Аль Капоне: Порядок вне закона

Численный перевес охранников над охраняемыми сохранялся лишь до 22 августа, когда прибыла вторая партия: 43 зэка из федеральной тюрьмы Атланты и десять из Северо-Восточной тюрьмы Льюисберга, штат Пенсильвания. Это было только начало; 1 сентября доставили ещё одного узника из Вашингтона и семерых из Вирджинии, 4-го числа — 103 человека из Ливенворта, в том числе Джорджа Келли Барнса, известного как Келли-Автомат, и его подельников Альберта Бейтса и Харви Бейли. («Врагом государства номер один» Келли сделала его любимая женщина Кэтрин Торн: прежде он был всего лишь неоднократно судимым бутлегером, а Кэтрин, выросшая в преступной среде, научила его обращаться с автоматом и заставила грабить банки, а также похитить бизнесмена Уршеля, потребовав выкуп в 200 тысяч долларов. Супругов схватили и в октябре 1933 года приговорили к пожизненному заключению: Джорджа — в Ливенворте, Кэтрин — в федеральной тюрьме Цинциннати. Келли вёл себя нахально и обещал журналистам, что сбежит, вызволит жену из тюрьмы и Рождество они встретят вместе. К угрозам отнеслись серьёзно...)

Вот сколько было в Америке рецидивистов и особо опасных преступников! И среди них — неплательщик налогов Аль Капоне, прибывший со второй партией.

По воспоминаниям Руденского, сидевшего с Алем в Атланте, Капоне взъярился, когда узнал, что его переводят в тюрьму Алькатраса — на «Скалу», как называли её заключённые. Он понимал, что там шансы освободиться раньше за примерное поведение резко уменьшатся.

Спецпоезд до Сан-Франциско, прозванный «Сорок разбойников», на каждой станции встречали толпы безработных: вдруг повезёт увидеть «Лицо со шрамом». На окнах шести арестантских вагонов были стальные решётки и колючая проволока; с обоих концов каждого вагона в специальных клетках стояли часовые, вооружённые автоматами: из вагона никого не выпускать, к поезду никого не подпускать. Властям стало известно о плане побега, готовившегося в тюрьме Атланты, поэтому меры предосторожности были повышенные. О маршруте следования состава заранее не сообщалось. В Лос-Анджелесе поезд не остановился, а проследовал дальше, и лишь отъехав на несколько километров от города, сделал остановку для замены паровоза. После трёх с половиной суток пути, без четверти шесть утра 22 августа, он прибыл в Мартинес. Добраться в Алькатрас морским путём можно было из Ричмонда или Окленда, но поскольку гангстеры тоже об этом знали, поезд пустили кружным путём: вместо прямой дороги в 24 километра он проделал крюк в 120 километров вдоль северной оконечности залива. В трёх километрах к востоку от Мартинеса стрелочник направил поезд на участок, обслуживаемый компанией «Саутерн Пасифик», по железнодорожному мосту в Сусун. У Фэрфилда свернули влево; у Шелвилла поезд перебрался на дорогу «Нортвестерн Пасифик» и поехал на юг, через Блэк-Пойт, Игнасио и Сан-Рафаэль, пока не прибыл в Тибурон. «Там дожидался под парами “Ред Стэк Си Ровер” под командованием капитана Уэбстера Харгинса с двадцатью пятью бойцами спецохраны и агентами ФБР, готовый доставить заключённых в Алькатрас», — писала газета «Окленд трибюн». Разумеется, корабль только сопровождал баржу, на которую погрузили вагоны.

Долгий путь по жаре и духоте наконец-то завершился; на острове было ветрено и прохладно. Арестантам выдали тяжёлые синие робы, серые штаны, хлопчатобумажные подштанники, носки и синие носовые платки; головных уборов не полагалось.

Суровый комендант Джонстон сразу выхватил взглядом Капоне — видел его фотографии в газетах. Но Аль и так выделялся, хотя был в комбинезоне, а не в дорогом пальто: высокий, плотный, с толстой шеей и сочными губами, со шрамом на щеке, с начинающим лысеть круглым черепом. Дожидаясь своей очереди на регистрацию, он подначивал других, делая им какие-то замечания. Когда Джонстон вызвал Капоне, он вышел вперёд, широко улыбнулся и хотел что-то сказать, но комендант осадил его: не время для пустопорожних разговоров. «Было видно, — вспоминал Джонстон, — что он хочет произвести впечатление на других заключённых, задавая мне вопросы, словно он их главарь. Я хотел поставить дело так, чтобы у них не возникло подобной мысли. Я протянул ему билет с номером 85, дал ему те же указания, что и всем, и велел проходить дальше». В других источниках о их первой встрече рассказывается так: «Имя?» — спросил Джонстон. Капоне улыбнулся: «Вы знаете, кто я такой». — «Здесь вы — номер AZ-85», — ответил комендант. В Алькатрасе заключённых по именам не называли, только по номерам.

На традиционном фото анфас и в профиль, сделанном при поступлении в Алькатрас, Аль улыбается — не снисходительно-вальяжно, как обычно, а с готовностью и словно заискивающе, как пай-мальчик, обещающий хорошо себя вести. Однако держал он себя как босс, чтобы и тут понимали: он не «один из», он — единственный.

«На следующий день, — продолжает свой рассказ Джонстон, — он попросил о встрече. Я вызвал его к себе и начал разговор, сразу перейдя к сути: “Что я могу для вас сделать?” — “Ну, я не знаю, как начать, но теперь вы мой комендант, и я подумал, что будет лучше сказать вам: у меня много друзей, я ожидаю кучу посетителей, и я хотел бы увидеться с женой, матерью, сыном и братьями”. — “Вы сможете видеться с женой, матерью и сыном. Ваши братья могут навещать вас — все, кроме Ральфа, у которого есть судимость. Теперь я объясню вам правила касательно свиданий, чтобы вы могли сообщить о них родным. Вам разрешается одно посещение в месяц ближайшими родственниками, но не более двух человек одновременно. Ваша жена может приехать вместе с сыном, или ваша мать может приехать с вашей женой, или один из братьев может привезти с собой мать, или два брата могут приехать вместе”». Друзьям и знакомым приезжать нельзя. Никаких исключений из правил для него делать не будут. Аль жалко улыбнулся и ушёл.

Через несколько дней он снова попросил Джонстона принять его, чтобы расспросить о порядке свиданий: по каким дням, в какое время. Ему объяснили, что Мэй должна написать коменданту, и тот вышлет ей все инструкции: как получить пропуск, расписание парома и пр. После этого Капоне вернулся к вопросу о визитах друзей, которых у него очень много, сказав открытым текстом: «Может быть, комендант, вы не знаете и даже не поверите, но много крупных бизнесменов были рады дружить со мной, когда я был на вершине, и просили меня об услугах». Джонстон спросил, какие такие бизнесмены, ведущие законную деятельность, могли бы нуждаться в услугах Капоне; тот словно ждал этого вопроса и, едва дав коменданту договорить, разразился тирадой о том, как владельцы крупных газет, в которых пишут о гангстерах и их разборках, сами дрались за сферы влияния, не останавливаясь ни перед чем, включая убийство, и посылали за ним, чтобы он улаживал их споры. Он говорил захлёбываясь, перескакивал с одного на другое, всё повышая голос, задавал сам себе вопросы и отвечал на них, стучал себя в грудь, лицо его покраснело. Закончив речь, он был явно доволен собой, хотя вопрос о свиданиях с друзьями так и остался нерешённым. Джонстон завершил разговор кратко: «Как интересно. В другой раз расскажете мне об этом ещё».

Новеньких на три месяца сажали в карантин на втором этаже блока В, чернокожих помещали отдельно во избежание конфликтов на расовой почве. Алю досталась камера 433. Во время карантина свидания не разрешались.

В скором времени комендант стал получать многочисленные письма с просьбами, чтобы Капоне дал автограф или деньги в долг, сделал пожертвование, подписался на что-то, вложился в какое-нибудь предприятие. Во время очередного приёма у Джонстона Аль разглагольствовал, как много у него было денег и как много людей («вы не поверите, если я назову их имена») «ели у него из рук». Но Джонстон не собирался становиться одним из них.

Капоне пытался доказать, что сумеет добиться желаемого, и остальные зэки внимательно следили, получит ли он какие-нибудь поблажки и привилегии, поэтому на все его просьбы комендант отвечал твёрдым «нет». Один из арестантов, Рой Гарднер, находил их противостояние очень забавным, отмечая, что когда Джонстон разговаривал с Капоне, его обычно «мягкий и приятный» голос превращался в воронье карканье — от усилий, прилагаемых им, чтобы сдержаться, когда внутри всё кипело.

«Вы имеете право на еду, одежду, кров и медицинское обслуживание. Всё полученное сверх этого — привилегия», — было написано в правилах, с которыми заключённых ознакомили сразу по прибытии. Капоне попросил разрешения ссужать других заключённых деньгами и посылать переводы их родственникам — комендант запретил: нельзя позволить ему завоевать лидерство своими щедротами. (Все заключённые получали десять долларов в месяц, которые могли потратить по своему усмотрению). Капоне захотел купить музыкальные инструменты для оркестра — ему позволили приобрести инструмент только для себя. Капоне вздумал написать адвокату — его предупредили, что адвокат должен иметь отношение к тому судебному процессу, который привёл его сюда.

Когда другие зэки (а среди них были и «паханы») увидели, что для Капоне исключений не делают, его акции резко упали; «Снорки» стали осыпать насмешками. Сначала Аля боялись, поскольку его внушительная фигура (к моменту прибытия в Алькатрас он весил около 120 килограммов) соответствовала его репутации жестокого убийцы, а суд над ним считали фарсом, затеянным с целью избежать наказания за «настоящие» преступления. Но потом сформировались «клики» (из бывших членов банды Келли и Баркера, из бутлегеров Страшного Туи), и Капоне остался в меньшинстве — да что там, почти что один против всех. Тем не менее он не сломался и, когда прошло напряжение первых дней, связанное со сменой привычного режима, постепенно втянулся в тюремную жизнь, работал и вёл себя «нормально».

Кстати говоря, заключённый номер 117, Келли-Автомат, сначала тоже набивал себе цену, похваляясь ограблениями и убийствами, которых не совершал. Когда стало ясно, что он «гонит», ему дали презрительную кличку Келли-Пугач. Он довольно быстро превратился в образцового заключённого, был служкой в тюремной часовне, работал в прачечной, как и Капоне, и «не возникал». По воспоминаниям Джонстона, получая письма от родных, Келли впадал в депрессию, но исправно писал им.

Заключённые имели право отправлять одно (позже — два) письмо в неделю, только ближайшим родственникам; перед отправкой письма перлюстрировали. Дополнительное письмо разрешалось отправить в День матери; на Рождество — четыре открытки. Письма от родных не только вскрывали, но и перепечатывали на машинке, а уже эту машинописную копию вручали адресату; таким образом тюремное начальство могло быть уверено, что заключённый не получит никакого тайного послания, написанного между строк симпатическими чернилами или зашифрованного путём особого расположения строк или выделенных букв. Чувства людей, лишённых возможности видеть знакомый почерк и держать в руках листок бумаги, хранящий запах духов любимой женщины или следы её слёз, в расчёт не принимались.

Любимая женщина была не у каждого. Например, жена Роя Гарднера, заключённого номер ПО, развелась с ним, когда его перевели в Алькатрас, и оборвала все связи, чтобы его чёрная репутация не изгадила жизнь ни ей самой, ни их дочери. Гарднер снискал славу самого опасного преступника, когда Капоне ещё только делал первые шаги в «бизнесе» под руководством Джона Торрио. Занимался он в основном нападением на поезда, перевозившие ценности; сумма награбленного оценивалась в 350 тысяч долларов. Его ловили, судили, сажали — он сбегал, даже из тюрьмы на острове Макнил в штате Вашингтон. В 1925 году его перевели в тюрьму Атланты, и на следующий же год он выкопал туннель под стеной, подпилил решётку в обувной мастерской, но в конце концов в 1927 году возглавил бунт заключённых и вооружённую попытку побега, взяв в заложники капитана и двух охранников под угрозой двух револьверов. Попытка сорвалась, Гарднера посадили в одиночку на 20 месяцев, после чего он попал в психбольницу, объявил голодовку, грозил самоубийством. В 1930 году его перевели в Ливенворт, а в 1934-м — в Алькатрас. Всё познаётся в сравнении. Алю Капоне многие могли позавидовать: молодой, здоровый, сидеть недолго и любим.

Заключённые могли получать семь писем в неделю и сколько угодно открыток на Рождество, Пасху, День отца и день рождения. Мэй писала Алю каждый день: ни слова о делах, материальном положении, жизни во внешнем мире — только о семье и тёплых чувствах; при этом она пользовалась случаем высказать свою позицию тем, кто будет читать чужую переписку. Вот одно из её писем, отправленное 15 апреля 1937 года:

«Мой дорогой муж!

Сейчас половина четвёртого. Браун только что вернулся домой вместе с Джоан, но Сонни остался в школе, чтобы поиграть в гандбол. Браун сходит за ним позже. У него всё хорошо, дорогой, и учится он очень неплохо.

Сегодня утром Сонни получил письмо от друзей Ральфи. Очень милое письмо по поводу Нотр-Дам (частный католический университет в городке Нотр-Дам, штат Индиана. — Е. Г.). Нам с Сонни он понравился, но что касается Сонни, он сам выберет себе колледж по своим критериям, чтобы подходил ему. Он всегда так поступает. Ездит в разные места, куда мог бы поступить, и хочет, чтобы его любили за его собственные достоинства. Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы кто-то замолвил за тебя словечко, и я знаю, что друзья Ральфи сделали бы это для Сонни; но Сонни никогда не нуждался в помощи и сам переходил из класса в класс, его все любили и уважали, потому что он хороший мальчик, соблюдает правила и порядки и не считает себя всезнайкой. Я уверена, что он справится. Монахини и священники очень высокого мнения о нём, а родители школьников предпочитают видеть рядом со своими детьми его, а не кого-то другого. Милый, только ограниченные люди, не умеющие думать, причиняют людям страдания, сами не понимая, зачем они это делают.

Нам совершенно нечего стыдиться, мы гордимся нашим папой, так что я хочу, чтобы наш сын отправился в большой мир с открытым лицом: пусть все знают, кто он, и принимают его таким, каков он есть. Ему придётся преодолеть в жизни немало препятствий, и я уверена, что он справится со всеми, и в конце о нём станут думать лучше.

О дорогой, я могу бесконечно писать о том, что у меня на уме; но я знаю, что ты понимаешь, что я чувствую; я хочу, чтобы наш сын стал всеми уважаемым человеком сам по себе, ведь у него впереди целая жизнь, и он заслуживает шанса, как любой другой человек в мире, поэтому я никогда не отговариваю его, что бы он ни задумал, а напротив, буду всегда ему помогать. До сих пор его успехи или благополучие опасений не вызывали, так что я не ожидаю этого и в дальнейшем. Мы справимся.

Что ж, милый, надеюсь, что у тебя всё хорошо. В конце концов, в этом мире есть только два человека, о которых я беспокоюсь и ради кого живу: мой муж и мой сын. Храни тебя Бог.

Я люблю тебя.

Люблю, целую — всегда.

Твои жена и сын».

Аль тоже постоянно писал ей: «Я люблю и обожаю тебя ещё больше, чем всегда, и моя любовь растёт день ото дня»; «Когда твоему дорогому папочке повезёт и он снова вернётся домой в твои чудные объятия, это будет уже новый папочка, только твой, уж поверь мне, дорогая, а я уж докажу тебе это позже». Теперь, когда Мэй точно не к кому было его ревновать, он уверял её, что даже мыслями не уносится к другой женщине: «Дорогая, я люблю только тебя и совершенно позабыл о той, другой» (надо полагать, о Жаннет де Марко).

Если нужно было сообщить о чём-то важном, приходилось ухищряться, не называя вещи своими именами. В цитированном выше письме от 3 марта 1935 года Аль просит Мэй съездить в Чикаго и утешить вдову Фрэнки Рио, скоропостижно скончавшегося в 39 лет от закупорки коронарных сосудов. «Спроси у Ральфа, уверен ли он, что это сердце, потому что ты знаешь, милая, что Фрэнк всегда был здоров и силён; я ничего не понимаю, пусть Ральф всё выяснит и сообщит мне». Иными словами, не замочили ли Фрэнки. Пусть Ральф узнает у миссис Рио, не нужно ли ей чего, то есть организует выплату ей и детям ежемесячного пособия из фондов синдиката.

Мэй выполнила просьбу Аля и послала на похороны роскошный венок, не оставшийся незамеченным. Сообщавшие об этом крупные заголовки на первых полосах газет привлекли внимание директора Федерального бюро тюрем Сэнфорда Бейтса, который устроил головомойку Джонстону: что там у тебя за порядки в Алькатрасе? Заключённые настолько богаты, что посылают бандитам цветы на кладбище? Джонстон сначала оправдывался, а потом поставил вопрос ребром: сомневаетесь во мне — приезжайте с проверкой. Бейтс от него отстал.

Условия содержания в Алькатрасе были более чем спартанские: длинные унылые ряды одиночек с решёткой вместо двери. Камеры размером 2,7 на 1,5 метра, чуть больше двух метров в высоту, были размещены так, чтобы ни одна из них не прилегала к внешней стене здания. У тюремщиков тоже есть чувство юмора: коридоры между четырьмя блоками назвали, как главные улицы крупных американских городов: между блоками А и В — Мичиган-авеню, между блоками В и С — Бродвей; по нему зэки шли в столовую через Таймс-сквер — помещение с большими часами на стене; это была самая оживлённая «магистраль», поэтому обитатели блоков В и С практически не оставались наедине с собой. Между блоком С и библиотекой пролегала Парк-авеню; коридор, отделявший блок D, назывался Сансет-стрип. В конце каждого блока были оборудованы оружейные комнаты.

Капоне отвели камеру 181 в блоке В[66], напротив лестницы. Обстановка — койка с тюфяком и плоской подушкой (одеяло не полагалось); вделанные в стену на разных уровнях два квадратных металлических листа — «стол» и «стул»; умывальник, унитаз и полка; вентиляционное отверстие размером 15 на 23 сантиметра закрывала железная решётка. Заключённые всё время были на виду: в душевой — никаких перегородок, уборные в мастерских — без кабинок. Для смыва использовали солёную морскую воду, поэтому от унитазов всегда исходил резкий запах. Камеры полагалось держать в чистоте; по четвергам и субботам заключённым выдавали туалетную бумагу, спички, мыло и чистящее средство, тогда же они могли попросить горячей воды и швабру. Бриться они должны были три раза в неделю. Решётки, окна и полы в тюрьме мыли ежедневно.

Подъём был в 6.30, в 6.55 шли на завтрак. Пищу принимали в общей столовой, которую зэки прозвали «газовой камерой»: под потолком были закреплены канистры со слезоточивым газом, который начали бы распылять в случае бунта. Обеденный зал находился в длинном крыле, примыкающем к главному корпусу с западной стороны, рядом — кухня, на втором этаже располагался лазарет. Кухонные ножи и тесаки хранились в особом шкафчике на стене, их контуры были обведены чёрной краской, чтобы отсутствие какого-либо предмета сразу бросилось в глаза. Потоками зэков управляли с помощью свистков: куда и когда идти, где сесть, куда положить руки, когда приступать к еде. Зато на питание никто не жаловался: в Алькатрасе зэков кормили лучше, чем в любой другой тюрьме страны, — возможно, чтобы не давать им лишнего повода устраивать бунт. Кстати, охрана и тюремный персонал принимали пищу в одном помещении с заключёнными. Ели, сидя на скамьях; за каждым столом помещались шесть человек. На завтрак давали пропаренную пшеницу, омлет из одного яйца, молоко, кусок поджаренного хлеба с маслом и компот.

После завтрака заключённые возвращались в свои камеры, наводили там порядок и выставляли мусорное ведро в коридор. В 7.30 по свистку зэков разводили по мастерским: шесть дней в неделю те, кому было разрешено, по восемь часов работали в различных мастерских — например, шили робы для заключённых федеральных тюрем, чинили мебель, — а также в прачечной или в огороде. На входе в мастерские был установлен металлодетектор. Зарплату заключённые не получали, но заработанные каждым деньги перечисляли в трастовый фонд на его имя. 10 января 1935 года сильный шторм вызвал оползень, и корпус мастерских начал сползать в море, из-за чего его пришлось перестроить.

Курение было привилегией и разрешалось только на работе, если не создавало пожароопасной ситуации, и во время прогулки. Обед подавали в 11.20; съесть можно было столько, сколько успеешь за 20 минут, но ничего на тарелке не оставлять — иначе лишат привилегий. Потом следовали получасовой отдых в камере и снова работа до 16.15. На ужин вели в 16.25. После него зэков разводили по камерам, которые в 16.50 запирали до утра. После этого все четыре блока патрулировали шесть охранников. В 21.30 выключали свет.

Пожалуй, самым тяжёлым ограничением для Капоне было требование соблюдать тишину (это правило Джонстон позаимствовал из регламента тюрьмы Стиллуотера в Миннесоте): нельзя было ни разговаривать, ни петь, ни смеяться; подавать голос разрешалось только в самом крайнем случае вроде пожара или наводнения. Важно было не дать заключённым сговориться. «Азартные игры запрещаются, — предупреждали правила внутреннего распорядка. — Можно играть в шахматы, шашки и нарды. Разрешённые карточные игры — “червы”, “криббедж” и “домино”. Не допускаются игры, в которых при раздаче не задействована вся колода».

Попытка подкупить, запугать или напасть на охранников считалась тяжким преступлением; обнаружение в камере денег, наркотиков, отравляющих веществ, спиртного или предметов, которые можно использовать для причинения вреда здоровью или побега, было чревато заключением в карцер — «Дыру» — или другими дисциплинарными мерами. Избыток энергии можно было выплёскивать, занимаясь спортом: заключённых на час в день выпускали на прогулку в тюремном дворике. Аль пристрастился к игре в теннис.

Свидания разрешались раз в месяц и длились с 13.30 до 15.10. Капоне написал прошение коменданту Джонстону: из Чикаго и тем более из Майами до Сан-Франциско ехать очень далеко, нельзя ли позволить ему видеться с женой и матерью три дня подряд? В Атланте это разрешали. Если Джонстон предоставит ему такую привилегию, он клятвенно обещает после этого не просить о свидании с ними целых три месяца. «Мы будем Вам более чем признательны; надеюсь, Вы примете во внимание эти обстоятельства ради моих родных, то есть я смогу видеть их несколько часов в месяц, заранее Вас благодарю, надеюсь и молюсь, что Вы отнесётесь к этому благосклонно», — писал он своим обычным острым, ровным и довольно аккуратным почерком, сажая тут и там грамматические ошибки (что поделаешь — неполное среднее образование). Параллельно его адвокаты, уже без ошибок и с соблюдением стилистических норм, подали 3 декабря 1934 года такое же прошение министру юстиции Каммингсу от имени Терезы Капоне. Естественно, ответ был отрицательным.

Мэй пришлось несколько раз написать коменданту, прежде чем она, наконец, смогла отправиться в дальний путь. Капоне опять-таки попросил Джонстона разрешить ему увидеться с женой по-человечески, пусть даже в его кабинете, но тот ответил неизменным «нет»: всё будет, как у всех, — свидание через стенку (заключённый находится в особой камере, посетитель — в помещении для свиданий), смотреть друг на друга через мутное окошечко, искажающее черты, разговаривать через телефонные трубки. Так что элегантный наряд Мэй могли оценить только журналисты, не преминувшие сделать фото. В одно из первых посещений она привезла с собой сына; когда Альберт Капоне вспоминал об этом много лет спустя, на его глаза наворачивались слёзы.

Но тяжелее всех пришлось Терезе. Дейдре Мария Капоне со слов прабабушки рассказывает о её злоключениях: 66-летняя женщина, плохо говорившая по-английски, проехала на поезде через всю страну до Сан-Франциско, чтобы там сесть на паром. Испрашивая разрешение на свидание, она должна была указать точную дату; визит мог состояться только в этот день, в случае опоздания всё пришлось бы начинать заново, и дальний путь оказался бы проделан впустую. На море поднялся шторм, паром страшно качало, Тереза уже думала, что пришёл её смертный час, но она твёрдо решила увидеться с сыном или умереть. Наконец паром причалил к берегу; старой женщине пришлось подняться по высокой крутой лестнице, сдать верхнюю одежду и сумочку на проверку, а самой пройти через металлодетектор. Детектор сработал, и ей устроили личный досмотр. Оказалось, дело было в металлических рёбрах её корсета... Всю обратную дорогу до Чикаго она плакала и молилась, перебирая чётки.

В дальнейшем Мэй иногда по три месяца дожидалась разрешения на свидание; чтобы долгожданная встреча не сорвалась, она всегда приезжала в Сан-Франциско заранее, а после посещения Алькатраса задерживалась в городе на несколько дней: надо было отойти от тяжёлых впечатлений и набраться сил для обратной дороги. С собой Мэй обычно брала Терезу или кого-нибудь из братьев Аля, изредка Мафальду. Сонни ездил считаные разы; дни ожидания они с матерью скрашивали походами в кино. В 14 лет он увлёкся одноклассницей Рут Дианой Кейси из большой ирландской католической семьи. Кейси подружились с сёстрами и братом Мэй, поэтому той не надо было беспокоиться, на кого оставить сына в своё отсутствие.

В отличие от других зэков, Капоне предстояло сидеть не пожизненно и не 25 лет, а всего восемь, которые можно было сократить до семи хорошим поведением. (Два года из десяти, которые предстояло отбывать в федеральной тюрьме, он уже отсидел в Атланте, а одиннадцатый год, который впаяли за мелкое правонарушение, он должен был провести по месту жительства — в тюрьме округа Кук). Аль обещал Мэй, что будет заботиться о своём здоровье, подчиняться правилам и выполнять порученную ему работу, родным не о чем волноваться.

Сначала его определили на работу в прачечную, которая обслуживала тюрьму, а также военных из ближайшей округи. Как рассказал Джонстону один офицер из воинской части, расквартированной на острове Энджел, солдат весьма забавляло, что их бельё стирают гангстеры; один даже написал матери, что Аль Капоне — его личная прачка. Скорее всего, коменданту хватило ума не передавать эти слова Капоне. При всей решимости поскорее выйти на волю Аль был крайне щепетилен в вопросах чести: в феврале 1935 года он подрался в прачечной с другим зэком, который намеренно его оскорбил; охранникам пришлось их разнимать, и Капоне на неделю посадили в «Дыру».

«Дырой» называли шесть камер, с 9-й по 14-ю, в конце блока D. В них не было окон, и день не отличался от ночи; стены были выкрашены в чёрный цвет. Ни кровати, ни подстилки — штрафник был вынужден стоять или сидеть на бетонном полу, дрожа от холода в нижнем белье, босой; в пять часов пополудни ему выдавали два одеяла на ночь. Ни табака, ни мыла, ни зубной щётки не полагалось. Из «мебели» — раковина и унитаз, а в «восточной» камере, последней в блоке, не было и их — только дыра в полу. Тишина была полной, о течении времени напоминали только подносы с четырьмя кусками хлеба и порцией воды, которые просовывали в щель в двери; обычный тюремный обед, только без напитка и десерта, приносили дважды в неделю. Раз в неделю позволяли десятиминутный душ и час прогулки во дворе. И самое неприятное: просьба об условно-досрочном освобождении, которую Капоне подал незадолго до этой стычки, теперь, конечно же, не могла быть удовлетворена.

Это было очень обидно, тем более что весной того же года из Алькатраса условно-досрочно освободился 29-летний Веррилл Рапп, приговорённый к четырём годам за нападение на полицейского. Правда, его должны были судить в связи с другими обвинениями. Первый узник, выпущенный из Алькатраса, Рапп сообщил жаждущей сенсаций прессе о «бесчеловечном обращении», которое доводит заключённых до сумасшествия.

К 30 июня 1935 года в Алькатрасе находились 242 заключённых. «Создание этого учреждения не только обеспечило надёжное место для заключения самых неисправимых преступников, но и оказало хорошее воздействие на дисциплину в других тюрьмах, — говорилось в заявлении Федерального бюро тюрем по поводу первой годовщины «мёртвого дома» в заливе Сан-Франциско. — За этот год не было отмечено никаких серьёзных беспорядков». Сидельцам было достаточно пригрозить переводом в Алькатрас, чтобы отбить у них охоту возмущаться. Зато «тёртые калачи», уже угодившие на «Скалу», не собирались загибаться там и строили планы бунта и побега.

Советские журналисты Илья Ильф и Евгений Петров, совершившие в 1935—1936 годах путешествие по «одноэтажной Америке» и заглянувшие в Сан-Франциско, писали:

«Сверкающий на солнце залив во всех направлениях пересекают белые паромы. У пристаней стоят большие океанские пароходы. Они дымят, готовясь к отходу в Иокогаму, Гонолулу и Шанхай. С аэродрома военного городка подымается самолет и, блеснув крылом, исчезает в светлом небе. Посреди бухты, на острове Алькатрас, похожем издали на старинный броненосец, можно рассмотреть здание федеральной тюрьмы для особо важных преступников. В ней сидит Аль-Капонэ, знаменитый главарь бандитской организации, терроризовавшей страну. Обыкновенных бандитов в Америке сажают на электрический стул. Аль-Капонэ приговорен к одиннадцати годам тюрьмы не за контрабанду и грабежи, а за неуплату подоходного налога с капиталов, добытых грабежами и контрабандой. В тюрьме Аль-Капонэ пописывает антисоветские статейки, которые газеты Хёрста с удовольствием печатают. Знаменитый бандит и убийца (вроде извозчика Комарова, только гораздо опасней) озабочен положением страны и, сидя в тюрьме, сочиняет планы спасения своей родины от распространения коммунистических идей. И американцы, большие любители юмора, не видят в этой ситуации ничего смешного».

Конечно, «Аль-Капонэ» не пописывал статейки. После драки в прачечной он попросил перевести его на другую работу, и его назначили уборщиком в баню, что, конечно же, не облегчило его положения. Газеты Хёрста перепечатывали отрывки из его большого интервью Вандербильту, о котором мы уже говорили. Услав Капоне «на край земли», властям не удалось заставить общество забыть о нём, и пресса, даже злорадствуя — «поделом ему», — всё же поддерживала интерес к бывшему «врагу государства номер один». Именно бывшему, потому что Аль всячески подчёркивал свою лояльность властям, чем настроил против себя непримиримых и отчаянных: его теперь считали «ссученным», слабаком, а его снисходительно-презрительное отношение к товарищам по заключению (он, ворочавший миллионами, не стал бы мараться ради грошей, из-за которых они попали сюда) только распаляло их злобу.

Аль отказывался участвовать в тюремных стачках и заговорах. Он стал добрым католиком, регулярно исповедовался и причащался и, к радости Мэй и Терезы, подружился с тюремным капелланом Джозефом Махони Кларком. Вероятно, таким способом он утолял неизбывную потребность в общении: в Алькатрасе поговорить по-человечески можно было только с Богом, капелланом да комендантом, а побыть без опаски среди людей — на службе в часовне. Дейдре Бэр пишет, что к 1936 году горячие головы строили планы убийства Капоне. Ральф якобы узнал из каких-то своих источников, что причиной «приговора», вынесенного его брату, стал его отказ дать зэкам, планировавшим побег, 15 тысяч долларов на покупку оружия и катера для доставки их на Большую землю. Однажды ему в кофе подсыпали щёлок; с тех пор он, боясь отравления, ел только из середины тарелки и пил с большой осторожностью, из-за чего быстро сбросил 25 килограммов. А ещё он стремительно лысел, а на лице образовались язвочки — скорее всего, внешнее проявление так и не вылеченного сифилиса. Кстати, главный тюремный врач, доктор Джордж Хесс, знал Капоне ещё по Атланте и был в курсе того, чем он болен. Но Аль от лечения отказался, заявив, что прошёл обследование ещё в Чикаго, анализ был отрицательным, а значит, он здоров. Ну и ладно.

Аль так мало беспокоился о своей болезни, потому что рисковал умереть отнюдь не по естественным причинам. Преступники не прощают ничего и никому. 15 февраля 1936 года три человека с пистолетами застрелили Макгёрна, гонявшего шары в кегельбане на Северной Милуоки-авеню в Чикаго. Рядом с телом оставили «валентинку» со стишком:

You’ve lost your job, you’ve lost your dough, Your jewels and cars and handsome houses, But things could still be worse you know... At least you haven’t lost your trousers! (Ты потерял работу, бабки, Машины, цацки и дома, Но, знаешь, всё могло быть хуже... По крайней мере ты в штанах!)

Личности убийц установить не удалось: возможно, это была месть Джеймса Гузенберга за смерть своих братьев Фрэнка и Питера во время «резни в Деньсвятого Валентина»[67]; или, может быть, это Фрэнк Нитти решил убрать Макгёрна, который слишком много знал и слишком много пил, а стрелки перевести на конкурентов. Брат Макгёрна, Энтони де Мори, заявил, что знает убийц и найдёт их; 2 марта трое в масках застрелили его в бильярдной... Важно нанести удар первым. Или ты их, или они тебя.

Заключённым в Алькатрасе полагалось коротко стричься и не разрешалось отращивать усы и бороду, поэтому к цирюльнику, работавшему на первом этаже, рядом с душевой, регулярно выстраивалась очередь на стрижку и бритьё. 23 июня 1936 года, когда Аль Капоне убирался по соседству, в раздевалке, из очереди выскочил Джимми Лукас, схватил половинку ножниц и несколько раз ударил его в спину и грудь.

Лукасу по кличке Текс (он родился в Техасе) было всего 22 года, но он успел схлопотать тридцатилетний срок за ограбление банка и угон автомобиля, а в своём родном штате «наработал» в общей сложности на 128 лет за убийство, ограбление и побег. В Алькатрас он попал из Ливенворта в январе 1935 года вместе со своим подельником Джеком Гардингом и стал постоянным источником головной боли для Джонстона: участвовал в стачке 1936 года, строил козни... Нападение на Капоне он объяснил тем, что тот якобы грозился его убить. Лукаса посадили в карцер, а Капоне доставили в тюремный лазарет, отличавшийся от обычной камеры только большими размерами, наличием незакреплённой мебели — койки и операционного стола — да шкафчика с инструментами и простейшими лекарствами.

Как следует из рапорта, составленного врачом три дня спустя, номер 85 поступил в состоянии полушока, поскольку для благополучной транспортировки пришлось сделать ему «стабилизирующий» укол прямо на месте. В задней части грудной клетки у него была небольшая, но глубокая и сильно кровоточащая колотая рана, однако грудная полость не задета; кроме того, имелись колотая рана на большом пальце левой руки и несколько царапин на руках, которыми он защищался. В результате более тщательного осмотра удалось обнаружить глубоко засевший в пальце левой руки обломок лезвия ножниц, который извлекли под местной анестезией. Все эти раны не представляли угрозы для жизни, но из-за риска заражения крови пациент провёл три дня под наблюдением медиков, вколовших ему лошадиную дозу противостолбнячной сыворотки.

Узнав об этом покушении, Ральф Капоне с помощью своих адвокатов написал очередное письмо директору Федерального бюро тюрем Сэнфорду Бейтсу, в котором, ссылаясь на соответствующие статьи закона, просил перевести Аля в другую тюрьму, предлагая в качестве поручителей себя, свою мать и невестку: если, не дай бог, кто-либо из заключённых этой другой тюрьмы попытается подкупить начальство или охранников для получения особых привилегий, Ральф всю вину возьмёт на себя. Семья опасается за жизнь Аля, который находится в постоянной опасности, из-за чего его нервы напряжены до предела, что сказывается на состоянии и так уже подорванного здоровья. Как и во всех других просьбах, в этой было отказано. Капоне попал в ад ещё при жизни, цель достигнута.

В том же самом июне 1936 года в тюрьме Алькатраса соорудили сторожевую вышку, а к казармам пристроили 11 новых квартир и девять комнат для холостяков: к тому времени на острове проживали 52 семьи обслуживающего персонала, в том числе 126 женщин и детей. К физическим мучениям узников добавлялись моральные: по дороге в мастерские можно было мельком увидеть не только море и далёкие очертания Сан-Франциско, но и женщин, живущих со своими мужьями...

Новости из внешнего мира в тюрьму приходили в дистиллированном виде. Газет не было вообще, иначе бы заключённые знали, что на воле, которая представлялась им раем, живётся не так-то легко. Великая депрессия продолжалась, пропасть между теми, кто мог поддерживать прежний образ жизни, и теми, кто потерял последнее, всё увеличивалась, накаляя атмосферу.

В ноябре 1936 года Франклина Д. Рузвельта переизбрали с солидным результатом — 60,8 процента голосов. «Новый курс» демократов ободрил профсоюзы, и те усилили давление на американские промышленные компании. Ряд успешных сидячих забастовок в автомобильной индустрии побудил крупных сталепромышленников пойти на уступки и подписать договор с созданным в марте 1937 года Организационным комитетом сталеваров. Таким образом хозяева получали гарантии бесперебойной работы, а рабочие — повышение зарплаты, сорокачасовую рабочую неделю, недельный оплачиваемый отпуск и ещё три выходных в год. Однако три менее крупные компании заартачились, а им как-никак принадлежали три десятка заводов на Среднем Западе и в северо-восточных штатах. Им поставили ультиматум: либо они подписывают договор с профсоюзом до 26 мая, либо забастовка. Они не подписали, и почти все заводы в восьми штатах встали. Работу продолжали только два: в Янгстауне, штат Огайо, и в Чикаго, в Саут-Сайде. У территории этого последнего завода, принадлежавшего компании «Рипаблик стил», начались массовые пикеты и митинги в попытке заставить штрейкбрехеров одуматься. Одну из колонн, от семисот до тысячи человек, вела за собой женщина. 150 полицейских выстроились в шеренгу, чтобы оттеснить забастовщиков от ворот и не позволить им нарушить работу предприятия.

В День поминовения, 30 мая, около полутора тысяч активистов профсоюза и членов их семей собрались в парке неподалёку от завода, намереваясь устроить демонстрацию. Настроение было праздничное, среди участников было много женщин и детей. А руководство завода готовилось к бою. Угроза забастовки уже давно витала в воздухе, поэтому к ней тщательно подготовились: по всему периметру расставили лояльных сотрудников, держали под рукой боеприпасы, в том числе газовые гранаты. Кроме того, к заводу подтянулись две с половиной сотни полицейских и два-три десятка агентов в штатском, вооружённых револьверами, дубинками и топорищами. Ещё около двухсот полицейских перегородили улицу в одном квартале от завода, чтобы не подпустить туда демонстрантов.

Дойдя до полицейского кордона, участники шествия стали требовать их пропустить: у них мирная демонстрация. Обмен репликами перешёл во взаимные оскорбления, потом из дальних рядов полетели палки, камни и всё, что попадётся под руку, угодив в нескольких полицейских. Те открыли огонь по толпе.

Один из сталеваров позже вспоминал: «Я был на войне и сражался во Франции, но никогда я не слышал свиста стольких пуль, сколько выпустили копы. Кричали женщины и дети. Они были как стадо, охваченное паникой. Я бежал, пока меня не схватили. Я видел, как одну женщину подстрелили и полицейский оттащил её в сторону». Полицейские лупили дубинками мужчин и женщин, чёрных и белых, бросали газовые гранаты и стреляли. Чернокожий Джесси Риз не мог поверить своим глазам: «Я никогда не видел, чтобы полиция била женщин, только не белых женщин». (Десятую часть рабочих сталелитейных заводов составляли чернокожие).

Из двадцати трёх сталеваров, убитых или тяжело раненных в День поминовения, восемнадцать были женаты и восемь — старше сорока лет. Четыре манифестанта погибли на месте, шестеро других умерли от ран в последующие три дня. Ещё три десятка получили огнестрельные ранения, в том числе четыре женщины; одиннадцатилетний мальчик был ранен в ногу, младенец — в руку. Около шестидесяти человек получили телесные повреждения, десять навсегда остались инвалидами. Среди полицейских пострадали 35 человек, но лишь у одного из них была сломана рука, остальные отделались синяками и ушибами.

На место побоища прибыли кареты «скорой помощи» — полицейские вызвали их для себя. Тяжело раненные демонстранты почти никакой помощи не получили. Эрла Хэндли вытащили из машины с красным крестом, сорвали наложенный на ногу жгут и запихнули в патрульный автомобиль вместе с дюжиной других арестованных; он умер от потери крови, хлеставшей из перебитой бедренной артерии.

Отдел по связям с общественностью сталелитейных предприятий выпустил множество коммюнике, оправдывавших действия чикагской полиции, где утверждалось, что протестующие были вооружены и собирались захватить завод, а возглавляли их коммунисты, накурившиеся марихуаны.

Чикагское побоище спровоцировало новые конфликты между активистами Оргкомитета сталеваров и «Рипаблик стил», на стороне которой были полиция и Национальная гвардия. «Они приносили оружие, бомбы и всё такое, расставляли по всему заводу людей с автоматами наизготовку и грозили: если что случится, они нас будут убивать тысячами», — вспоминал один из участников стачки. К услугам гангстеров больше не прибегали, справлялись сами. Целых пять месяцев по всему Среднему Западу и Северо-Востоку продолжались аресты, избиения, гибель людей. Забастовщики не выдержали напряжения: жизнь была слишком дорогой платой за идеалы. Пикеты становились всё реже, забастовка сошла на нет.

Как раз перед её началом в экономике наступил спад, спрос на сталь упал. Сокращение производства уже нельзя было использовать как аргумент в переговорах с начальством. Жертвы оказались напрасными. Как только стачка завершилась, всех её участников уволили и внесли в «чёрные списки»: ни работы, ни кредита — ничего, хоть ложись и помирай.

В это время номер AZ-85 подметал тюремный двор, осваивал игру на гитаре, банджо и мандоле, упражняясь в душевой и в своей камере; разносил зэкам книги и журналы из библиотеки, а потом собирал и возвращал на место.

В Алькатрасе была хорошая библиотека, находившаяся в конце блока D; за десятилетия её собрание достигнет пятнадцати тысяч томов, большая часть осталась ещё с армейских времён. При поступлении в тюрьму каждому заключённому выдавали читательский билет и каталог; отправляясь на завтрак, можно было положить бланк заказа вместе с читательским билетом в ящик при входе в столовую, и библиотекарь доставлял книгу в камеру. По подсчётам капеллана, заведовавшего библиотекой, каждый узник брал в среднем семь книг и журналов в месяц. (На журналы можно было подписаться, но страницы с материалами о криминале, насилии и сексе из них вырывали). За несвоевременный возврат книг лишали привилегий. Поскольку разносили заказы зэки, книги часто пропадали или бывали повреждены, поэтому заказ их по каталогу мог обернуться горьким разочарованием, ведь чтение было главным занятием заключённых по вечерам — не все же владели музыкальными инструментами. (На музицирование отводилось около часа).

Капоне нравилось работать в библиотеке. В своей камере он постоянно хранил три книги: альманах «Всемирная книга фактов», «Благословенный друг молодёжи» Нила Бойтона — биографию святого Иоанна Боско, канонизированного 1 апреля 1934 года, и путеводитель по Италии, а также несколько самоучителей игры на музыкальных инструментах и нотную бумагу. (Заключённым разрешалось иметь максимум три книги и столько же справочников, один словарь и Библию).

В конце 1930-х годов правило тишины в Алькатрасе смягчили: сложился оркестр из десяти музыкантов «Островитяне Скалы», состав которого постоянно обновлялся (играть в нём считалось привилегией); время от времени показывали кино. Репетиции оркестра и киносеансы (раз в неделю, по субботам) проходили на втором этаже пищевого блока, рядом с лазаретом. Кроме того, стало можно записаться на заочное отделение Калифорнийского университета. Но всё равно лучше играть с жизнью в «русскую рулетку» на воле, чем получать образование в тюрьме.

Грабители Тед Коул (заключённый номер 258) и Ральф Роу (заключённый номер 260) из Оклахомы, переведённые в Алькатрас в октябре 1935 года из Ливенворта за склонность к побегу, работали в мастерской, где из старых автомобильных шин делали резиновые маты для нужд Военно-морского флота. 16 декабря 1937 года залив Сан-Франциско накрыло плотной пеленой тумана, в которой потонул Алькатрас. Во время переклички в 12.50 Коул и Роу были на месте, но на следующей, в 13.30, они уже не отозвались. В двух железных перекладинах и трёх толстых стёклах окна кузнечного цеха, смежного с мастерской, обнаружили дыру размером 22 на 46 сантиметров. Протиснувшись в неё, беглецы проскользнули в тумане к воротам в высоком заборе из колючей проволоки, взломали замок разводным ключом, вынесенным из мастерской, и спрыгнули на песчаный берег с семиметровой высоты. Там их следы терялись.

Завыли сирены, забегали охранники. Весь остров тщательно обыскали, но нашли только брошенный разводной ключ. Поиски продолжались несколько дней, к ним привлекли агентов ФБР; в пещеры, вымытые морской водой, пускали слезоточивый газ в надежде выкурить беглецов из укрытия — безрезультатно.

Коул и Роу готовились к побегу с начала года. Дейдре Мария Капоне приводит письмо бывшего узника Алькатраса Джонни Чейза к «сестре Пэт», попавшее к ней из архива преподобного отца Джозефа Кларка; в нём подробно рассказывается, как это было. Осуществить побег можно было только сообща, а к выбору сообщников надо было подходить очень тщательно. Время и маршрут побега обсуждали, украдкой перекидываясь фразами на прогулке или во время построений; Коул намеренно ломал машины в мастерской, чтобы Чейз — уроженец Калифорнии, прекрасно знавший местность и имевший связи в Сан-Франциско, — приходил из соседнего цеха их чинить. Номер 258 и номер 260 долго и упорно занимались физическим закаливанием и тренировками: отжимались от пола, ходили быстрым шагом по тюремному двору в часы прогулки, принимали холодный душ и обливали водой свои рабочие комбинезоны. Была придумана сложная игра в прятки, чтобы приучить охранников к тому, что на перекличке кто-то из заключённых не отзывался (прятался перед её началом в шкафу), а потом внезапно появлялся. Оконные решётки были подпилены ножовкой (надпилы маскировали смесью жира с ваксой); приготовлены две пятигаллонные канистры, понемногу наполненные машинной смазкой (термоизоляция для тела, чтобы не замёрзнуть в ледяной воде), которые можно было использовать как плавсредство.

В эти же канистры положили остро наточенные ножи, по одному на человека, и все деньги, какие удалось собрать, — по утверждению Чейза, около четырёхсот долларов, «по большей части принадлежавших Капоне». «Аля Капоне кинули незадолго до того, как план побега начал развиваться, — поясняет он. — У Капоне были кое-какие деньги, которые ему переслали в тюрьму, и он разделил их на несколько пачек по 500 долларов, спрятав в разных частях острова; до них могли добраться заключённые, которым он доверял. Но один из этих “надёжных друзей”, Монтгомери (номер 67), “подставил” Капоне, сообщив начальству, что у того есть деньги, заныканные в ремонтном цехе. Один из парней, имевших доступ к другим пятистам долларам, забрал их себе. Эти 500 долларов — вернее, то, что от них осталось, около 375 долларов, — отдали Ральфу и Теду перед самым побегом».

Ещё один оклахомец, некий Амос, вышедший на волю за несколько месяцев до начала сезона туманов, должен был подготовить всё к встрече беглецов на Большой земле. Чтобы дать им понять, что их ждут, он проследовал мимо Алькатраса на пароме «Эврика», стоя на носу корабля без шляпы (обычно на носу никто из пассажиров не находился, поскольку там было холодно и ветрено); в ответ заключённые вывесили в окно подушку — белое пятно можно было разглядеть с парома. Беглецы должны были сначала плыть к соседнему островку на звук колокола: во время приливов и отливов вода задевала верёвки, приводившие колокол в действие.

Две канистры в конце концов обнаружили, но в них не было ни ножей, ни денег. На этом основании Чейз пришёл к выводу, что Тед и Ральф осуществили свой план и вырвались на свободу. Однако полиция в течение десяти дней после побега держала засаду на квартире брата Чейза, справедливо полагая, что без последнего тут не обошлось. Коул и Роу туда не явились. Тюремное начальство решило, что оба утонули. Во время отлива вода отступала, образуя быстрое течение, которое запросто могло унести их в Тихий океан. В тумане их никто не разглядел бы и не спас, да и суда в тот день не выходили в море. Тем не менее местная полиция и ФБР рассматривали все возможные версии и отслеживали слухи. Беглецов «видели» и продолжали искать и в 1939 году, и в 1941-м... Похоже, своего ремесла они не бросили — продолжали заниматься грабежом и насилием, хотя и в мелком масштабе, — если, конечно, это были они.

Капоне это происшествие никак не коснулось. 16 января 1938 года он написал письмо сыну на трёх страницах: радовался его успехам в колледже (Сонни поступил-таки в Нотр-Дам) и рассказывал о собственных музыкальных достижениях: он может исполнять около пятисот песен, многие из которых сочинил сам. (Одну песню он посвятил Мэй, подарив на День матери, другую — Терезе, ещё одну — преподобному Джозефу Кларку, и тот хранил как сувенир листок со словами и нотами, подписанный Алем). «Мои обычные занятия здесь — Утренний двор, я хочу сказать — Двор развлечений, бейсбол, площадка для игры в подковки, площадка для гандбола, шашки и домино», — сообщал он, а заканчивал письмо словами: «Малыш, поступай так, как всегда, и не расстраивайся ни из-за чего. Когда тебе будет тоскливо, поставь какую-нибудь пластинку с песнями, о которых я тебе писал... Писать мне особо не о чем, но выше нос. Люблю, целую. Твой папочка Альфонс Капоне номер 85». Страдая от одиночества, в письмах он признавался в любви всем — не только жене, сыну и матери, но даже Велме Фезант и маленькой Долорес, дочери Мафальды.

Между прочим, Ральф развёлся с Велмой в марте 1938 года; похоже, причиной развода стало то, что он слишком часто распускал руки. Но в том же месяце, 29-го числа, его сын Ральфи Габриэль женился в Уильямспорте, штат Индиана, на Элизабет (Бетти) Барсалу — против воли её родителей.

Предки Барсалу приехали в Америку из Франции и проживали в Индиане как минимум с конца XVIII века. Со временем они разбогатели. Отец Бетти, Пол Кили Барсалу, скупал недвижимость и владел большей частью Саут-Сайда; женат он был на ирландке Эллен Мари Кавана. Бетти выросла в большом доме с дворецким и горничной; одежду ей шили на заказ. Но после биржевого краха 1929 года её отец потерял почти всё, был вынужден распродать собственность для покрытия долгов, перевёл Бетти из частной школы в государственную. Это ей не понравилось, и в 1935 году, в 16 лет, она бросила учёбу. Два года спустя она познакомилась с Ральфи, который тогда учился в колледже Нотр-Дам, и практически сразу поселилась у него, в Индиане. Ральфи участвовал в постановках студенческого театра; позже, учась в Университете де Поля в Чикаго, он войдёт в редколлегию и напишет заметки для выпускного журнала. Но белокурую красотку Бетти привлекало не это, а романтическая аура вокруг имени Капоне. Одетые с иголочки, снисходительно улыбающиеся гангстеры с сигарами в зубах и с бриллиантовыми перстнями на пальцах, ездящие на сверкающих отполированных лимузинах и хвастающиеся друг перед другом красотой своих жён, закутанных в меха, — вот какая жизнь её манила. Её родители, напротив, не допускали и мысли о том, чтобы породниться с семьёй преступников, самый известный из которых в данный момент сидит в самой страшной тюрьме. Их дочь — невестка Аля Капоне, какой кошмар! Она попала в мир, где стреляют из автоматов и бросают бомбы!

Реальность была совсем иной. Капоне сделался мишенью для насмешек зэков, в том числе из-за шаркающей походки и привычки что-то бормотать себе под нос. Несомненно, это были проявления прогрессирующей болезни, но на них никто не обращал внимания, пока 5 февраля 1938 года не грянул гром. Утром, когда дали сигнал отправляться на завтрак, дежурный офицер заметил, что Капоне одет в синий «воскресный» костюм, а не в комбинезон, какой заключённые носили по рабочим дням. Он сделал замечание, Аль поскорее переоделся и пристроился в хвост очереди, направлявшейся в столовую. После завтрака, когда все возвращались в камеры, Аль снова ошибся — вместо своего коридора пошёл в другой, но после окрика сразу исправился. Когда произвели распределение по мастерским, дежурный офицер обнаружил Капоне в его камере: он позеленел, его рвало. Сообщили помощнику коменданта; тот вызвал врача, который увёл заключённого в лазарет. Узнав об утренних инцидентах и увидев, что Капоне еле ворочает языком, доктор Хесс послал за психиатром Эдвардом Твитчеллом, и они констатировали первые симптомы паралича, вызываемого сифилисом.

Узнав о диагнозе, Капоне больше не стал противиться и согласился на спинномозговую пункцию. Жидкость отправили на анализ в Сан-Франциско, в военно-морской госпиталь; реакция на сифилис была положительной. Ещё до получения результатов анализа весь Сан-Франциско уже знал, что Капоне в больнице. Джонстона осаждали репортёры, он не успевал отвечать на телефонные звонки. Он говорил в трубку так, как научили его врачи, но всё равно 8 февраля газеты по всему миру вышли с крупными заголовками: «Аль Капоне сошёл с ума», «Аль Капоне в тюрьме лишился рассудка». «Окленд трибюн» писала, что Капоне сопротивлялся охранникам, тащившим его в больницу, плевал во встречных заключённых, поэтому на него надели смирительную рубашку. Вся Америка узнала по радио «сенсационные подробности».

Девятого февраля Мэй послала Джонстону телеграмму из Майами, начинавшуюся словами «по слухам», — никакой официальной информации она не имела. В последний день месяца у неё было запланировано свидание с Алем, на которое она собиралась взять с собой Мафальду, а теперь, «по слухам», Аля собирались переводить в другую тюрьму. Верно ли это? Ехать ли ей в Сан-Франциско, рискуя разминуться с мужем? Джонстон ответил: её муж в стабильном состоянии и без смирительной рубашки; в переводе нет нужды, он получает необходимое лечение; свидание лучше отменить и оставаться в Майами «до дальнейших указаний»; за информацией пусть обращается к Бейтсу в Федеральное бюро тюрем. Всё.

Естественно, Мэй это не успокоило — совсем наоборот. Алькатрас мог свести с ума кого угодно. Не так давно, 13 ноября 1937 года, покончил с собой 35-летний моряк Эдвард Вутке — номер 47, приговорённый за убийство к двадцати семи годам: вынул лезвие из точилки для карандашей и вспорол себе яремную вену; его нашли уже мёртвым в луже крови. В том же году 31-летний Руф Персфул, доведённый до отчаяния издевательствами других зэков, отрубил себе пальцы на руке пожарным топором; его признали шизофреником и перевели на остров Макнил[68]. Бедный Аль, как-то он там сейчас...

Теперь Аль был паинькой, от лечения больше не отказывался, хотя оно снова сводилось к еженедельным инъекциям бесполезного висмута и трипарсамида, и вскоре отправил письма родным — вполне здравые. «Если у тебя есть что-то на уме, что ты хотел бы сохранить между нами, а то твоя дорогая мама расстроится... я хочу сказать, что, может быть, у тебя есть что-то на уме по поводу твоего будущего, — писал он Сонни 17 февраля. — Сын, я хочу только одного: не препятствовать ему, поскольку твоя мать и твой папочка ничего не пожалеют для твоего здоровья и будущего».

А здоровье и будущее самого Аля были под вопросом. Ральф нанял нового адвоката, Авраама Тейтельбаума, и тот подал два ходатайства: в Федеральное бюро тюрем — чтобы Капоне перевели в другую тюрьму, где он получал бы необходимое лечение, и в Верховный суд — чтобы отменили годичный тюремный срок за мелкое правонарушение. Дней «хорошего поведения» в Алькатрасе набиралось достаточно для условно-досрочного освобождения 19 января 1939 года, к его сорокалетию. Хватит наказывать Капоне, его надо лечить! Но власти не спешили удовлетворять эти прошения.

Мэй всё-таки приехала в Алькатрас вместе с Ральфом, добившись свидания с мужем. Для любящей женщины не существует никаких преград. 28 февраля, когда они возвращались в гостиницу, за их такси погнались репортёры. Ральф велел шофёру давить на газ, чтобы оторваться от щелкопёров. Машина неслась по тротуарам, на красный свет, в запрещённом направлении по улицам с односторонним движением. Через сотню километров закончился бензин, и пришлось остановиться на заправке. Тотчас налетели стервятники; Мэй, ослеплённая вспышками фотоаппаратов, спрятала лицо в воротник, потом не выдержала и решила бросить этой своре кость. «Что я могу сделать, чтобы вы перестали гоняться за мной?» — спросила она. Репортёров интересовало одно: как себя чувствует Аль Капоне. «С Алем всё в порядке», — ответила Мэй. «Он поправится?» — «Да, поправится. Сейчас он просто приуныл и пал духом из-за большого нервного напряжения». Тут в разговор встрял Ральф — заявил, что его брат не сумасшедший. Мэй отвернулась, и дальше на вопросы отвечал он. Поняв, что больше им ничего не добиться, журналисты их отпустили. Шофёр, которому Ральф хорошо заплатил, похвалив его стиль вождения, предпочёл больше не связываться с этими пассажирами. Последний квартал до отеля они шли пешком.

Прослышав о помешательстве Снорки, его недруги наверняка возликовали, но ненадолго. «Заклятый враг Аля Капоне арестован», — сообщила «Интернэшнл геральд трибюн» 22 апреля 1938 года, имея в виду Багза Морана. О нём, в отличие от Капоне, уже стали забывать, как вдруг он напомнил о себе довольно неожиданным образом: по всему Восточному побережью от Бостона до Майами начали всплывать фальшивые дорожные чеки компании «Америкой экспресс». «Основываясь на информации, полученной от осведомителя в преступном мире Питсбурга, и воспользовавшись предательством нескольких распространителей чеков, действовавших на Востоке, полиция арестовала девять человек, включая знаменитого Джорджа (Багза) Морана, некогда претендовавшего на трон в бандитском царстве Чикаго, — писала газета. — Группа фальшивомонетчиков была создана на развалинах банды, некогда правившей Норд-Сайдом Чикаго под железной рукой Морана. Головорезы, составлявшие старую банду, были убиты или рассеяны в ходе гангстерских войн с бойцами Аля Капоне “Лицо со шрамом” — гангстера из Саут-Сайда, который ныне отбывает одиннадцатилетний тюремный срок в Алькатрасе за неуплату подоходного налога. Остатки старой банды держались, пока отмена “сухого закона” не переломила ей хребет». Вот так.

А 23 мая Джимми Лукас (тот, что двумя годами ранее пырнул Капоне ножницами), Томас Лимерик и Руфус Франклин предприняли силовую попытку побега: набросились на офицера Ройяла Клайна и забили его до смерти гвоздодёром, выбрались на крышу и полезли на сторожевую вышку. Находившийся там Гарольд Стайте открыл огонь, убив Лимерика и ранив Франклина. Лукас сдался сам. За убийство охранника Лукаса и Франклина приговорили к пожизненному заключению и надолго посадили в карцер[69].

Зато прошение Роя Гарднера о помиловании было удовлетворено — 17 июня его выпустили. Он напечатал за свой счёт автобиографию «АДкатрас: Остров отчаяния», которую начал писать ещё в тюрьме. Его знакомый, открывший свой киоск на Всемирной выставке «Золотые ворота», которая проходила в 1939— 1940 годах на искусственном Острове сокровищ в заливе Сан-Франциско, помог её распространить. Книга стала сенсацией: впервые читатели получили возможность увидеть Алькатрас изнутри. Друг Гарднера Луис Санни снял по её мотивам короткий фильм «От наказания не уйдёшь»; полнометражная экранизация «Я украл миллиард» провалилась в прокате, и Гарднер — по выражению журналистов, «Джесси Джеймс XX века» — был забыт. 10 января 1940 года он покончил с собой в отеле «Гавернор» в Сан-Франциско, надышавшись парами цианида и слезоточивым газом. Ему было 56 лет. Он оставил подробную записку с изложением своей последней воли, прося в том числе не упоминать в связи с его смертью имя его дочери — хотел отсечь тёмный шлейф родства, который волочился бы за ней всю жизнь, мешая идти своей дорогой.

Отъезд Аля Капоне из Алькатраса в грядущем январе считался делом решённым, и он думал теперь только об этом и о своей новой жизни. 18 декабря он писал Мэй: