Аль Капоне: Порядок вне закона

«...Я только что вернулся из церкви. Отец Кларк пригласил сюда другого священника, недавно приехавшего из Италии, и он прочитал нам хорошую проповедь, всё больше об Италии и Германии[70]. Пока же, сердечко моё, не беспокойся, пожалуйста, обо мне, потому что мне становится лучше с каждым днём. Мне делают два укола в неделю, и мне совсем не больно. Я упражняюсь в прогулочном дворике пять дней в неделю и ещё в субботу и воскресенье. Снова занялся музыкой, читаю много ежемесячных и еженедельных журналов, принимаю каждый день горячую ванну[71], кормят хорошо три раза в день. Надеюсь снова увидеть тебя и Сонни, прежде чем уеду отсюда 18 января. У меня много песен, которые я написал, чтобы он пел их тебе, и я сыграю их на пианино или мандоле. Свяжись с моим дорогим братом Ральфом, пусть как-нибудь найдёт эти 37 тысяч долларов штрафа и издержек, которые мне нужно тут уплатить, и тогда я смогу уехать в тюрьму округа Кук. Мне надо будет уплатить там ещё один штраф в десять тысяч долларов. Но когда я попаду туда, я смогу видеть тебя и всех наших дорогих родных каждую неделю, и с этим приговором будет покончено. Никогда больше я не сделаю ничего такого, что разлучило бы меня с тобой...»

Вопрос о деньгах оказался болезненным. Капоне, для которого самой мелкой купюрой была сотенная, все сбережения хранил в наличных, распределив их по разным заначкам, о которых знал только он. Во время его длительного отсутствия его семья начала испытывать материальные затруднения, и сумма штрафа — 37 617 долларов 51 цент — теперь казалась неподъёмной.

Властям не удалось отыскать имущество, которое можно было бы использовать как залог (лишнее доказательство того, что обвинение шито белыми нитками). Дом на Прери-авеню был оформлен на имя Терезы, дом на Палм-Айленде — на Мэй. Когда в 1936 году Мэй прислали бумагу, что в случае неуплаты штрафа её дом будет конфискован, Майкл Ахерн посоветовал ей не обращать на это внимания — и совершенно зря. 22 декабря 1938 года в «Майами ньюс» вышла статейка под заголовком «Капоне банкрот, усадьба в Майами — его единственное имущество», в которой говорилось: «Судебные издержки, гонорары адвокатам и крупные долги по подоходному налогу вобрали в себя все наличные средства Капоне и заставили его заложить на кабальных условиях единственную недвижимость, которой он владеет». Это сменивший Ахерна Тейтельбаум сумел заложить дом за 35 тысяч долларов (насчёт «кабальных условий» — обычное газетное преувеличение).

Пресса поносила Тейтельбаума, называя его адвокатом гангстеров; но в чём ему нельзя было отказать, так это в уме и добросовестности. Младший брат Капоне Мими (теперь официально носивший имя Джон Мартин) выдал Тейтельбауму чек на эту сумму и ещё 2962 доллара 29 центов наличными; этими деньгами адвокат полностью покрыл долг по штрафу, к которому добавили еще 74,78 доллара «комиссии». Чек поступил в Алькатрас только 4 января 1939 года, и лишь тогда Мэй смогла вздохнуть с облегчением: с государством расплатились сполна, дом сохранили[72]. И после этого Ахерн и Финк ещё имели наглость обратиться к Ральфу за своим гонораром! Не будем приводить точный адрес, по которому он их послал.

Тогда же, в начале января, Капоне получили тревожное письмо от преподобного Кларка: «Они разрушают Аля. Пичкают его лекарствами в лазарете, и он потерял память. Не мог вспомнить даже моё имя». Мэй схватилась за голову, но ничего поделать было нельзя: бетонную стену узилища головой не прошибёшь.

В конце 1938 года тюремные власти решили, что последний год Капоне проведёт не в тюрьме округа Кук, а в какой-нибудь федеральной тюрьме на Западном побережье, где и медицинское обслуживание лучше, и надзор строже.

В ночь на 6 января 1939 года Капоне разбудили, подняли с больничной койки, одели и приковали наручниками и ножными цепями к двум охранникам, справа и слева от него. Было темно, хоть глаз выколи. Звеня цепями, троица продвигалась мелкими шажками к причалу в окружении других охранников, вооружённых автоматами. (Ходили слухи, что во время перевода в другую тюрьму Капоне могут похитить. Кто? Зачем? Неважно. Но принять меры необходимо). Высадившись на материк, прибыли на железнодорожный вокзал Окленда; ночной поезд двинулся на юг. Утром, в обстановке строжайшей секретности, вышли из вагона на станции Глендейл к северу от Лос-Анджелеса и сели в чёрные автомобили, которые доставили их в тюрьму на острове Терминал. Там заключённый AZ-85 стал TI-397.

Терминал и Балтимор

Тюрьма на южной оконечности острова Терминал, рядом с базой Береговой охраны, открылась совсем недавно — 1 июня 1938 года. На её сооружение потратили два миллиона долларов. Туда сразу поместили 610 мужчин и 40 женщин. Вокруг центрального корпуса, имеющего форму четырёхугольника, стояли три блока камер. Забегая вперёд скажем, что судьба этой тюрьмы развивалась зеркально судьбе Алькатраса: в 1942 году её передадут Военно-морскому флоту и со временем превратят в штрафные казармы для моряков, осуждённых военным судом. Но в 1950-е годы тюремные корпуса передадут штату Калифорния под госпиталь и психиатрическую больницу.

Главным врачом тюрьмы на острове Терминал назначили Джорджа Хесса, который хорошо знал Аля Капоне, поэтому номер 397 не подвергался обычным процедурам медосмотра, как все новенькие, а был сразу доставлен в лазарет.

Ровно через неделю после того, как Капоне покинул Алькатрас, сделать это попытались ещё четыре человека — но, естественно, без распоряжения властей. Ровесник «Снорки», «решительный и безжалостный» (по выражению одного из его товарищей) Артур Баркер по кличке Док, приговорённый к пожизненному заключению и прибывший в Алькатрас в 1936 году, довольно скоро угодил в блок для буйных заключённых вместе с Дейлом Стэмпхиллом, Генри Янгом и Руфусом Маккейном. Они сговорились бежать, подпилили решётки в своих камерах и в ночь на 13 января 1939 года перелезли через стену тюрьмы под прикрытием густого тумана. На берегу они разделились: Баркер и Стэмпхилл попытались добраться вплавь до Сан-Франциско, но прилив принёс их назад. Тогда они принялись наскоро строить плот из обломков дерева, порвав рубашки на полосы, которые использовали как верёвки. В это время туман рассеялся, и их увидели с дозорной вышки. Команду «руки вверх!» беглецы проигнорировали, хотя, возможно, и не расслышали, как впоследствии утверждал Стэмпхилл. Часовой открыл огонь, метя в ноги. Одновременно другой выстрел грянул с патрульного катера; Баркер был ранен в голову. Всех четверых поймали, троих отвели в карцер, Баркера же отправили в операционную. Когда врачи хотели сделать ему переливание крови, он вырвал трубку, вставленную в вену, и умер. А Капоне хотел жить.

На Терминале его лечили так же, как в Алькатрасе, только теперь ещё и нарочно заразили малярией: считалось, что высокая температура погубит бактерии — возбудители сифилиса. Ничего не помогло: болезнь уже давно перешла в третичную фазу и приняла форму нейросифилиса. На этой стадии ухудшение памяти и внимания достигает степени деменции, руки дрожат, язык заплетается, а раздражительность переходит в депрессию и галлюцинации. У Аля все симптомы были налицо: периоды ясного рассудка чередовались с бредом. Репортёры, которым посчастливилось пообщаться с разговорчивыми охранниками, с радостью сообщали читателям, что у Капоне «крыша едет, он за ней», и подтверждали это красочными описаниями его поведения. Люди со стороны, приезжавшие в тюрьму по служебной надобности, рассказывали, как Аль Капоне встретил Христа. В это же самое время тайные агенты, присланные из Чикаго, чтобы выяснить, насколько оправданным было решение не возвращать Капоне в тюрьму округа Кук, рапортовали, что он совершенно здоров. Каждый видит ситуацию с той стороны, которая выгодна ему. Кстати, Мэй, приехавшая на свидание к мужу, потом уверяла родных и друзей, что Аль чувствует себя прекрасно. На самом деле она просто не хотела говорить правду, чтобы они не пали духом. Аль, конечно же, сильно изменился, и она не могла этого не заметить, но свято верила, что это всё от воздействия тюремных стен; стоит ему вернуться домой, к родным пенатам — и болезнь отступит. Сонни она тоже решила пока ничего не рассказывать: пусть спокойно учится.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Известную фразу Льва Толстого всё же трудно принять за аксиому. Счастлива или несчастлива была семья Капоне? С одной стороны — разлука, тюрьма, травля в прессе; с другой — любовь, поддержка и взаимное доверие. А вот Паркер Хендерсон-младший, которому то ли повезло, то ли нет, что он не стал полноценным членом банды «Лица со шрамом», 19 мая 1939 года предстал перед судом... в ходе бракоразводного процесса. Причём это он обвинял свою жену в домашнем насилии. По его утверждению, вскоре после свадьбы он оказался в больнице, и вообще его жена была «раздражительной, использовала грубые слова при разговоре с ним и делала пренебрежительные замечания о его семье». Как бы плохо тебе ни приходилось, всегда найдётся кто-то, кто тебе позавидует.

Никто не позавидовал бы только Эдди О’Харе. Хотя Капоне сидел в тюрьме, а сам он завладел его «Убежищем», Эдди не мог чувствовать себя в безопасности: гангстеры предательства не прощают. Не случайно, покидая свою контору в Сисеро в среду 8 ноября, он захватил с собой автоматический пистолет 32-го калибра, как следует вычистив и смазав его. Он сидел за рулём своего новенького купе «линкольн-зефир» чёрного цвета. На углу Огден-авеню и Рокуэлл-стрит с ним поравнялся другой чёрный автомобиль, и двое открыли огонь из дробовиков, стрелявших жаканами (тяжёлыми самодельными пулями). 46-летний Эдди умер сразу, его машина врезалась в столб, а машина убийц проехала дальше и влилась в транспортный поток.

Через пять дней после этого происшествия, 13 ноября, Капоне, отсидевший в Терминале только десять месяцев вместо года, готовился выйти на свободу, заслуженную примерным поведением, чтобы продолжить лечение. (Поскольку официально срок его заключения истекал только в мае 1942 года, Алю поставили ультиматум: либо тюрьма, либо больница). Чтобы обмануть журналистов, собравшихся на вокзале в Лос-Анджелесе, его отвезли в Сан-Бернардино и там посадили в поезд, шедший на восток, но не через Чикаго (власти всё ещё опасались, что там Капоне могут отбить и похитить), а через Сент-Луис; из Гаррисберга, штат Пенсильвания, его на автомобиле доставили в Льюисберг, в Северо-Восточную федеральную тюрьму, где оформили все бумаги и поставили все печати.

По иронии судьбы в тот самый год, когда Капоне вышел из тюрьмы, Джон Торрио сел на два года — и тоже за неуплату подоходного налога. После отмены «сухого закона» Лис имел долю в нескольких легальных предприятиях, в том числе в компании, торговавшей спиртным, и в залоговом агентстве, которым он владел на пару с Голландцем Шульцем. Шульцу тоже предъявили обвинение в неуплате налогов; он попросил у синдиката разрешения убрать прокурора Дьюи, но ему запретили. Шульц всё-таки устроил покушение на прокурора, за что его и замочили свои же в 1935 году. После этого Торрио решил уехать куда-нибудь подальше, например в Бразилию, но когда пришёл получать паспорт, его арестовали. Он признал себя виновным в неуплате восьмидесяти шести тысяч долларов подоходного налога и получил срок. Его жена Анна только тогда узнала, что её муж, «мистер Лэнгли», не совсем добропорядочный бизнесмен. Торрио пообещал ей больше не делать ничего, что сможет её огорчить...

Но вернёмся к Капоне. Вечерняя газета «Ивнинг ньюс» из Гаррисберга писала 17 ноября:

«Один журналист из Чикаго, который проследовал за бывшим главарём чикагской банды через весь континент, сообщает дополнительные факты. Аль “Лицо со шрамом” путешествует с двумя агентами ФБР и врачом; выглядит он совершенно здоровым и бодрым; его вывезли в Льюисберг на автомобиле коменданта Генри Хилла, причём сам комендант сидел за рулём.

По словам акулы пера, Капоне, сойдя с поезда, хотел что-то сказать, но агенты ФБР не дали ему этого сделать; один из них сбил с ног фотографа. Когда журналист сообщил, что он из Чикаго, Капоне это явно заинтересовало, а выйдя из поезда, он сказал: “Значит, это Гаррисберг!”

Присутствие Капоне в поезде держали в строжайшей тайне. Бывшего гангстера выводили в другое зарезервированное купе, если приходили проводники, чтобы принести ему еду или застелить постель на ночь».

В тюрьму Льюисберга Капоне вошёл через главный вход, а вышел в задние ворота; его посадили в машину с несколькими вооружёнными охранниками и доставили на шоссе близ Геттисберга, где уже дожидались Мэй и Ральф в собственном автомобиле. Всё путешествие заняло три дня. Как только Аль занял место на заднем сиденье рядом со счастливой женой, машина рванула вперёд, взяв курс на Мэриленд.

Капоне решили показать доктору Джозефу Муру — крупному специалисту по лечению нейросифилиса. Тот не обрадовался и предварительно навёл справки в Федеральном бюро тюрем: кто будет выплачивать ему гонорар? Новый директор Джеймс Беннетт посоветовал быть осмотрительнее: власти так и не нашли у пациента никакого имущества, какое можно было бы конфисковать и продать для покрытия расходов, все вопросы — к родственникам. Мэй и Ральф заверили доктора, что счета будут оплачены. Слово Капоне! Этому можно было верить. Мур имел право помещать своих пациентов в престижный госпиталь Джона Хопкинса в Балтиморе, но это учреждение отказалось принять Капоне: только бандитов нам здесь не хватало! В итоге жена и брат отвезли его в больницу «Юнион мемориал» в том же городе. «Лицу со шрамом» отвели палату на пятом этаже, откуда можно было попасть в двухкомнатный номер для гостей, который снимала Мэй за 20 долларов в день: в одной комнате жила она сама, в другой — один из братьев Аля. А ещё она арендовала большой кирпичный дом в георгианском стиле на тихой улочке; там расположилась свекровь.

Пресса, разумеется, вцепилась в эту «муху» и принялась делать из неё «слона»: семья Капоне якобы заняла весь пятый этаж, выставив оттуда всех пациентов; Аля снова окружают телохранители и даже «дегустатор» еды, поскольку он боится отравления; к его услугам личный парикмахер и массажист. На самом деле массаж входил в программу физиотерапии, пациентов больницы регулярно обслуживал цирюльник, роль телохранителей выполняли братья, а страх отравиться перестал быть навязчивой идеей Аля, когда он вышел из тюрьмы: у него в голове сновало достаточно других «тараканов».

На основании проведённых исследований доктор Мур вынес вердикт: у пациента ещё с 1936 года, а то и раньше, развился «паретический психоз». Он пришёл к такому выводу после переписки с врачами, на попечении которых Аль был в Чикаго и Майами. Лечение, которое Капоне получал в тюрьме, было неадекватным, а врачи из Алькатраса проявили вопиющую безграмотность, начав «малярийную терапию», когда пациент уже полгода был не в своём уме. Если по прибытии в Алькатрас его ментальный возраст оценили в 15 лет, теперь он рассуждал и вёл себя как семилетний гиперактивный ребёнок. В довершение всех бед у Ральфа не сложились отношения с лечащим врачом (старший Капоне вообще был груб, нахрапист и хамоват и не отличался умом), а поведение Аля ухудшилось после того, как Ральф сказал, чтобы он не слушал «этого шарлатана», и пообещал, что скоро заберёт брата отсюда и отвезёт к «другим докторам». Аль развоевался (а он всё ещё был силён), набрасывался на медперсонал, особенно если в его палату входил незнакомый санитар; его с большим трудом удалось утихомирить, но тревожное состояние сохранялось ещё больше месяца: вдруг накатывали приступы беспокойства, гнева и неконтролируемого поведения.

Восьмого января Капоне перевели на амбулаторное лечение, он поселился вместе с женой, матерью, Джоном и Альбертом в доме 5708 на Пимлико-роуд и провёл там полтора месяца; Ральф приезжал туда время от времени. Соседи видели, как Аль гуляет по двору или по улице в обществе кого-нибудь из родных. Если он кого-то не узнавал, то реакция была такая же, как в больнице, только теперь жертвами вспышек его гнева становились члены семьи. Мэй считала, что всё это со временем пройдёт, и старалась поддерживать хотя бы иллюзию нормальной жизни. 25 января 1940 года, когда у 22-летнего Ральфи и его жены Бетти родилась дочь Дейдре Мария, «мистер и миссис Ральф Габриэль[73]» получили две поздравительные телеграммы из Балтимора: от бабушки Терезы и от «тёти Мэй и дяди Аля»: «Девочка новая жизнь новая любовь и новое счастье». Молодые родители получили подарки: детскую кроватку и приданое для младенца. Дядю Аля прочили в крёстные отцы, но из-за его болезни эту обязанность взял на себя Сонни.

Со временем доктору Муру удалось вернуть интеллект беспокойного пациента на уровень подросткового возраста, но Аль всё ещё был «глупым, ребячливым и повреждённым в уме». Брат Джон тоже отмечал, что сегодня он совсем не тот Аль Капоне, каким был несколько лет назад. Врач не скрывал от близких, что надежды на выздоровление нет — мозг пострадал непоправимо и продолжает разрушаться; необходима постоянная поддерживающая терапия. Терпение и осторожность. Нужно завести определённый порядок и придерживаться его. Никаких неожиданностей, новых лиц — даже если они на самом деле знакомые, но позабытые. Сократить общение с внешним миром до минимума: не дай бог он устроит сцену на улице, набросится на кого-нибудь, попадёт в полицию — его тотчас упекут в психушку навсегда. Таковы были рекомендации психиатра.

Мэй выслушивала его советы и добросовестно им следовала, но не могла смириться с тем, что прежнего Аля больше нет и не будет. Это неправда, этого не может быть. Ведь другие же выздоравливают? Мур терпеливо повторял, что пациентов часто объявляли «излеченными», когда на самом деле развитие их болезни просто замедлялось или принимало другое направление. Такие больные могут прожить долго и умереть от совершенно другого недуга; для Капоне это был бы оптимальный вариант. Умоляю вас, не верьте тем, кто пообещает его вылечить! И его не спасёте, и себе только хуже сделаете: эти мошенники отберут у вас последние деньги и нанесут глубокую моральную травму, посеяв в душе надежду, а затем вырвав её с корнем.

И всё же Мэй верила, что Аль, как только вернётся в родные стены, где всё дышит любовью и тёплыми воспоминаниями, немедленно пойдёт на поправку. Когда ей говорили то, чего она не хотела слышать, она зажимала уши руками и выбегала из комнаты. Дом на Пимлико-роуд был арендован до апреля, но Мэй заторопилась домой. Доктор Мур разрешил ей забрать мужа в Майами, взяв с неё слово, что сразу же по прибытии его покажут врачу, а каждые полгода он будет проходить медосмотр с анализом крови и спинномозговой жидкости. В знак благодарности сотрудникам «Юнион мемориал» Мэй от имени своего мужа подарила больнице две плакучие вишни — их посадили во дворе.

Девятнадцатого марта 1940 года Капоне погрузились в машину и, старательно избегая журналистов, поехали во Флориду, останавливаясь только для того, чтобы заправить автомобиль и поесть. Правда, завернули ненадолго в Нью-Джерси к Агнес, сестре Мэй, — и сразу на Палм-Айленд.

Глава пятая

СНОВА ДОМА

Суп из одуванчиков

(очищает печень и выводит из организма токсины)

На четыре—шесть человек: 2 фунта (0,91 кг) зелени одуванчиков; 1/₂ чашки оливкового масла; 3 дольки чеснока (измельчить); 1 луковица средней величины (измельчить); 4 чашки куриного бульона; 1/₂ cт. л. соли; 1/₄ cт. л. свежемолотого перца; 1/₂ чашки тёртого сыра «романо».

Одуванчики срывать весной, до того как распустятся цветки. Тщательно вымочить и промыть, несколько раз меняя воду. Разогреть оливковое масло, потушить в нём чеснок и лук, пока не станут прозрачными. Добавить зелень и пассеровать 5 минут. Влить в куриный бульон, добавить приправы, перемешать и варить на небольшом огне, накрыв крышкой, 30 минут. Перед подачей на стол посыпать тёртым сыром.

Палм-Айленд

Аль был до смерти рад вернуться домой. По словам его брата Джона, он целый час просидел в шезлонге во дворе — наслаждаясь покоем? вспоминая? Для него провести столько времени неподвижно было необычно. Мэй сдержала слово, данное доктору Муру. По приезде в Майами Капоне показали врачу, который выдал письменное заключение: «Его физическое состояние после поездки можно считать значительно ослабленным. В настоящее время его следует держать в изоляции, не допуская контактов с людьми, кроме ближайших родственников». Мур тоже не забывал своего незаурядного пациента, беспокоился о нём и поддерживал переписку с доктором Кеннетом Филлипсом, которому снова пришлось взять на себя заботы о Капоне. 27 мая 1940 года доктор Мур предупредил коллегу, что у Аля «грандиозные идеи, выраженная тенденция к конфабуляции (ложным воспоминаниям. — Е. Г.), эйфория и отсут ствие самоанализа». Необходимо нанять для него «опытного медбрата с хорошей подготовкой в области психиатрии», представив его больному в качестве, например, шофёра или компаньона. Совет хороший, но неисполнимый: вскоре по приезде Аль крепко поколотил родного брата Джона. Что уж тут говорить про чужих людей... Лучше не доводить до греха. Самым страшным была непредсказуемость его поведения. То наступали моменты просветления (одним из них воспользовались, чтобы поставить Аля на учёт в полиции Майами, как того требовал закон), то горизонт опять затягивали тучи.

Доктора теперь опасались за родственников Капоне: он может протянуть ещё лет десять, а то и тридцать; если его жена, сын и братья посвятят свою жизнь уходу за ним, они сами рискуют сойти с ума. У Мэй и так уже появились признаки анорексии и нарушения сна. А что делать? Ближайшим окружением Аля стали Сонни (отучившись год в Нотр-Дам, он перевёлся в Университет Майами, где изучал деловое администрирование), Мэй и её брат Дэниел Коглин со своей женой Винни. Дэнни исполнял обязанности шофёра, время от времени вывозя шурина в город — поупражняться в гольфе, а то и поужинать в ресторане, где работал понятливый персонал.

Обычно Капоне проводил дни, разгуливая по дому и саду в купальном халате, ловя рыбу, плавая в бассейне, играя в карты. Как-то раз его сводили в кино, и это доставило ему море удовольствия. Однажды вечером отважились выбраться в ночной клуб: устроились за самым дальним столиком, немного посидели и вернулись домой — уф, можно выдохнуть, ничего не случилось. Впоследствии этот рискованный опыт повторяли несколько раз и, воодушевившись, даже устроили у себя дома небольшую вечеринку для горстки избранных гостей — с выпивкой, закусками и музыкальным квартетом.

Содержание дома обходилось примерно в 40 тысяч долларов в год. Теперь это была очень большая сумма, ведь Аль уже не возглавлял свою «организацию». Фрэнк Нитти выдавал Ральфу 600 долларов в неделю на всю семью, этих денег хватало в обрез. Мэй не могла себе позволить иметь прислугу и сама выполняла всю работу по дому. Единственным человеком со стороны в Палм-Айленде был некто Браун, которого ласково называли Брауни, — мастер на все руки. Он хорошо ладил с Алем и умел держать язык за зубами. Последнее качество имело первостепенное значение, ведь за воротами усадьбы опять дежурили журналисты, вцеплявшиеся в каждого, кто оттуда выходил; если новостей не было, их выдумывали. Если бы репортёры узнали, что Капоне разговаривает с покойниками и что именно им говорит, беды было бы не миновать. Мэй же периодически вызывали на допрос в ФБР, пытаясь дознаться, откуда она берёт деньги на жизнь. Она всегда была крайне осторожна в ответах, так что фэбээровцы от неё ничего не добились.

Дейдре Мария Капоне рассказывает со слов деда, что незадолго до ареста Аль распихал по разным банковским ячейкам в США и на Кубе в общей сложности около ста миллионов долларов, оформив их на разные выдуманные имена, но не сообщил ему, где конкретно: «Не волнуйся, Мэй и маме будет на что жить, пока я не выйду» (тогда он ещё рассчитывал на апелляцию). Но тюремное заключение оказалось гораздо более долгим, чем Аль предполагал, и он позабыл, где спрятал свои деньги. Он беспомощно смотрел на Ральфа, не в силах ничего припомнить, и по щекам его катились слёзы — впервые со дня гибели брата Фрэнка. Ральф якобы нанял гипнотизёра, чтобы вернуть брату память, — не помогло; вместе с Джоном, Альбертом и Мэтти он перекопал весь двор возле дома на Прери-авеню в Чикаго и на Палм-Айленде (Аль сказал, что положил ключи от банковских ячеек в сейф и где-то его зарыл) — напрасно. Конечно, Ральф тоже любил приврать, но если не обращать внимания на конкретные цифры и подробности, эта история правдоподобна.

Сам Ральф представлял собой крупную проблему для благополучия семьи Капоне, прежде всего морального. Мэй и раньше его не любила, а теперь просто возненавидела: наглый, тупой, самоуверенный, везде суёт свой нос, за всё хватается... Филлипс даже советовался с Муром, как быть с Ральфом: они переписывались и перезванивались, вырабатывая линию поведения. Тейтельбаум тоже помогал Мэй улаживать дела к пользе Аля в обход Ральфа.

После того как Ральфа выпустили из тюрьмы, он завёл несколько предприятий в Висконсине: отель и бар «У Билли» в центре Мерсера (там пел, аккомпанируя себе на гитаре, Марти Грей — сын Гилды Грей, «королевы шимми», которая когда-то шокировала Тима Салливана своим бесстыдством), отели «Рекс», где номера сдавали на час, и «Бивер лодж». Ещё он имел какие-то дела с компанией по водоснабжению «Уокешо уотер». Кроме того, он часто наведывался в Чикаго, поддерживая контакты со старыми друзьями-гангстерами. И вот, не поговорив предварительно с Мэй и врачами, он брякнул Алю, что свозит его в Чикаго, а потом в Мерсер, погостить. Аль страшно разволновался и решил, что возвращается в Чикаго на свой покинутый «трон». Любая попытка отвлечь его от этой темы, переключить на другую приводила его в ярость. Доктор Мур решил, что пора вмешаться, и попросил Ральфа заехать в Балтимор на обратном пути из Мерсера. Тот отказывался понимать, что позволить Алю вернуться в Чикаго — худшее, что можно выдумать.

Но сделанного не воротишь, нужно было искать выход из ситуации. Почему бы не найти Алю какое-нибудь занятие? Например, поручить ему вести бухгалтерию «Уокешо уотер» или купить ему клочок земли рядом с усадьбой в Майами — пусть возделывает собственный огород, выращивает овощи или цветы. Легко сказать — «купите»! Но идея с огородом хорошая. Только реализовывать её пришлось Мэй — по мере возможности. Она гуляла с Алем по саду, называла ему растения, встречавшиеся на пути; потом он, как маленький, повторял эти названия, когда полол сорняки и сгребал опавшую листву.

В том состоянии, в каком он сейчас находился, поездка в Балтимор на осмотр была невозможна, поэтому Капоне упросили доктора Мура приехать в Майами, пообещав ему 500 долларов и покрытие дорожных расходов. Этот визит состоялся 10—12 января 1941 года. А через месяц Тейтельбаум попросил доктора Филлипса выдать справку о том, что психическое здоровье его клиента не позволяет ему явиться в Чикаго на заседание суда по делу о налоговых долгах. Пуганая ворона куста боится: при слове «суд» Филлипс запаниковал и открестился: лечащим врачом является Мур, пусть он и выдаёт справки. Доктор Мур не стал уклоняться от этой обязанности, чем избавил пациента от нежелательного вояжа.

К марту 1941 года Аль стал поспокойнее, в голове чаще прояснялось, и поэтому он был, как никогда, полон решимости вернуться в Чикаго. Он выглядел совершенно здоровым и снова набрал 50 фунтов, сброшенные в Алькатрасе. Мэй стала склоняться к мысли, что, пожалуй, Алю действительно пойдёт на пользу пожить немного в Сисеро, где у него много знакомых, а то во Флориде он снова оказался практически в заточении. Доктор Мур, которому уже поднадоело разбирать семейные проблемы Капоне и препираться с Филлипсом о том, кто главнее и кто должен принимать важные решения в отношении пациента, сказал, что если Ральф гарантирует брату защиту от неприятностей, пусть тот едет куда угодно. Тем не менее с окончательным переездом решили подождать, ограничившись месячной поездкой на рыбалку в лесную хижину, которую Ральф выстроил себе в Висконсине.

Это был просторный двухэтажный дом из сосновых брёвен, с чердаком; рядом — гараж на три автомобиля. Он находился в глухом лесу, рядом с озером, добираться туда надо было просёлком, перегороженным посередине забором с воротами, запиравшимися на замок. При доме постоянно находился вооружённый сторож, а по ночам его охраняли люди с собаками. Войдя, гости попадали в коридор; слева находился туалет, прямо — главное помещение: бар с длинной деревянной стойкой, дюжиной табуретов и полками на стене, заставленными бутылками с горячительным. Тут же были столы для покера и для шашек, два игровых автомата, механическое пианино и музыкальный автомат, из которого, когда он работал, летели мыльные пузыри. Здесь устраивали вечеринки с танцами. Наверху была ещё одна большая комната с камином, перед которым на полу лежала шкура белого медведя. За деревянным столом могли разместиться два десятка человек. Ближе к камину были расставлены кожаные кресла и диваны, на стенах развешаны охотничьи трофеи — оленьи головы, чучела рыб, а также ружья и снегоступы. От этой комнаты отходила крытая галерея с видом на озеро Большой Марты. Окна были только в помещениях второго этажа, а на первом — лишь узкие прорези под самым потолком. Капоне уже привыкли к тому, что иметь окна на первом этаже небезопасно. В спальне хозяина стоял шкаф, через который можно было попасть в потайную комнату: при нажатии кнопки задняя стенка шкафа раздвигалась.

Когда Алю сказали, что он поедет на рыбалку, тот обрадовался, как дитя. Несмотря на всё его нетерпение, поездка состоялась только на излёте лета. Ральф повёз его через Чикаго, сделав остановку на Прери-авеню. Добравшись до места, 25 августа Аль написал доктору Филлипсу: «Это ваш друг Аль Капоне пишет вам отсюда письмо». После замысловатых пожеланий здоровья доктору и его семье Аль сообщал, что намерен пробыть в Чикаго до середины октября, «а потом я вернусь туда к вам домой и привезу вам что-нибудь хорошее, что я привезу домой для вас, доктор, пожалуйста, пришлите мне две бутылки тех красных таблеток для кишечника. Пошлите по этому адресу, я по этому адресу буду жить, пока не уеду».

Целый месяц, до середины сентября, Аль ловил рыбу (в озере водились щуки и окуни), питался своим уловом, играл в карты по вечерам, подолгу и крепко спал. На пару дней заехал Сонни — убедиться, что всё в порядке; отец потом долго рассказывал всем и каждому, как здорово они вместе порыбачили. Ральф тогда ещё поддерживал тесные контакты с «организацией»; но никого из её членов на озеро не позвали, чтобы «не будить спящую собаку», хотя им, вероятно, было очень любопытно взглянуть на бывшего босса. На обратном пути сделали крюк, заехав в Балтимор.

Надо сказать, что в отсутствие Аля доктор Филлипс лечил Мэй, обнаружив у неё рецидив сифилиса; доктор Мур считал, что её следует поместить в больницу в Балтиморе для полного обследования — в Майами это вызвало бы пересуды. Мэй наотрез отказалась ложиться в больницу где бы то ни было: теперь всё плохое позади, причин для беспокойства нет. Мур предложил ей компромиссный вариант: постельный режим в течение двух суток в гостиничном номере, в присутствии сиделки и медсестры.

Время было непростое: в Европе шла война, США пока сохраняли нейтралитет, хотя некоторые молодые люди записывались добровольцами в армию. В Америку уже прибывали беженцы, действовали различные комитеты, оказывавшие помощь странам, сражавшимся с Гитлером, а отношение к немцам и итальянцам стало подозрительным и неприязненным. 7 декабря 1941 года японская авиация совершила налёт на Пёрл-Харбор. Президент Франклин Д. Рузвельт, годом ранее переизбранный на третий срок, назвал эту дату «днём позора» и объявил войну Японии, а затем Германии и Италии. Рыжий (Руденский), бывший сокамерник Капоне в тюрьме Атланты, написал статью, призывавшую заключённых поддержать военные усилия своей страны, а затем перешёл от слов к делу, чем заслужил благодарность президента Рузвельта. В тюремной мастерской Алькатраса, где раньше из старых автомобильных шин делали резиновые маты, теперь изготавливали грузовые сети для Военно-морского флота, в швейном цехе шили военную форму. Началась мобилизация. Сонни действующая армия не грозила, поскольку он был глух на одно ухо (как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло), а вот племяннику Мэй, Генри Кларку, пришлось служить за океаном. Но в Майами жизнь пока шла обычным порядком.

В 29-ю годовщину свадьбы своих родителей, 30 декабря 1941 года, Сонни женился на своей школьной любви — Диане Рут Кейси. Венчание состоялось в церкви Святого Патрика, по соседству со школой, где они когда-то учились.

Невеста Сонни происходила из зажиточной семьи; её отец Джеймс Фрэнсис Кейси владел рестораном «Оазис» в Майами. Диана была рыжеволосая ирландка с железной волей и несгибаемым характером, убеждённая католичка. Она хорошо играла в гольф, чего нельзя было сказать о Сонни, зато они оба были великолепными стрелками и нередко участвовали в состязаниях, причём Диана по результатам опережала своего жениха. Разумеется, репортёры не могли упустить такую сочную деталь: новое поколение Капоне превосходно владеет оружием. Но гораздо пикантнее была другая подробность: мать Дианы, Рут Мартин, со временем спилась. Дочь алкоголички выходила замуж за сына бутлегера.

Аль был на свадьбе сына, позировал на ступенях церкви фотографам, отвечал на поздравления, улыбался и вообще вёл себя так же, как до болезни. Но как только фотосессия закончилась, его поскорее увели, и на свадебном пиршестве он не присутствовал.

Капоне очень нравилась его сноха, которую он называл её детским прозвищем Буги (первым именем Дианы было Рут, но её младший братишка не мог выговорить «Рути» — у него получалось «Буги»), Сонни и Мэй называли её Кейси.

Альберт Фрэнсис Капоне, 23-летний сын бывшего главаря гангстеров, старался найти свой путь в жизни и зарабатывать честным трудом. «Не поступай так, как отец, он разбил мне сердце», — внушала ему мать. В 1941 — 1942 годах он вместе с дядей Дэнни Коглином держал цветочный магазин в Майами-Бич на Вашингтон-авеню, дом 1456; позже военный департамент определил его в ученики механика на складе Военно-воздушных сил в Майами, а затем он работал на конвейере на авиационном заводе. Они с Дианой переехали тогда из дома на Палм-Айленде на Северо-Восточную 10-ю авеню, дом 8941, но приходили обедать к родителям три-четыре раза в неделю.

Помогать Мэй приехала сестра Мюриел с мужем Луисом Кларком; Алю нравилось находиться в её обществе. Кроме того, у него появилась ещё одна приятельница — Гертруда Коул, которая когда-то была сиделкой при бабушке Дианы, а потом ухаживала за её матерью-алкоголичкой, став практически членом семьи. Гертруде было не по душе, что Буги связалась с семьёй Капоне, но видя, как счастливы новобрачные, она смирилась и подружилась с Алем, привнеся в его жизнь новое развлечение. Она уверяла, что обладает экстрасенсорными способностями и может угадывать номера лошадей, которые на скачках придут первыми.

Аль, неисправимый игрок, снова оказался в своей стихии. Поскольку теперь он не мог ходить на бега, они вместе заполняли карточки, а потом Гертруда отправлялась якобы делать ставки. Аль, как обычно, проигрывал, но для него это было в порядке вещей. Да и семейный бюджет теперь не страдал от его азарта, поскольку ставки и проигрыш были всего лишь игрой воображения. Дружеское участие Гертруды Коул помогало снизить психологическую нагрузку на Мэй, поскольку Алю, как и предсказывал врач, лучше не становилось. Однажды он написал Гертруде записку с просьбой купить для него кое-что в магазине. Некогда чёткий почерк теперь был неразборчивым: дрожали руки. Ему нужны были три колоды карт для игры в «пинокль», баночка аспирина, мыло «Боракс» или «Люкс» — чем больше, тем лучше. За всё это «Ваш старый приятель Аль» обещал расплатиться, а в конце желал «счастливого Нового года». На дворе был октябрь.

Примерно в это же время семья Капоне снова увеличилась — теперь уже совершенно неожиданным образом: нашёлся старший брат Аля, Винченцо, он же Джим, о котором тот 20 лет ничего не знал (по крайней мере, так написано в анкете, заполненной по прибытии в тюрьму Атланты).

Дейдре Мария Капоне сообщает, что это якобы произошло в 1945 году, на её глазах. Винченцо предварительно позвонил по телефону на Прери-авеню, поговорил с Мафальдой, которая родилась уже после его побега из дома, и та пригласила его прийти. Дверь открыла Тереза. Мужчина за пятьдесят, полный, лысоватый, ничуть не похожий на её дорогого мальчика, сказал по-итальянски, что он её сын. «Ты не мой сын!» — Тереза плюнула в него и опустилась на пуф в прихожей. Тогда незнакомец наклонился и что-то зашептал ей на ухо. Это был их общий секрет, о котором больше никто не знал. Винченцо родился слабеньким и после переезда в Бруклин часто болел. Мать стала каждое утро водить его на бойню, где заставляла выпивать стакан свежей бычьей крови. Об этом он не должен был рассказывать никому — даже братьям, а то его станут считать вампиром.

Теперь он напомнил матери про эту историю. Тереза упала в обморок.

История замечательная, любой журнал отвалил бы за неё кучу денег, но, скорее всего, она из разряда легенд. Кстати, Дейдре прибавляет, что, когда Тереза оправилась от шока, душевное потрясение пережил уже Джим, узнав, что никакого ирландца он не убивал (именно это обвинение стало причиной его побега). Впервые после стольких лет увидев брата Альфонсо, Винченцо врезал ему по физиономии. Ну да, конечно. Кто бы ему позволил? И как всё удачно совпало: Аль в этот момент тоже оказался на Прери-авеню...

Джефф Макартур, написавший в 2015 году книгу о Джиме Харте, полагает, что его воссоединение с семьёй произошло гораздо раньше. Кстати, и историю расставания он излагает совсем иначе. Джим, обожавший мир Дикого Запада, просто уехал с одним из странствующих шоу, причём Аль проводил его до парома. Брат сказал, что не может взять его с собой, а через год прислал письмо из Канзаса, сообщая, что путешествует вместе с бродячим цирком. Шоу братьев Миллеров «Ранчо с Дикого Запада» отправилось гастролировать по Европе, а Винченцо Капоне остался в Иллинойсе и вступил в армию под именем Ричард Джеймс Харт (одного киноактёра, звезду вестернов, звали Уильям Харт), заявив, что родился в Индиане и был фермером.

Надев военную форму, Джим успел погоняться в Мексике за Панчо Вильей[74], потом отправился в Европу, дослужился там до лейтенанта, был включён в состав военной полиции и награждён Крестом за выдающиеся заслуги, которым отметили его «невероятный героизм, проявленный в бою»; эту награду получили только 5133 человека из двух миллионов американских солдат и офицеров, а Харту её вручил лично генерал Першинг. Вернувшись в Штаты, он сел в поезд, намереваясь попасть в Голливуд и стать кинозвездой, но добрался только до Небраски: когда поезд остановился на заправку в небольшом городишке Гомер на реке Миссури, Харту понравился живописный вид, и он решил остаться здесь. К итальянцам отношение было предвзятое, поэтому Ричард Харт рассказывал, будто он наполовину индеец — вот откуда чёрные волосы и карие глаза. Через несколько недель после приезда, во время паводка, он спас нескольких местных жителей, автомобиль которых ушёл под воду. Среди них оказалась Кэтлин Винч, дочь местного бакалейщика, ставшая его женой. У них родились четверо сыновей: Ричард Лео, Уильям, Шерман и Гарри.

Джим стал шерифом, так что его мечта осуществилась: теперь он носил высокую шляпу, кобуру, которая принесла ему прозвище Харт Два Пистолета, ковбойские сапоги со шпорами и разъезжал на бело-гнедой кобыле по кличке Бакскин Бетти, хотя у него имелся служебный автомобиль. Когда ввели «сухой закон», Харт вступил в ряды агентов Прогибиционного бюро. «Он был лучше подготовлен к этой работе, чем большинство других агентов, из которых мало кто обладал соответствующим опытом, — пишет Макартур. — В то время как одни становились агентами из ненависти к греху, другие — ради власти, которую давало такое положение, мотивация Ричарда была совсем иной: приключения. Наконец-то он осуществил мечту, к которой стремился с тех пор, как покинул подростком каменные джунгли Нью-Йорка. Здесь бурлила жизнь, его представления о Старом Западе сбывались наяву».

Харт выслеживал самогонщиков, бутлегеров, действовал под прикрытием, а один раз даже устроил очередной налёт с помощью преступника, которого только что арестовал. «Когда становилось жарко, Ричард, чтобы сбежать, использовал свои навыки боксёра, снайпера и даже акробата, которые приобрёл, разъезжая с цирком, — продолжает Макартур. — Многие в городе видели все эти три его таланта, потому что он любил показывать людям, на что способен. Харт использовал любую возможность продемонстрировать свои многочисленные умения: делал сальто или стоял на руках на седле, попадал в цель с расстояния в две сотни ярдов, боксировал с каждым, кто соглашался выйти с ним на ринг». Зато бумажную работу он терпеть не мог: лучше поскорее взяться за новое дело, чем писать рапорты о предыдущем. Составление протоколов тоже не было его сильной стороной, поэтому он постоянно нарушал процедуру. Но коллегам нравилась его бесшабашность, ему пытались подражать. Подвиги Харта часто попадали в газеты (как утверждают, с его же подачи); он прославился на весь Средний и Дальний Запад.

В это время Аль Капоне уже перебрался в Чикаго и тоже делал успешную карьеру — но в прямо противоположной области. Макартур утверждает, что он разыскивал старшего брата, помещая объявления в газетах, и в конце концов они встретились: якобы фотограф из Чикаго Тони Берарди, впервые начавший снимать Капоне, в 1924 году запечатлел его вместе с агентом-прогибиционистом из Небраски.

Во владениях Ричарда Харта бутлегеры скрывались, таились и дрожали перед ревностным блюстителем закона, а в Чикаго Аль Капоне и его приятели открыто разгуливали по улицам, ходили на бейсбол, и полицейские махали им ручкой. Здесь Аль был такой же знаменитостью, как Джим — в Небраске. Поэтому они заключили договор: каждый остаётся на своей территории, не покушаясь на сферу влияния другого. Харт даже сменил род деятельности: несмотря на его не всегда честные методы, его успехи заметили и предложили ему работу в Бюро по делам индейцев. В резервациях царили нищета и алкоголизм, и Харт с присущим ему энтузиазмом взялся за дело, поселившись среди индейцев лакота. Он прилагал большие усилия, чтобы завоевать их уважение, изучил целых семь индейских наречий, оказывал помощь полиции индейских племён не только в борьбе с пьянством, но и в других делах, отстаивал права индейцев, однако зачастую действовал жёстко и авторитарно. Один коллега Харта, не привычный к подобным вещам, был поражён, увидев, что Ричард, встретив на улице пьяного индейца, схватил его за шиворот и стал расспрашивать, где тот надрался. Ошалевший от его крика индеец выложил всю правду, и Харт тотчас устроил налёт на подпольную распивочную. Индейцы дали ему новое прозвище — Койот, потому что он был шустрым и хитрым. В конце концов Бюро по делам индейцев отказалось от его услуг (но прежде он обеспечил безопасность президента Калвина Кулиджа во время визита в Южную Дакоту), и он вместе с семьёй вернулся в Гомер на прежнюю работу.

В сентябре 1930 года в Линкольне, штат Небраска, произошло дерзкое ограбление Национального банка: шестеро грабителей скрылись, прихватив с собой 2,7 миллиона долларов наличными и облигациями. Это было самое крупное ограбление в истории! Банк закрылся, экономика всего штата оказалась на грани краха. Макартур пишет, что Харт заподозрил банду своего брата и попросил его вернуть облигации. «Капониты» грабежами не занимались, однако Капоне по своим каналам вышел на тех, кто это сделал; облигации вернули в Линкольн, и вкладчики получили свои деньги назад — как раз перед тем, как Аль отправился в тюрьму на 11 лет. Легенда это или нет, с точностью установить теперь уже не удастся: потомки Капоне не любили говорить о таких вещах. (По словам Макартура, он узнал о громком деле от своего отца, а Гарри Харт, сын Ричарда, проживавший в Линкольне, косвенно подтвердил эти факты). А вот Дейдре Бэр приводит совсем другую историю: в воровстве обвинили... самого Ричарда Харта.

Будучи шерифом, он имел доступ во все магазины и лавки города, которые должен был защищать. Однако его обвинили в том, что он, используя служебное положение, приворовывает продукты, чтобы кормить семью. Страна тогда погрузилась в Великую депрессию. Харты жили в жалкой лачуге у реки, питаясь пойманной рыбой. Денег ни у кого не было, поэтому фермеры, лавочники и торговцы практиковали товарообмен. Теперь, когда всё оказалось потеряно, включая честь, Ричарду Харту было некуда больше идти — и он снова стал Джимом Капоне. Для его жены и детей, не подозревавших о его происхождении, это было глубокое потрясение: они — англосаксы и протестанты, а он — итальянец и католик!

Тереза обрадовалась возвращению блудного сына, Мафальда же встретила его в штыки. Ральф, убедившись, что это действительно Винченцо, стал помогать ему материально. Жители Гомера не могли не заметить, что Харт Два Пистолета из частых поездок в Чикаго возвращается в новых костюмах, а в его бумажнике завелись деньжата. Известие о том, к какой именно итальянской семье принадлежит её муж, уже не так сильно шокировало Кэтлин: связь с преступным синдикатом оказалась очень кстати. «Мне на это было наплевать с высокой горы», — заявил младший сын Харта, Гарри, в интервью «Омаха уорлд геральд», когда ему исполнилось 90 лет. Его старший брат Уильям погиб на войне, сражаясь на Тихом океане, а Шерман стал работать на Ральфа Капоне в Висконсине. Ральф же с 1942 года использовал Джимми, чтобы отмывать деньги: передавал ему наличные, а тот выкупал накладные, выдавая чеки на имя Уолтера Харта. Мэй пригласила Джима и Кэтлин на Палм-Айленд, но Аль так и не понял, кто к нему приехал.

Репортёры по-прежнему связывали Капоне с новыми делами созданной им «организации», хотя теперь он не имел к ней никакого отношения. Джейк Гузик, приехавший навестить бывшего босса, смог убедиться, что тот «болен на всю голову».

Бандой заправляли другие люди, искавшие для «организации» новые рынки. В начале сороковых годов Фрэнк Нитти убедил Пола Рикку заняться рэкетом кинематографических профсоюзов. К этому делу привлекли Красивого Джонни — бывшего члена банды, уехавшего в Калифорнию ещё в 1924 году. (Его настоящее имя было Филиппо Сакко, но в 1922 году, когда его, семнадцатилетнего, арестовали в Массачусетсе по обвинению в торговле наркотиками, он бежал в Чикаго, где сменил имя на Джон Розелли — в честь итальянского художника эпохи Возрождения Козимо Росселли). Красивый Джонни взял под свой контроль профсоюз осветителей и грозил крупным киностудиям («Парамаунт», «Метро-Голдвин-Майер», «20-й век Фокс») забастовками и прочими проблемами, выкачивая из них дань в сотни тысяч долларов. Однако полиция арестовала двух членов «организации» за вымогательство, и те согласились дать показания против главарей. В марте 1943 года Рикке, Нитти и ещё нескольким членам руководства предъявили обвинения в вымогательстве. Поскольку рэкет киношников был идеей Нитти, Рикка и все прочие потребовали, чтобы тот взял вину на себя и тем спас их от тюрьмы. Нитти в тюрьме уже побывал и с тех пор страдал клаустрофобией. На следующий день после этой встречи, 19 марта, он застрелился. В тюрьму на десять лет отправился Пол Рикка (другие тоже получили сроки); в это время его замещал в должности босса жестокий убийца Тони Аккардо, которому Капоне дал прозвище Джо Баттерс (Бита) — бейсбольной битой он забил насмерть трёх человек, что не мешало ему быть нежным мужем и отцом четырёх детей.

Рикка (по выражению историка Джо Сифакиса, воплощение стереотипа чикагского гангстера) сначала сидел в Атланте, но добивался перевода в Ливенворт. В назидание ему комендант тюрьмы, ненавидевший итальянцев, жестоко избил Фила д’Андреа. И всё же адвокат из Сент-Луиса Пол Диллон сумел всучить взятку главе федеральной комиссии, рассматривавшей ходатайства об условно-досрочном освобождении, благодаря чему Рикку со товарищи перевели-таки в Ливенворт в мае 1945 года. Налоговая согласилась на сделку: Рикка уплатит долги. 13 августа 1947-го всех выпустили на свободу с условием не поддерживать контактов с гангстерами. Официальным главой «организации» был Аккардо, но все решения он принимал только с тайного одобрения Рикки, на время превратившегося в теневого консультанта.

Девятого января 1943 года Аль Капоне стал дедом: Буги родила дочь Веронику. В скором времени у неё появятся три сестры: Диана Патриция, Барбара и Тереза. Две старшие девочки подолгу жили у бабушки с дедушкой и бегали вдоль тенистой веранды, на которой в летнее время семья обедала и где Аль любил отдыхать. Бабушку они называли «мама Мэй», а дедушку — итальянским словом «папа», выговаривая с американским акцентом: «попб». Зато Ральф требовал, чтобы внуки — Дейдре и родившийся в 1944 году Деннис — называли его просто по имени.

За домом Капоне ФБР установило наблюдение, и соглядатаи регулярно отправляли донесения: «Известно, что один из главнейших интересов в нынешней жизни Аля — благосостояние двух детей Альберта, которым он постоянно покупает подарки. Мэй, конечно же, разделяет это чувство». Буги то и дело была беременна, и Мэй время от времени подбрасывала ей деньжат — добавку к зарплате Сонни.

Капоне знали, что они всегда под подозрением, поэтому главной заботой было избежать общения с полицией по какому бы ни было поводу. Но весной 1944 года Мэтти, которому было уже тридцать шесть, как на грех, оказался в неудачное время в неудачном месте: 18 апреля два работника таверны «Зал славы» в Сисеро, где он часто ошивался, заспорили из-за пяти долларов — недостачи в кассе. Ссора перешла в драку, потом прогремели выстрелы... Один из драчунов был убит. В таверне в это время находились человек двадцать; полиция разыскивала Мэтти, чтобы допросить его как свидетеля, а он ни с того ни с сего ударился в бега на целый год. Это, разумеется, показалось подозрительным; полиция снова сунула нос вдела Капоне, ничего интересного там не нашла, однако потревожила покой обитателей Палм-Айленда...

Летом 1945 года доктор Мур прописал Капоне пенициллин. Этот антибиотик начали производить в Америке в 1941 году, но поначалу использовали исключительно для нужд армии; общедоступным лекарством он стал лишь после войны. К тому времени болезнь зашла слишком далеко, так что даже пенициллин не помог: как сообщалось в одном из донесений местного агента ФБР, отправленном в Вашингтон 13 апреля 1945 года, Капоне уже не мог внятно изъясняться (правда, агент назвал это «лёгким итальянским акцентом»), ходить по прямой, удерживать дрожь в руках и стал очень тучным; «Мэй, конечно же, ограждает его от внешнего мира». Впрочем, возможно, что толстый дебил с трясущимися руками и головой был «художественным образом» для показа ФБР и Аль, не растерявший актёрских способностей, успешно исполнял эту роль. Родственники же видели его совсем другим.

В газетах писали, что он играет в карты по собственным правилам и сердится, если не может выиграть; в реальной жизни он обучил Джима, младшего брата Буги, играть в «покер», объяснив, как считать карты, которые ещё находятся в игре, и с помощью каких мнемонических приёмов удерживать эти подсчёты в голове. Репортёры сообщали, что он целыми днями лежит в шезлонге, что-то бормоча себе под нос, или ловит в бассейне рыбу, которую туда специально запускают для него (очередной миф). А старшие внучки вспоминали, как дедушка водил их по саду, показывая цветы, бабочек, птиц и объясняя, как они называются. Рыбу же ловить он снова поехал к Ральфу в Висконсин, где тогда же гостил Джимми со своими сыновьями Шерманом и Гарри. Конечно, с ним приходилось обращаться, как с ребёнком, подсказывая: «доешь горошек», «почисти зубы» и не отпуская одного плавать в лодке. Зато на одной из фотографий Аль с гордым видом катает в коляске годовалого внучатого племянника. (Это не мог быть Деннис, поскольку Ральфи к тому времени развёлся со своей женой Бетти и та не позволяла своим детям навещать семью Капоне; возможно, это был сын Шермана). На Рождество вся семья собиралась как обычно: наряжали ёлку, зажигали свечи. Аль сидел возле кучи подарков, которые дети нетерпеливо распаковывали, радовался вместе со всеми, а потом ел за общим столом.

За Ральфом ФБР тоже пристально следило. Он часто звонил из Майами в Чикаго, но никогда — из дома брата. К нему приезжали друзья «в отпуск» — коренастые, в костюмах тёмного цвета, с кобурами под мышкой. В конце июня 1946 года один репортёр в шутку спросил сторожа из Палм-Бич, дома ли хозяин, и тот, тоже в шутку, ответил, что нет — «уехал на север по делу». Сенсация! Босс вернулся! Вот зачем он ездил в Висконсин год назад! Аль ещё подлил масла в огонь — во время одного из редких выходов в свет в Майами похвалился, что снова руководит делами в Чикаго. А 24 июня в Чикаго застрелили Джеймса Мэтью Рэгена, занявшего место Мо Анненберга, и газеты опять запестрели аршинными заголовками.

Рэген руководил операциями «Дженерал ньюс сервис» — единственной национальной сети, по которой распространялись результаты бегов и прочая информация для букмекерских контор. Это был ценный источник дохода для легальных и нелегальных игорных заведений, поэтому и преступный синдикат, и правительство стремились забрать его под свой контроль. Рэген купил агентство у Анненберга 15 ноября 1939 года, когда над тем нависли обвинения в нарушении антимонопольного законодательства и уклонении от уплаты налогов. Тони Аккардо, Мюррей Хамфрис[75] и Джейк Гузик стали давить на него, чтобы он продал агентство им. Запугать Рэгена не удалось, тогда синдикат создал в Калифорнии другую новостную службу — «Трансамерикэн паблишинг» под руководством Багси Зигеля; букмекеров заставляли оформлять подписку на новости за 100 долларов в день. В Чикаго же появилась ещё одна конкурирующая фирма — «Синий вкладыш» Дэна Серрителлы, которая, правда, быстро сошла со сцены. Поскольку задушить конкурента экономически не удалось, гангстеры прибегли к физическому насилию.

Опасаясь за свою жизнь, Рэген ешё весной рассказал своему другу, репортёру Дрю Пирсону, о структуре организованной преступности в Чикаго; тот передал эту информацию своему приятелю Тому Кларку, назначенному в 1945 году министром юстиции США, и попросил обеспечить Рэгену защиту ФБР. Двенадцать агентов, присланных Кларком в Чикаго, допросили Рэгена, проверили факты и убедились, что он не врёт. Но ниточка от руководства чикагской мафии тянулась на самый верх — к крупным чикагским политикам и финансистам. Этих людей трогать было нельзя — считалось, что они держат мафию в узде. Агенты уехали обратно, а 24 июня Рэген попал в западню, устроенную на Першинг-роуд. Тяжело раненный в руки и ноги, он успел дать в госпитале письменные показания, назвав имя человека, который в него стрелял. 15 августа он скончался, после того как кто-то ввёл ему в полую вену ртуть, а драгоценный документ пропал. В одной газете написали, что Рэгена убили по приказу Капоне, чтобы синдикат смог завладеть его бизнесом.

В Майами поднялась такая буря, что доктору Филлипсу пришлось выступить с официальным опровержением от имени семьи Капоне. Он получил телеграммы от трёх крупнейших новостных агентств — «Ассошиэйтед Пресс», «Юнайтед Пресс» и «Интернэшнл ньюс сервис» — с настойчивой рекомендацией созвать пресс-конференцию, чтобы «избавить себя от множества возможных проблем, которые подобные истории могут доставить в будущем». Филлипс рассказал журналистам, что Аль Капоне, с тех пор как вернулся из прошлогодней поездки на север, постоянно находится в своём доме в Майами и никакого участия в делах не принимает. Пресса не отстала, и в дальнейшем доктор сообщал ей кое-какие подробности: «Физическое и нервное состояние Капоне остаётся во многом таким же, как на момент последнего официального бюллетеня. Он по-прежнему нервный и раздражительный, ему не советуют брать на себя какую-либо ответственность или заниматься предпринимательской деятельностью». Не зная журналистов, доктор думал, что если воззвать к их человеческим чувствам, они оставят в покое семью его пациента: «Миссис Капоне чувствует себя неважно. Физическое и нервное напряжение, которое она испытывает из-за возложенной на неё ответственности, невероятно велико. Поэтому прошу ей не докучать». Вызвавшись лично информировать прессу о всех новостях, лишь бы избавить от этого Мэй, доктор Филлипс навлёк на себя неприятности с другой стороны — местное медицинское сообщество осудило его за разглашение конфиденциальной информации о пациентах...

Когда газетная истерия улеглась, жизнь потекла по-прежнему. Домашние приноравливались к перепадам настроения Аля; вспышки гнева у него происходили уже не так часто. Чужаки по-прежнему действовали ему на нервы, поэтому посторонних в дом пускали с оглядкой. По большей части Аль расхаживал по дому и саду в пижаме, садился в шезлонг, чтобы видеть бассейн, и разговаривал с людьми, которых он убил или приказал убить (например, с Хайми Вейссом), объясняя им, зачем это было нужно сделать. Изредка ходили в гости к Сонни, в кино (если шла какая-нибудь безобидная комедия и можно было взять с собой пару крепких мужчин для безопасности), в тихий ресторанчик, который он обычно принимал за один из шикарных клубов, которые когда-то посещал в Чикаго. Аль полюбил жвачку «Дентин» и лакричные конфетки «Сен-Сен» для освежения дыхания; когда кто-нибудь из братьев брал его с собой в аптеку и позволял самому купить там эти вещи, для него это был праздник.

Теперь он уже чувствовал облегчение от того, что ему не нужно ничем руководить, ни о чём заботиться. Как хорошо быть просто свободным человеком, мужем, отцом и дедом! Все финансовые вопросы отныне решал Ральф, и Аль был ему за это благодарен. Ральф тщательно проверял счета от врачей, задавая вопросы по каждому пункту. Каждый доллар был дорог. Сонни хотел бы помогать матери материально, но не мог: у него теперь была своя семья — как-никак трое детей и четвёртый на подходе. Он купил долю в ресторане Теда Трайны «Теде гротто» («Пещера Теда») и работал там не покладая рук, стараясь увеличить доход.

Годы, проведённые в тюрьме, изменили некоторые привычки Аля: после тесной камеры ему было неуютно в большой супружеской спальне; спал он беспокойно и тревожил Мэй. Перебрались в маленькую комнатку в глубине дома, где стояли две односпальные кровати, — там Аль проваливался в сон, зато Мэй никак не могла заснуть. Поэтому она вернулась в спальню, а муж приходил к ней туда в минуты просветления. В ночь на 21 января 1947 года они спали в одной постели, потому-то Мэй и пробудилась в половине четвёртого от необычного звука — хриплого, натужного дыхания Аля — и поняла, что он умирает.

По прихоти судьбы Эндрю Волстед — конгрессмен из Миннесоты, пробивший «сухой закон», — скончался накануне, 20 января.

Ещё недавно ничто не предвещало скорого конца: в начале месяца Аль прошёл очередное обследование, не выявившее радикальных изменений в состоянии его здоровья; он ни на что не жаловался, разве что накануне был печален и неразговорчив. Когда доктор Филлипс стал допытываться у Мэй, что же необычного случилось 20 января, та неохотно призналась, что Аль позвонил «кому-то из родственников»; разговор не заладился, и он швырнул трубку. Такое уже бывало, поэтому внезапная печаль супруга её не встревожила.

Услышав хрипы, Мэй разбудила мужа, попыталась дать ему воды; ему было трудно глотать. Вдруг начались конвульсии, возобновлявшиеся каждые пять—десять минут. Мэй подняла на ноги весь дом; позвонили доктору Филлипсу, и тот явился в пять утра. К моменту его приезда конвульсии повторялись уже каждые три—пять минут. Лицо Аля перекосило, зрачки расширились, челюсти не смыкались. После укола мышцы расслабились, Аль пришёл в себя. Филлипс нанял нескольких сиделок, сменявших друг друга в течение суток. Состояние пациента стабилизировалось, тем не менее Мэй пригласила приходского священника Барри Уильямса — тот соборовал Аля и помолился вместе со всей семьёй. Прошло два дня. Спазмы прекратились, Аль был в сознании, но всё ещё испытывал стеснение в груди, что указывало на пневмонию. Казалось бы, это не смертельно, однако ни кислородные подушки, ни пенициллин, ни новейшие лекарства от сердечной недостаточности не помогали — Алю становилось всё хуже. 24 января Филлипс созвал консилиум кардиологов, чтобы они подтвердили родным пациента, в особенности воинственно настроенному Ральфу, что Аль получает всё необходимое лечение. Остаётся только ждать, пока лекарства подействуют. Ральф вышел к журналистам, дежурившим у ворот, и сообщил, что у его брата пневмония, но он скоро поправится. В знак того, что беспокоиться не о чем, он угостил репортёров прохладительными напитками (его сфотографировали с бутылками пива в руках).

Сознание то уплывало, то возвращалось, и тогда Аль узнавал людей вокруг себя и вселял в них надежду на то, что он выкарабкается. И всё же эта надежда была слабой. Буги подвела к свёкру двух старших внучек — попрощаться. 25 января 1947 года в 19.25 Аль Капоне испустил дух.

После смерти мужа Мэй больше никогда не поднималась на второй этаж, а ночевала в гараже. Комнату для гостей, где в последнее время спал Аль, она переделала в гостиную, а в гостиной надела на мебель чехлы. В столовой больше не обедали — стол накрывали под одним из трёх портиков снаружи. Дом как будто умер вместе с Алем. Но самое главное — что-то умерло в Мэй. Ей было 49 лет, и большую часть её жизни предстояло положить в могилу.

Чикаго, далее везде

Как и следовало ожидать, новость о смерти Альфонса Капоне стала мировой сенсацией. За исключением «Майами дейли ньюс», владелец которой, Джеймс Кокс, дал чёткие инструкции редакторам: «Не нужен мне этот сукин сын на первой странице», — все остальные газеты публиковали статьи об Але на первой полосе. Общий тон сводился к «поделом ему»; «Нью-Йорк тайме» в номере от 27 января даже высказала надежду, что кто-нибудь пришлёт покойному венок с надписью «Плата за грехи — смерть». (Как будто праведники не умирают). У ворот усадьбы толпились журналисты и просто зеваки, смеялись, переговаривались. К любой машине, подъезжавшей к воротам, бросались люди: выкрикивали вопросы, делали фотографии. Доктор Филлипс сообщил им, что Капоне умер скоропостижно, через несколько дней после апоплексического удара, а его жена находится в очень тяжёлом состоянии. Этим он опять же хотел оградить Мэй от бестактных расспросов, но сделал только хуже. Воображение у журналистов работало отлично; в газетах сразу написали, будто от Мэй скрывают, что Аля больше нет, поскольку опасаются за её жизнь. На самом деле Мэй, проплакавшись, взяла себя в руки и размышляла вместе с Ральфом о том, как устроить Алю достойные похороны без всего этого цирка.

Чтобы было о чём писать, репортёры засели в архивах, которые называли «газетными моргами», и стали напоминать читателям о боевом прошлом покойного. Для заострения сюжета некоторые события, произошедшие в Бруклине, переносили в Чикаго и наоборот. Историй о том, где, когда и при каких обстоятельствах Капоне получил знаменитый шрам на лице, было столько же, сколько писавших об этом журналистов. Даже серьёзное агентство «Ассошиэйтед Пресс» написало, что Аль родился в Неаполе, а уже потом приехал в Нью-Йорк, а солидная газета «Нью-Йорк тайме» эту «утку» перепечатала, хотя могла бы и проверить. Данные о количестве жертв банды Капоне, приводимые в прессе, напоминали аукцион: кто больше? Дошли до семисот, включая как минимум 14 свидетелей, которых якобы убили, чтобы они не могли выступить в суде; при этом «Лос-Анджелес тайме» 26 января отмечала, что официально Капоне связан только с двумя убийствами. (На сегодняшний день считается, что от рук банды Капоне погибло около трёхсот человек). Разумеется, поднимался вопрос и о богатствах Капоне. Авраам Тейтельбаум уверял журналистов, что Аль умер практически нищим, а в последние годы находился на иждивении своей семьи. Наконец, в 1947 году вышла книга «Рейли из Белого дома»: Саймон Шустер записал воспоминания Майкла Рейли, служившего в охране Франклина Д. Рузвельта. В рекламных целях отрывки из этой книги печатали в газетах, в том числе историю о том, что президент США ездил в бронированном «кадиллаке», конфискованном у Капоне.

Когда после налёта японцев на Перл-Харбор президент США собирался выступить в конгрессе со знаменитой речью «День позора», спецслужбы, опасаясь за его жизнь, решили раздобыть ему бронированный автомобиль. Рейли в своей книге рассказывает: