитву над гробом. Дина похоронили на кладбище «Гора Кармель» в Хилсайде, в четырёх кварталах к западу от его цветочного магазина.

Естественно, его смерть наделала в Чикаго много шуму. «Великодушный к ошибкам, но при этом жестокий. Лояльный к друзьям и ничего не прощающий врагам. Сильный среди слабых; внушающий ненависть и страх порочным. О’Бэнион редко тратил на себя огромные деньги, но постоянно рисковал ради них жизнью. Никогда не видели, чтобы О’Бэнион пил пиво или виски. Спиртное — товар, а не напиток» — такой «некролог» опубликовала «Чикаго трибюн» 11 ноября 1924 года. Говорили, что на счету О’Бэниона не меньше двадцати пяти убийств. При этом он отказался уволить охранника своих пивных грузов, про которого другие члены банды сказали, что он гомосексуалист. Дин ответил, что если им это не по душе, пусть ищут себе другую работу. Вот такая широта взглядов и приверженность к равноправию. (Кстати, Чикаго стал первым городом в США, где возникла организация по защите прав гомосексуалистов — Общество прав человека, и произошло это как раз в 1924 году. Общество издавало свой печатный орган — «Дружба и свобода», но под давлением полиции и политических кругов было вынуждено самораспуститься).

А бразды правления бандой «нордсайдеров» перешли к Хайми Вейссу, который пользовался уважением у преступного сообщества, потому что у него были «мозги, шик и отвага». Банду Капоне Вейсс презирал, поскольку та получала доход от проституции, он же этим бизнесом никогда не занимался. А презрение к опасности объяснялось тем, что Вейсс был смертельно болен раком и знал об этом. Но при всём своём бесстрашии Хайми не лез на рожон: сразу после похорон О’Бэниона он провёл встречу с кланом Дженна в одном из отелей в районе Луп, чтобы заключить мир.

На Рождество 1924 года, 25 декабря, «Чикаго трибюн» подвела своеобразные итоги года, напечатав диаграмму в виде часов «Стрелки смерти»: три стрелки — «Автомобили», «Самогон», «Оружие» — показывали на циферблате количество смертей по этим причинам в округе Кук за год. Больше всего людей погибло в автомобильных авариях — 675; оружие оборвало 343 жизни, самогон — 229. Вполне возможно, подсчёты следовало скорректировать, ведь множество аварий было спровоцировано пьяными водителями. А люди продолжали гибнуть не только от самогона, но и за него.

Джон Торрио уехал на модный курорт Хот-Спрингс, штат Арканзас, где водой из горячих источников лечили всё — от сифилиса до ревматизма, попутно развлекаясь в казино и ресторанах. Когда до него дошли слухи, что на него готовится покушение, он двинулся дальше — во Флориду, а оттуда на Кубу и на Багамы.

Покушение всё же состоялось — только на его заместителя. 12 января 1925 года Аль Капоне успел выйти из машины и войти в ресторан, где собирался пообедать, за секунду до того, как Вейсс и Моран, проезжая мимо, изрешетили пулями его автомобиль (самый распространённый приём бандитских «ликвидаций»). «В стрельбе вчера утром на углу 55-й и Стейт-стрит, — писала газета «Чикаго трибюн» 13 января, — полиция видит покушение на убийство Брауна, который уступает только Джону Торрио в алкогольной и игровой индустрии. Есть подозрения, что это покушение — месть за убийство Дина О’Бэниона. По автомобилю, которым управлял Бартон, было сделано тридцать выстрелов, но Браун в тот момент не находился в машине. Одна пуля пробила пальто Бартона, пиджак и нижнее бельё, просто оцарапав тело. Автомобиль принадлежал Ральфу Брауну, брату Аля, но считалось, что в машине находится стрелок по прозвищу “Лицо со шрамом”». Аль упал на пол в ресторане и только поэтому пять дней спустя смог отпраздновать свой 26-й день рождения.

«Папа Джонни» решил, что гроза пронеслась — «нордсайдеры» выпустили пар, — и неосмотрительно вернулся, тем более что у них с женой намечалось небольшое семейное торжество. 24 января, когда они с полными руками пакетов и коробок возвращались домой из похода по магазинам, из темноты выехал чёрный седан, оттуда выскочили Хайми Вейсс и Багз Моран и открыли стрельбу. Шофёр Торрио был ранен, сам Джон упал с пробитой пулями грудью, Анна лежала ничком, закрыв голову руками, и вопила. Моран встал над Торрио и собирался сделать контрольный выстрел в голову, но его револьвер 45-го калибра дал осечку (или кончились патроны). Движение на улице было довольно оживлённым, того и гляди заявятся копы или, ещё хуже, кто-нибудь из «саутсайдеров», поэтому «нордсайдеры» свалили, решив: «сдохнет и так». Но Торрио не сдох — его вовремя доставили в больницу, где он провёл целый месяц. Он не назвал полиции имена нападавших, хотя узнал их.

Капоне снова вызвали на допрос как свидетеля. На сей раз в протоколе проставили имя Альфонс Капони, адрес — Прери-авеню, 7244, род занятий — торговец антикварной мебелью. Название магазина не указано, но Аль назвал своего «партнёра»: Сол Ван Прааг — судя по всему, вымышленное имя, первое, какое пришло ему в голову. Потом он рассказал, что приехал в Чикаго пять лет назад из Бруклина, где занимался «разрезанием бумаги и кожи», а Торрио знает всего три года: они познакомились в Чикаго на бегах, потом снова встретились на боксе во время боя Бенни Леонарда, чемпиона мира в лёгком весе. Его стали расспрашивать о других гангстерах. Про братьев Костелло Аль сказал, что знает только Фрэнка — их представили друг другу в ресторане на Бродвее; про Джейка Гузика — что лично не знаком, но знает в лицо; про братьев Дженна, Майка Мерло, Хайми Вейсса, Винсента Друччи — что не слыхал про таких. Себя же он представил честным бизнесменом и отцом семейства, который по воскресеньям всегда обедает в семейном кругу, а по понедельникам, когда его магазин закрыт, навещает соседей и ходит за покупками. Про то, что в Торрио стреляли, он слышал краем уха. Это ведь случилось во вторник, так? В субботу? Вы уверены? Просто он шёл за билетами в театр на пьесу «Белый груз», заскочил по дороге в сигарную лавку Аля Блума, а там все только об этом и говорили. Тогда он позвонил в больницу и навестил Торрио в палате; он уже огурцом, поправляется. Говорили ли они по-итальянски? Да какое там! Еле дышит, бедняга. Сказал ли Торрио, кто были нападавшие? Нет, не сказал. Знает ли это сам Капоне? Нет, откуда? А если бы знал — сказал? «Я слишком дорожу своей жизнью, чтобы сказать, даже если бы знал».

На самом деле Аль Капоне целый месяц спал по ночам на кушетке, поставленной рядом с койкой Торрио, держа под рукой два заряженных револьвера, а у дверей палаты круглосуточно дежурили вооружённые люди. Когда Лиса выписали, то отвезли не домой, а прямиком в зал суда. Его приговорили к девяти месяцам тюрьмы за управление пивоварней. Этот «подарок» от покойного О’Бэниона оказался очень кстати: теперь Торрио охраняло государство, а Аль мог заняться текущими делами. Тюремный режим был не очень строгим: жена Торрио обставила его камеру с большим вкусом, чтобы было не стыдно принимать посетителей; он хорошо питался, а для разнообразия ходил в гости к шерифу.

Тем временем Роберт Сент-Джон напечатал в своей газете серию репортажей о тайных борделях в Сисеро (по некоторым данным, их насчитывалось целых 22) и прочих делишках Аля Капоне. 6 апреля писаку встретили в тёмном переулке четверо здоровых парней и как следует отмолотили. Журналист молчать не стал и пожаловался в полицию. На следующий же день его снова вызвали в участок, где был сам Капоне. Аль предложил ему денег в виде компенсации, Сент-Джон отказался. Тогда Капоне принёс ему извинения: «Я всегда говорил своим ребятам не трогать газетчиков, потому что они делают мне хорошую рекламу, когда пишут о моих заведениях». Вскоре после этого Капоне... купил «Сисеро трибюн», чтобы самому решать, какую «рекламу» там будут размещать. Сент-Джону не оставалось ничего другого, как уйти; он стал сотрудничать с Арчером в «Бёрвин трибюн», а два года спустя его переманили в Вермонт.

Если рассуждать, как Аль Капоне, то в тот же день, 7 апреля, «Чикаго трибюн» сделала ему замечательную рекламу, поместив на первой странице заметку: «...организация, занимавшаяся самогоном, проституцией и подкупами и, по данным полиции, ворочавшая миллионами долларов в год, супертрест, действующий с эффективностью обширной легальной корпорации, был разоблачён вчера, когда полиция провела рейд на контору по адресу Южная Мичиган-авеню, 2146... Выяснилось, что Джонни Торрио, Джон Паттон (бывший мэр Бёрнема), Аль Капоне, известный как Браун — “Лицо со шрамом”, и Джейк Кусик (Гузик. — Е. Г.) вместе с остальными членами этого широко известного преступного синдиката достигли небывалых высот в распространении самогона, пива и в управлении непотребными домами».

Полиция конфисковала бухгалтерские книги и прочие документы, в которые были занесены имена двух сотен богатых покупателей спиртного, владельцев отелей, глав профсоюзов, подкупленных полицейских и федеральных агентов, а также данные о каналах поставок спиртного из Нью-Йорка, Майами и Нового Орлеана, о работе четырёх пивоварен, расценки, принятые в разных борделях, и список всех салунов в Чикаго и пригородах, куда поставляли пиво и горячительное. Документы «содержались в большом порядке». Сам факт полицейского рейда вызвал удивление. Сержант Бирмингем признался: «Джонни Паттон предложил мне 5000 долларов, чтобы забыть о бухгалтерии». Арестовали восемь человек — в основном мелкую рыбёшку; «пока их вели в участок, один из их главарей, Аль Капоне, разыскивался в связи с избиением полицейского и редактора в Сисеро». На Мичиган-авеню штаб перебазировался после того, как был изгнан из клуба «Четыре двойки». На дверях конторы красовалась табличка: «Аль Браун, доктор медицины», и первая комната была обставлена, как приёмная врача. На полках под видом микстур стояли образцы продукции подпольного синдиката, и клиенты могли забрать их домой «для химического анализа». Кстати, самый крупный из изъятых чеков, на 15 тысяч долларов, был выписан большой аптекой из Норд-Сайда. Телефонный счёт за последний месяц составлял 287 долларов: переговоры с Майами, Нью-Йорком и Новым Орлеаном — удовольствие недешёвое. В карманах у арестованных (среди них оказались Джонни Паттон и Фрэнк Нитти) было от пятисот до 15 тысяч долларов. Надо полагать, этого хватило для залога...

В апреле же закончилось перемирие между Дженна и «нордсайдерами»: Вейсс узнал, что ребята с Тейлор-стрит что-то затевают против него вместе с Капоне, и объявил «дженнацид». Однажды патрульные полицейские увидели Вейсса и Морана, ходивших взад-вперёд по Тейлор-стрит — в логове врага. «Эй, чего это вы тут делаете? — окликнул их один из стражей порядка. — Жить надоело, что ли?» «Пусть только покажется кто-нибудь из макаронников, — ответил Багз. — У меня просто руки чешутся посшибать башки этим итальяшкам». Вскоре после этой светской беседы, 26 мая, Вейсс, Друччи, Моран и Джеймс Кларк (Альберт Качелек) убили Анджело Дженну, а потом Вейсс на пол года отправился в тюрьму за бутлегерство. Анджело возглавлял Сицилийский союз после смерти Майка Мерло; теперь этот пост занял Самуццо (Сальваторе) Аматуна — тоже из банды Дженна.

Аматуна был ровесником Аля Капоне, к двадцати пяти годам завёл несколько счетов в банках, имел доли в разных легальных предприятиях и собственный ресторан «Синяя птица» на Хальстед-стрит, изящно одевался, часто посещал оперу и сам пел приятным тенором, а также играл на скрипке и даже сочинял небольшие скрипичные пьесы. Понятно, что их сравнение — и соперничество — было неизбежно. К тому же Аль Капоне сам хотел контролировать Сицилийский союз — да что там, хотя бы пробраться в него. И вдруг столь солидная организация признаёт своим председателем заносчивого юнца! Досадно — не то слово.

Но Аль не был настолько прямолинейным, как «нордсайдеры», и умел действовать исподволь.

Прогулки по Тейлор-стрит закончились плохо. 13 июня Майк Дженна, Ансельми и Скализи подстерегли Морана и Друччи и выпустили по их машине несколько очередей (удалось только ранить Друччи), после чего помчались на большой скорости по Западной авеню. Их машину увидел полицейский патруль: Чарлз Уолш, Гарольд Ольсен, Майкл Конвей и Уильям Суини. Узнав Дженну, полицейские решили, что гангстеры едут за контрабандой, и пустились в погоню.

Поняв, что их преследуют копы, Майк велел Ансельми и Скализи взять с пола оружие: два дробовика и четыре обреза. Ему даже в голову не приходило, что это не бегство, а похищение — его пытаются вывезти из города, чтобы... тайно убить по приказу Аля Капоне. Машина неслась со скоростью больше 117 километров в час. Вдруг с боковой улицы выехал грузовик; водитель Дженны ударил по тормозам, машину развернуло, и она врезалась в фонарный столб. Полицейские тоже остановились: «Эй, в чём дело? К чему такая спешка, вы что, гонга не слышали?[19]» Ответом им стали выстрелы из дробовиков. Раненный в челюсть Ольсен упал; следующая пуля попала в грудь Уолшу; Суини и Конвей выстрелили в ответ; дробовик Майка Дженны заклинило. Водитель куда-то сбежал; Скализи и Ансельми свернули в переулок; запыхавшийся Дженна остановился и попытался выстрелить в гнавшегося за ним Суини — осечка. Суини же попал Дженне в ногу. Тот залез в открытое окно на первом этаже ближайшего дома; Суини за ним.

Из ноги Дженны хлестала кровь — была перебита артерия. Но он продолжал перестрелку с двумя полицейскими, пришедшими на подмогу Суини. Перед смертью Майк ещё успел ударить кулаком в лицо водителя «скорой помощи», собиравшегося отвезти его в госпиталь: «Получай, сволочь!»

Героический Суини сумел догнать и арестовать Скализи и Ансельми, запрыгнув вслед за ними в трамвай на ходу. Не полицейский, а супермен.

Оба арестованных предстали перед судом. Ансельми объяснялся в основном с помощью жестов и через переводчика — он совсем не говорил по-английски. Скализи, худо-бедно изъяснявшийся на ломаном английском языке, валил всё на покойного Дженну, выстрелившего первым. Прокурор требовал для них виселицы, но адвокаты, нанятые на «добровольные пожертвования», собранные членами банды «на районе», сумели убедить присяжных, что полицейские напали на подсудимых без предупреждения и те просто спасали свою жизнь: «Если полицейский стреляет в тебя, ты вправе защищаться». Их признали виновными в убийстве Чарлза Уолша, но сняли с них обвинение в убийстве Гарольда Ольсена и приговорили к четырнадцати годам тюрьмы.

Не прошло и месяца после гибели Майка, как Дженна потеряли третьего брата — Тони, которого застрелили Друччи и Джузеппе Нероне — бывший член банды Дженна, переметнувшийся к «нордсайдерам». Перед смертью Тони прошептал: «Кавальеро» (так называли «нордсайдеров»), но полиция не поняла, что это значит. Опасаясь за свою жизнь, Сэм Дженна согласился на полицейскую охрану (он умрёт от сердечного приступа 8 ноября 1931 года), Джим Дженна уехал из страны, Пит тоже отошёл от дел, а во главе банды встал Самуцци Аматуна.

Война продолжалась: два брата Винчи и один из их кузенов (все трое состояли в банде Дженна) были застрелены братьями Аннерино, ходившими под Капоне; «нордсайдеры» же заключили тайный союз с Джо Солтисом. Во всяком случае, в сентябре 1925 года Макэрлейн предпринял неудачную попытку застрелить Спайка О’Доннелла из автомата, привезённого в Чикаго О’Бэнионом.

Ральф Шелдон порвал с Солтисом, создал собственную банду, которая контролировала район к востоку от Хальстед-стрит, и заключил союз с Капоне. 3 октября бойцы Солтиса во главе с самим Макэрлейном изрешетили клуб на Саут-Хальстед-стрит, убив одного из членов «независимой» банды. Та отомстила: в ноябре Джо Солтис был ранен в плечо, а две недели спустя банда Шелдона ворвалась в салун Макэрлейна на Южной Хальстед-стрит, убив двух полицейских и одного посетителя. В отместку 2 декабря машину Шелдона расстреляли, а принадлежавший ему магазин сигар взорвали; 15 декабря соратник Шелдона Дэнни Стэнтон получил две пули, а неделю спустя Солтис и Макэрлейн убили Джои Брукса и полицейского Эдвина Харменинга, работавших на Шелдона... Эта война затянется на несколько лет. Полицию гангстеры в свои дела не вмешивали: когда в 1926 году бомба разнесла на куски новенький «линкольн» Шелдона, тот сказал следователям, что никаких врагов у него нет, а это, наверное, «соседские ребятишки балуются»[20].

С открытием «нового фронта» на старом затишье не наступило. Вечером 10 ноября Аматуна собрался в театр на «Аиду» вместе со своей невестой Розой Пикорара. Перед визитом в оперу он заглянул в парикмахерскую на углу Рузвельт-роуд и Хальстед-стрит, чтобы побриться и сделать маникюр. Владелец заведения лично обслуживал важного гостя и удивился, что тот без телохранителей. Как только он закрыл клиенту лицо подогретым полотенцем, в парикмахерскую ворвались Винсент Друччи и Джим Догерти. Аматуна среагировал на крик цирюльника: спрыгнул с кресла и попытался спрятаться за его спинкой; но нападавшие всадили ему в грудь две пули и скрылись. Раненого отвезли в больницу, и он попросил священника обвенчать его с Розой, однако умер до завершения обряда. Его смерть была воспринята со смешанными чувствами: с одной стороны, Аматуна был щедр к своим «подопечным», с другой — мог избить до полусмерти самогонщиков, не выполнивших план. Похороны были пышными, как принято у гангстеров, но родственники позже выкопали тело и увезли на Сицилию, чтобы оно покоилось в родной земле. Оставшиеся в живых Джим и Пит Дженна считали, что Аматуна сам виноват, раз заменил телохранителей-сицилийцев евреями, ведь ещё Майк Мерло говорил, что «евреи работают только на себя и в конце концов всегда снюхаются с ирландцами». Но в данном случае они оказались неправы. Возвращаясь с похорон Аматуны, один из его телохранителей, Цион, был тоже застрелен Друччи, а второго, Гольдштейна, пристрелили из обреза неделю спустя двое неизвестных. Как говорится, от судьбы не уйдёшь. А цирюльники перестали после бритья класть клиентам налицо горячее полотенце и отныне всегда сажали их лицом к входной двери, чтобы те видели, кто заходит, и могли вовремя среагировать.

Разгромив неудобных союзников руками их врагов и предателей, Аль Капоне стал хозяином на Тейлор-стрит и добился, чтобы во главе чикагского отделения Сицилийского союза встал его союзник Тони Ломбардо, который переименовал эту организацию в Италоамериканский национальный союз, открыв в него доступ не только сицилийцам, но и уроженцам других областей Италии.

Эта реформа вызвала недовольство, в том числе у партнёра Ломбардо по бизнесу Джо Айелло (они совместно владели предприятием по импорту сыра «Антонио Ломбардо и К°»; Айелло был президентом компании, а стартовый капитал в 100 тысяч долларов им ссудил Капоне). Пятеро братьев Айелло — Джо, Доминик, Антонио, Эндрю и Карло — сколотили себе небольшое состояние в Чикаго, продавая братьям Дженна сахар и другие ингредиенты для' изготовления самогона. Но Джо, купившему себе в северном пригороде Роджерс-Парк трехэтажный особняк с восточными коврами, дорогими картинами на стенах и новой современной мебелью, было мало денег — ему требовались власть, почёт и уважение. Братья Айелло уже видели себя преемниками братьев Дженна, а Джо считал, что должность председателя Сицилийского союза у него в кармане. Назначение Ломбардо привело его в ярость. Он порвал все личные и деловые связи с бывшим партнёром и сделался заклятым врагом Капоне.

При подведении итогов приобретение нового врага следует занести в графу «Убытки». Но в конце 1925 года Капоне казалось, что этот пассив не в состоянии перевесить актив: совокупный доход вверенной ему банды составил за год около 90 миллионов долларов. А тут и Торрио выпустили из тюрьмы в Уокигане. Аль встречал его у ворот и сопроводил обратно в Чикаго. Потом они вместе с жёнами съездили отдохнуть на Кубу, где Лис, решив, что слишком большая известность вредит здоровью, передал Капоне бразды правления, а сам удалился в округ Уэстчестер в штате Нью-Йорк. Оттуда он мог осуществлять руководство на расстоянии, предоставив Алю Капоне быть на виду — и на мушке.

Отель «Хоторн»

В 1925 году в Большом Чикаго убивали в среднем по одному-два человека в день, взорвалось не меньше сотни бомб. Конечно, не все эти убийства были делом рук гангстеров, но на их долю приходилось до двух третей. В отеле «Хоторн», который Аль Капоне превратил в свою штаб-квартиру, установили пуленепробиваемые ставни, в вестибюле дежурила вооружённая охрана. Все номера были разобраны членами банды, посторонние в отель заглядывали редко — разве что какой-нибудь несведущий приезжий вздумает подкрепиться в ресторане на первом этаже. Впрочем, он быстро смекал, что к чему. В Чикаго уже тогда проводились обзорные экскурсии по городу в автобусах с сиденьями на крыше, и «Замок Капоне», как его называли гиды, стал одной из достопримечательностей, включённых в туристический маршрут. При отеле был «Табачный магазин Хоторна», выполнявший роль букмекерской конторы и игорного дома «для своих», а также бар, который посещали только члены банды и где можно было снять проституток, работавших на втором этаже.

Известность позволяла держать на расстоянии случайных людей, но могла сослужить дурную службу, поскольку и полиция, и конкуренты знали, где можно найти Аля Капоне. Когда он ночевал дома, с женой, то часто просыпался среди ночи с криком: ему снились кошмары, и Мэй приходилось менять влажные от пота простыни. В снах он видел, как сидит в ресторане, входят люди с автоматами, тра-та-та-та — и он лежит в луже собственной крови, продырявленный, как решето. Бывало, что такая ситуация потом воспроизводилась наяву, но Алю удавалось избежать гибели. Мэй считала, что он обладает даром предвидения и эти сны — вещие, позволяющие остаться в живых. Однако один повторяющийся кошмар заставлял Капоне терзаться сильнее всего: из реки извлекают два тела — женщины и ребёнка, и он узнаёт Мэй и Сонни... По негласным законам криминального мира сводить счёты можно было только с мужчинами — семьи ни при чём; но когда имеешь дело с такими чокнутыми, как Вейсс или Багз Моран, разве можно быть в чём-то уверенным? Аль как-то признался Ральфу, что хочет «завязать»: денег у него уже достаточно, сколько можно так жить — в постоянном напряжении, в страхе за себя и своих близких? Но «завязать» было не так-то просто: нужно уйти с поля боя победителем, иначе покоя не обрести.

Где бы Аль ни находился, он ежедневно звонил домой: либо сразу после пробуждения (то есть около полудня, поскольку ночь проходила в тайных совещаниях или разнузданных попойках), либо в обед (для Терезы и Мэй это был ужин). Обычно трубку первой хватала Мафальда, затем передавала её матери, и лишь когда Тереза наговорится с сыном, наступала очередь Мэй. Аль всегда мог определить по их голосам, ругались они сегодня или ещё не успели, и как истинный дипломат разряжал обстановку, пошутив с матерью и ласково поговорив с женой. Сына он тоже любил до безумия, и Ральфи порой огорчался, сравнивая свои отношения с отцом с отношениями между дядей и кузеном. От Сонни скрывали, чем на самом деле занимается его отец; в школу он, в отличие от Ральфи, не ходил — учителей к нему приглашали на дом. Но это было связано не только со страхами Мэй, что сына похитят, но и со здоровьем мальчика, остававшимся слабым. В особенности его мучили ушные воспаления, причинявшие сильную боль. Мастоидит — отвратительная штука: бедный ребёнок страдал от жара, плакал и не спал по ночам; Мэй тоже не смыкала глаз, и Аль, конечно же, не мог оставаться безучастным: он мужчина, он должен «что-то сделать».

По рассказам, чикагские доктора отказались лечить сына Капоне: не могли гарантировать счастливого исхода операции (неудача грозила глухотой) и боялись последствий. Оставалось ехать в Нью-Йорк. Поручив дела Джейку Гузику и своему брату Ральфу, Аль с женой и сыном в сопровождении нескольких телохранителей сел в поезд.

В Нью-Йорк они прибыли во второй половине декабря 1925 года и отправились в Гарлем, на Сент-Николас-плейс, в кабинет доктора Ллойда, согласившегося провести операцию за тысячу долларов. Антибиотиков тогда не было, поэтому врачу предстояло сделать небольшой надрез барабанной перепонки и ввести туда трубку для отвода гноя из среднего уха. Эта трубка потом сама должна была выйти обратно, а надрез — зажить естественным путём. Операция завершилась благополучно: муки Сонни прекратились, хотя левым ухом он теперь слышал очень плохо.

Удачная операция стала неплохим подарком к Рождеству. Аль Капоне отпраздновал его с семьёй, а потом продолжил пировать с друзьями. Ранним утром 26 декабря Аль и Фрэнки Йель со своими телохранителями находились в бруклинском клубе «Адонис», как вдруг туда завалились «белоручники»: Дик Лонерган по прозвищу Деревянная Нога, возглавивший банду Дикого Билла Ловетта, хотя ему тогда ещё не исполнился 21 год, и пятеро его людей. Дик был младшим братом Анны Лонерган, вдовы Билла Ловетта; ему ещё в детстве отрезало трамваем левую ногу, зато он быстро выхватывал пистолет правой рукой. Его семь раз арестовывали по делам об убийстве, но ни один свидетель не смог его опознать.

Ирландцы были уже сильно пьяны. Окинув взглядом присутствующих, Лонерган отпустил несколько громких замечаний по поводу «макаронников», а когда в клуб зашли три девушки-ирландки вместе со своими ухажёрами-итальянцами, погнал их прочь, крича: «Возвращайтесь с белыми мужиками!»[21] Тут свет вдруг погас и раздались выстрелы. Посетители в панике бросились к выходу; раздались грохот опрокидываемых столов, звон разбитого стекла, женский визг... Прибывшая по вызову полиция обнаружила на улице бездыханное тело Аарона Хармса — лучшего друга Лонергана; кровавый след привёл внутрь, в танцзал, где возле механического пианино лежали сам Лонерган и наркоман Корнелиус Ферри по прозвищу Шприц: их убила явно не шальная пуля. Четвёртого, Джеймса Харта, нашли в нескольких кварталах от клуба: он, дважды раненный в ногу, полз по тротуару. Его отвезли в больницу, где он поправился, но на вопросы полиции отвечать отказался, сказав, что вообще не был в «Адонисе», а ранила его случайная пуля, выпущенная из проезжавшей мимо машины. Два остальных члена «Белой руки» словно воды в рот набрали. Тем не менее полиция арестовала семерых, включая Аля Капоне, но отпустила всех под залог от пяти до десяти тысяч долларов, и со временем дело было закрыто. (В Нью-Йорке Капоне не был знаменитостью, в газетах его имя упоминалось без комментариев). Анна Лонерган открыто заявила, что эта резня — дело рук «понаехавших»: американцы ирландских кровей ни за что не пошли бы на такое в светлый праздник Рождества Христова. Случайно это вышло или нет, но после смерти Лонергана «Белая рука» исчезла из Бруклина, и Фрэнки Йелю больше никто не мешал. Со стороны ирландцев, разумеется...

В общем, поездка удалась.

По возвращении тревожные симптомы обнаружились уже у Мэй. У неё и раньше бывали приступы мигрени, проблемы со зрением, но тогда это списывали на нервное переутомление из-за тревоги за сына и мужа. Теперь же она обратилась к доктору Дэвиду Оменсу, и тот обнаружил у неё сифилис. Врачу пришлось как следует припугнуть Мэй, чтобы заставить её пройти курс лечения в клинике Майо: а вдруг медперсонал проболтается и все узнают, что жена Капоне лечится от... ну, вы понимаете. Заразиться она могла только от одного человека. Значит, и Сонни так мучился от того, что подцепил заразу ещё до рождения — в утробе матери! Мэй сказала Алю о диагнозе, однако он отказался обследоваться и тем более лечиться. Тоже опасался огласки? Надеялся, что само пройдёт? Или просто было не до того?

К двадцати семи годам он оказался во главе преступного синдиката, общий доход которого составлял порядка 105 миллионов долларов в год; еженедельное жалованье получали около тысячи человек[22] — в общей сложности на это уходило тысяч триста (помимо взяток и «откатов»). Чтобы руководить сетью из сотен питейных заведений, игорных притонов и борделей, контролировать производство и поставки спиртного, следить одновременно за положением в верхах (поддерживая связи с политиками) и в низах (внедряя своих информаторов к конкурентам), не забывая уделять внимание своей семье, нужно было обладать недюжинными способностями. При этом Аль Капоне не плёл свою паутину где-то в тайном месте, куда к нему сходились бы все нити, а часто появлялся на публике, не отказываясь от общения с журналистами. Вот только ему не нравилось, когда его называли «Лицо со шрамом». Позируя фотографам (Аль это любил, потому что знал, что фотогеничен), он старался повернуться правой щекой или сесть так, чтобы шрам на левой щеке был незаметен; позже он даже использовал косметику для маскировки своей «особой приметы».

Чтобы все знали, кто теперь босс в Чикаго, Аль перенёс свою резиденцию из Сисеро в построенный в 1891 году отель «Метрополь» на пересечении Мичиган-авеню и 23-й улицы, в то время игравший роль торгово-развлекательного центра. Даже Капоне было не по средствам снять семиэтажное здание целиком: счет за день пребывания в пятикомнатных апартаментах на четвёртом этаже (комната в круглой башенке с панорамным видом на город использовалась как офис) и двух «гостевых» номерах, на пятом и шестом этаже, где телохранители по очереди отдыхали после смены, достигал 1500 долларов, а то и больше, если в него включали выпивку и возмещение ущерба, нанесённого пьяными гангстерами. Аль велел также оборудовать «качалку» и посылал туда своих людей, хотя сам в неё не заглядывал. При нём постоянно находились восемь телохранителей: одни садились вместе с ним в бронированную машину, другие ехали в двух автомобилях — впереди и сзади. Среди «бойцов» Капоне встречались очень колоритные личности, например Луис Кампанья по прозвищу Маленький Нью-Йорк. Он действительно был небольшого роста (1 метр 62 сантиметра) и провёл юность в Нью-Йорке, где выступал в качестве циркового акробата; в Чикаго приехал ещё до «сухого закона» и стал грабителем. Когда в 1925 году его выпустили из тюрьмы, он примкнул к Капоне. А кличка Сэмюэла Макферсона из Алабамы была Сумка для гольфа: именно в этом предмете спортинвентаря он предпочитал держать дробовики и автоматы...

У отеля «Метрополь» было ещё одно важное преимущество — система подземных туннелей, соединявших его с другими зданиями на той же улице и в близлежащих кварталах, чтобы облегчить снабжение, особенно в зимнее время, разного рода товарами первой необходимости, от угля до продуктов. Эти туннели теперь могли использовать гангстеры, чтобы скрыться.

Из-за того, что Аль Капоне нарочито привлекал к себе внимание, некоторые даже предполагали, что он — ширма, а руководят бандой совсем другие люди. Однако, «светясь» в ресторанах и казино, где он раздавал щедрые чаевые, на ипподромах и в боксёрских клубах (он был азартным игроком и просаживал большие суммы), Аль создавал светлый, положительный образ, который должен был уравновесить мрачную репутацию нарушителя законов — и юридических, и нравственных. Он мог заявиться со своими телохранителями в школу, где учились Мэтти и Мафальда, и каждый нёс в руках по большой корзине со сластями для детей. Неудивительно, что шикарный, обаятельный, бесстрашный Аль был кумиром молодёжи. Все знали, из каких низов он поднялся. Он преступает закон? Так закон этот дурацкий! Аль пьёт и веселится сам и даёт возможность пить и веселиться другим, в том числе позволяя заработать. И потом, он добрый и не прижимистый. О нём уже тогда ходили истории, со временем превращавшиеся в легенды и напоминавшие святочные рассказы. Например, о том, как в ресторан, где холодной зимней ночью Аль Капоне пировал с друзьями, зашёл продрогший, промокший под дождём мальчишка-газетчик с большой пачкой нераспроданных вечерних газет и стал предлагать их посетителям. Газета стоила два цента, мальчишкам обычно давали пять. Аль купил всю пачку, дав мальчугану сотенную купюру, велел ему идти домой, отдать деньги матери и пообещать, что со следующего дня он будет ходить в школу, а не ошиваться на улице. Подобные истории в различных вариантах повторяются слишком часто, чтобы не признать: наверняка хотя бы часть из них произошла на самом деле.

Пока Аль Капоне неоскудевающей рукой помогал сирым и убогим, Фил Пьяцца из Чикаго-Хайтс вышел за рамки дозволенного воровским законом: драл деньги с мелких банд за покровительство, а между тем они постоянно подвергались «наездам» со стороны властей. Двуличная свинья! Обиженные, в числе которых были Доминик Роберто и Джимми Эмери, пошли за справедливостью к Алю Капоне и стали работать на него.

Жадность погубит не только Пьяццу. Орацио Тропеа из банды Дженна собирал деньги на адвокатов и прочие судебные издержки для Скализи и Ансельми. Суд — дело долгое: слушания, перерывы, вердикт, приговор, апелляция, снова слушания... Это не мафиозные разборки, когда приговор обжалованию не подлежит и немедленно приводится в исполнение. Сбор «пожертвований» от богатых италоамериканцев происходил в довольно жёсткой манере, из-за чего Тропеа получил кличку Бич. Когда он во второй раз заявился к Генри Спинголе, шурину покойного Анджело Дженны, тот не пожелал раскошеливаться на крупную сумму. В январе 1926 года Спингола был убит — после партии в карты с Тропеа в ресторане на Хальстед-стрит. Никто не сомневался, что убийц навёл именно Бич. Мафиозная общественность взволновалась. А тут ещё вскрылись совсем уж возмутительные вещи: часть собранных денег Тропеа оставлял себе (его собирались депортировать из США, и он хотел откупиться), а ещё он поддерживал тайную связь с «кавальеро».

Тропеа, у которого уже были две жены, поселился в отеле «Конгресс» под именем О. Трейерс вместе с новой зазнобой Беатрис Гульд. Желающих убить его теперь было слишком много: Дженна, Спингола, семья брошенной им Хелен Браун из Буффало, родственники его первой жены на Сицилии, семья Беатрис Гульд из Чикаго, а также бизнесмены, которые думали, что дают деньги на «святое дело — товарища из тюрьмы выручать», а на самом деле, как выяснилось, обеспечивали безбедную жизнь самому Бичу. Вечером 15 февраля Тропеа вышел из трамвая на углу Южной Хальстед-стрит и Западной Тейлор-стрит. Когда он переходил улицу, перед ним резко затормозил автомобиль. Тропеа обругал водителя; тут из окна машины высунулся человек с пистолетом и уложил его выстрелом в голову практически в упор. Никаких пышных похорон не устраивали. На кладбище пришли только Беатрис Гульд (в норковой шубе, подаренной Тропеа) и её брат Дональд. Как писала «Чикаго трибюн», «проявление сочувствия или верности наложило бы печать смерти — так говорили между собой».

При осмотре трупа Бича полиция обнаружила 975 долларов наличными, большой перстень с бриллиантом и телефонную книжку. Последняя находка, разумеется, была самой интересной. Публикация фрагментов из неё в «Чикаго трибюн» вызвала настоящий переполох. Там были имена Катерины Амара, жены Джо Айелло, и Тони Ломбардо (тот был рассержен, что пресса связала его с Тропеа: он всего-навсего продал ему ресторан), а также Сэма Ловулло из мафии Буффало, Джеймса Палезе из Детройта (его кузен Нино Сакко поставлял проституток из штата в штат), Сэма Поллачча из Бруклина, с которым Фрэнки Йель в 1924 году наведался в Чикаго, и Джузеппе Сирагузы — мафиозного босса из Западной Пенсильвании. Для властей это был сигнал, что мафия превращается в общенациональную организацию. Мафиози тоже сделали выводы...

Между прочим, Тропеа был не единственным сборщиком средств в фонд судебной защиты, а Спингола — не единственной жертвой. Погибли, например, братья Моричи. Но запугать удавалось не всех. Когда в Вест-Сайде трое суровых парней заявились к некоему итальянскому бизнесмену, тот нашёл себе защитника — 23-летнего боксёра Винченцо Джибальди, выступавшего на ринге под именем Джек Макгёрн (ставки на ирландцев были выше).

Он родился на Сицилии, четырёхлетним приехал в Америку, рос в трущобах Бруклина, в четырнадцать переехал в Чикаго и вышел на ринг. Несмотря на небольшой рост, он был хорошо сложён и довольно привлекателен внешне, умел одеваться с шиком и танцевать, девушки были от него без ума. После смерти отца мать Джека вышла замуж за бакалейщика Анджело Де Мори, гнавшего самогон для братьев Дженна; в 1923 году его убили — как говорили, вымогатели из «Чёрной руки». И вот теперь Джек услышал, что трое парней, донимающих его соотечественника, — убийцы его отчима. Для сицилийца вендетта — дело чести. В феврале 1926 года Макгёрн с помощью своего подручного Джонни Армандо всего за неделю убил всех троих. Стрелял он не хуже, чем работал кулаками. Капоне, знавший его по выступлениям на ринге, был впечатлён.

Опасаясь мести банды Дженна (вернее, её остатков), Джек сначала примкнул к «вестсайдерам» и одно время был шофёром (а значит, и телохранителем) Хайми Вейсса, но уже в апреле перешёл в банду Капоне, где применение его талантам нашлось очень скоро.

Из банды Вэлли, состоявшей в союзе с Капоне, в начале 1920-х годов выделилась ещё одна банда ирландцев, возглавляемая братьями О’Доннеллами (чтобы не путать с О’Доннеллами из Саут-Сайда, их называли О’Доннеллами из Вест-Сайда). Главарём был Уильям О’Доннелл, прошедший всю войну. Он получил прозвище Клондайк, потому что привёз большой груз спиртного из Канады. Ему помогали братья — Бернард (Барни) и Майлз, который владел клубом «Пони Инн» на Рузвельт-роуд в своём родном Сисеро. О’Доннеллы поставляли горячительное в округа Остин и Филмор, держали салуны на Медисон-стрит к западу от Гарлем-авеню, обслуживали соседние городки Оук-Парк, Ривер-Форест, Мэйвуд, Бёрвин и Риверсайд, а также северную часть Сисеро. Ирландцы вторглись на территорию итальянцев и должны были получить по рогам. 27 апреля 1926 года пять машин на малой скорости проследовали мимо «Пони Инн», их пассажиры выпустили по несколько автоматных очередей в чёрный седан, в котором находились члены банды О’Доннеллов. Среди стрелявших были Макгёрн и Аль Капоне, паливший из автомата с радостью мальчишки, которому дали опробовать новую игрушку.

Гангстер может убить человека за такое же время, какое нужно, чтобы на него посмотреть, гласила пословица тех лет. «И даже быстрее», — мрачно заметил комиссар полиции Джон Стидж, когда эта фраза прозвучала в его присутствии. А посмотреть повнимательнее, прежде чем нажимать на гашетку, иногда не мешало. Убитых было трое: Джим Догерти, Рыжий Даффи и... помощник прокурора штата Уильям Максвиггин — друг детства некоторых гангстеров, ходивших под О’Доннеллами.

Это обстоятельство сильно осложнило ситуацию. «Саутсайдеров» нельзя было обвинить в намеренном убийстве представителя закона: что этот представитель делал в компании бандитов? Но и спустить дело на тормозах тоже было нельзя. Прессе, как всегда, всё было ясно: Максвиггина убил Капоне, которого тот грозился арестовать за нераскрытое убийство Джо Регтайма. Полиция вломилась в квартиру Ральфа Капоне и обнаружила там тайник с оружием, которое, однако, не имело никакого отношения ни к убийству Максвиггина, ни к Алю Капоне. Тогда она нагрянула на Прери-авеню. Тереза закатила истерику, Мэй отказывалась отвечать на вопросы, двадцатилетний Джон надерзил стражам порядка, за что был арестован, но вскоре отпущен. Аля Капоне нигде не было. Полиция искала его три месяца, но так и не смогла найти.

«Капоневилл»

Аль скрывался не от полиции. Ну что полиция? Арестуют, допросят, отпустят. Пусть даже посадят ненадолго, вон Торрио сидел — и ничего. Большой срок не дадут, даже Скализи и Ансельми 14 лет сократили до нескольких месяцев. Правда, жизнь в тюрьме Джолиета мёдом не показалась: их часто избивали, а Скализи однажды чуть не отравили (ему показалось, что у еды странный привкус, и он сообщил об этом охране; в отправленных на химический анализ спагетти и бобах обнаружили цианид в количестве, достаточном для убийства двух человек). Но это — рядовые бойцы, не мафиозные боссы.

Предоставив ведение уличной войны Ральфу, Аль целую неделю провёл в доме Доминика Роберто в Чикаго-Хайтс. Он доверял Роберто и даже подарил ему бриллиантовую ременную пряжку — своего рода знак избранности. (Роберто, в свою очередь, подарил ему куда более нужную вещь — кресло с пуленепробиваемой спинкой выше головы). К тому же Алю нравилась жена Доминика — хорошенькая Рей Раккер из Кентукки, начинавшая певичкой в клубе Большого Джима Колозимо. Разумеется, никаких интимных отношений между ними быть не могло: жена друга — это святое. «Он, — признавала Рэй, — всегда вёл себя как настоящий джентльмен» (даже если напивался в стельку). Просто Алю было приятно на неё смотреть, когда она подавала на стол, и перебрасываться с ней ничего не значащими шутками. «Гангстеры ничего не рассказывают своим жёнам, — вспоминала потом бывшая миссис Роберто[23]. — Ничего! Жена — для детской, кухни и постели. Вот любовницы знали, что происходит». Тут она немного лукавит: надо было быть полной дурой, чтобы ничего не понимать. Откуда эти безумные деньги, которыми сорит твой муж? Велма Фезант, жена Ральфа, как-то сказала Лорейн, новой жене Альберта, которую в семье звали Ларри: «Лучше потратить их деньги первой — всё равно они их промотают!» Да и пресса обильно снабжала информацией своих читателей, не скрывая имён (от Сонни газеты прятали, чтобы он случайно не увидел броский заголовок со своей фамилией). Кроме того, Мэй выуживала важные сведения из обрывков разговоров, в том числе между телохранителями мужа. Аль же старался бывать дома как можно реже, чтобы его семья не разделила участь Анны Лонерган, дважды раненной во время покушений на её мужей — сначала Билла Ловетта, а потом Мэтти Мартина.

Выждав неделю, Аль отважился под покровом ночи поехать к Рафаэле Капоне.

После того как лавка на Лафлин-стрит неожиданно сгорела вместе с домом и всем имуществом, Клотильда настояла на переезде из Чикаго. Они отправились на запад, в маленький городок Фрипорт, прозванный «Крендель-Сити» из-за пекарни Биллербека, где эти крендели пекли в большом количестве: подавляющее большинство населения составляли потомки немецких эмигрантов. До Чикаго оттуда было 170 километров, до границы с Висконсином — 20. Семья поселилась в доме с шестью спальнями и несколькими ванными комнатами; Рафаэле по-прежнему называл своей профессией импорт товаров из Европы, но лавки при доме больше не было. Старшая дочь Филумена бросила школу и поступила работать в какую-то контору; мальчики тоже подрабатывали разносчиками в бакалейных лавках, но, конечно же, этих заработков не хватило бы на безбедную жизнь.

Однако семья ни в чём не нуждалась — благодаря Алю. Он приезжал без предупреждения, привозил кучи сластей (если он не раздавал их сразу, Клотильда их прятала) и давал детям «доллар на мороженое» (малыши Фанни и Джим только несколько лет спустя поняли, что это была целая сотня долларов). Аль, единственный из всей семьи, поддерживал связь с дальними родственниками и испытывал к Рафаэле какое-то особое чувство. Возможно, он, рано оставшийся без отца, а потом и без наставника Торрио, нуждался в общении с человеком старше себя, которого глубоко уважал. Рафаэле не дрожал перед Алем и мог себе позволить отчитать его, когда тот был неправ или вёл себя по-свински. Это отрезвляло и внушало Алю вместо гнева чувство благодарности. После приветствий и ритуального угощения детей отправляли спать, и они из своих комнат слушали, как телохранители Аля топают по лестнице, перенося что-то из столовой в бельевой шкаф и обратно.

Рафаэле и в особенности Клотильда понимали, что пятна крови с одежд не выводятся. Нельзя остаться чистенькими, поддерживая отношения с гангстерами: это не та грязь, которая засохнет и отвалится, не оставив следа. Но жизнь — сложная штука. Однажды Табби, уже подросток, не вернулся вечером домой — его похитили. Подозрения пали на «Чёрную руку», которая в своё время уже шантажировала Рафаэле. После недели бесплодных поисков он решился прибегнуть к последнему средству — обратился за помощью к Алю. На следующий же день Табби был дома. Аль подъехал чуть позже — убедиться, что всё в порядке, — и велел родственникам не задавать ему вопросов. Они и не задавали. Омерта[24] — итальянцам это знакомо. Главное, Табби жив и здоров. Где он был, кто его похитил — даже если он и рассказал об этом родным, мы этого никогда не узнаем, потому что дальше их ушей его рассказы не ушли. После этого случая отказать в просьбе Алю Капоне было уже невозможно, хотя дружба с ним не только обеспечивала его покровительство, но и увеличивала риск, которому подвергалась вся семья...

В тот майский день Аль вопреки обыкновению предупредил о своём приезде. Когда к дому подъехал большой чёрный седан, Рафаэле сидел в гостиной с тяжёлой палкой в руке и ждал. Вошёл телохранитель Аля, за ним он сам и сзади ещё двое. Не ответив на приветствие, Рафаэле встал и ударил Аля палкой по плечу. Телохранители рванулись к нему, но Аль остановил их жестом. Он опустил голову и молча принял несколько ударов, а потом оба сели. Какое-то время помолчали — и стали обсуждать дело, которое привело Аля сюда. (По всей видимости, он хотел просмотреть «настоящие» бухгалтерские книги, хранившиеся у Рафаэле). Чем было вызвано такое поведение Рафаэле, неизвестно. Но, судя по реакции Аля, он признавал, что в чём-то виноват перед ним. Однако, если это было побуждение остановиться, эффекта оно не возымело. Да и поздно было тормозить. Разогнавшийся паровоз мчался под гору.

В мае в городке Стикни прошли местные выборы. Все избранные кандидаты были из списка Капоне, которому позже предъявили обвинение в мошенничестве, но дело закрыли. В соседнем городишке Форест-Вью, в девяти милях на юго-запад от Луп, 47 из 55 зарегистрированных избирателей проживали в двух борделях — «Острог» и «Кленовая вилла», оформленных как легальные предприятия бизнесменов Ральфа и Аля Капоне. Этот посёлок изначально строился для ветеранов Первой мировой, а название (Лесной вид) получил благодаря близлежащему заповеднику. Ральф довольно грубо захватил там власть, жестоко избив основателя посёлка, юриста Джозефа Нозека (неосторожно заявившего, что не знает, кто такой Капоне), и других членов руководства, так что они были вынуждены убраться. Теперь вся экономика Форест-Вью строилась на борделях, букмекерских конторах и пивоварнях; в прессе его уже окрестили «Капоневиллом».

Понятно, что там Аля знала каждая собака, поэтому он уехал в Лансинг — столицу штата Мичиган, но по сравнению с Чикаго — захолустье: всего-то около семидесяти тысяч жителей. Зато Капоне мог спокойно гулять по его улицам, не опасаясь, что его кто-нибудь узнает и примет меры. Но в крошечном Бентон-Харборе, тоже в Мичигане, куда Аль иногда выбирался к своему приятелю Тони Ломбардо, председателю Италоамериканского союза, большой дом круглосуточно охраняли вооружённые люди.

В Лансинге Аля Капоне приютил бывший член его банды, который пожелал выйти из игры и получил на это разрешение. Такое крайне редко, но всё же случалось. Например, шофёр и телохранитель О’Бэниона Джером Макмагон «завязал» по просьбе своей невесты и был отпущен с миром. Даже видным гангстерам удавалось соскочить с этого крючка; например, Макси Эйзен вскоре после похорон О’Бэниона покинул банду, благодаря которой сколотил себе неплохое состояние, и уехал подальше. Главарь банды Вэлли Фрэнки Лейк поступил так же, бросив товарищей. В банде Торрио—Капоне такое было немыслимо, но Макмагона, мелкую сошку, занятого лишь на погрузке-разгрузке ящиков со спиртным и в редких случаях повышаемого до водителя грузовика (и то для перевозок на небольшие расстояния), милостиво отпустили. В благодарность этот человек, перебравшийся из Чикаго в Лансинг, занявшийся там мелкой торговлей и обзаведшийся семьёй, при случае передал своему боссу: если тому когда-нибудь понадобятся его услуги (разумеется, мирного характера) — милости просим. И вот они понадобились. Пока чикагская полиция активно разыскивала Аля Капоне, а все газеты в Америке (и даже некоторые зарубежные издания) печатали его портреты, он ходил по Лансингу у всех на виду.