Повесть о Роскошной и Манящей Равнине

Но тут дар речи отказал Деве; вскочив, она ткнула пальцем в сторону излучины, смертельно побледнев, сотрясаясь всем телом настолько, что едва могла устоять на ногах, и не имела сил молвить и слова, хотя с губ ее сходил нечленораздельный звук.

Подпрыгнув, Вальтер обнял ее и поглядев в ту сторону, куда показывала она, сперва ничего не заметил, кроме желто-бурого камня, катившегося вниз по склону. И не сразу понял, что видит Злобную Тварь, встретившую его у входа в сей край; но вот карла распрямился, и Вальтер заметил, что облачен он в кафтан из желтого аксамита.

Тогда, нагнувшись, молодой человек взял в руки лук и, став перед Девой, наложил стрелку на тетиву. Однако уродец успел приготовиться, пока Вальтер наклонялся к земле; и вот пропела его тетива, и полетела стрела, оцарапавшая руку Девы повыше локтя, так что брызнула кровь, а Гном испустил хриплый и жуткий крик. Тут и Вальтер разжал пальцы, и точен был прицел, ибо стрела попала уродцу прямо в грудь, но отлетела словно бы от камня. Тварь вновь испустила кошмарный вой и выстрелила еще раз, и Вальтеру показалось, что карла поразил Деву, так и осевшую наземь позади него. Тогда охватил молодого человека боевой гнев; отбросив лук, он взялся за меч и направился к Гному. Но тот снова взревел и на сей раз слышались в реве слова:

– Дурак! Уйдешь свободно, если отдашь врагиню.

– И кто же, – спросил Вальтер, – эта врагиня?

Завопил Гном:

– Эта самая бело-розовая кукла, которая валяется позади тебя. Она еще жива, но умирает от страха передо мной. Да, у нее есть умишко! Я мог бы пронзить ее сердце столь же легко, как оцарапать руку, однако тело ее мне нужно живым, дабы я мог обрушить на него свой гнев.

– И что же ты сделаешь с ней? – спросил Вальтер, ибо, услыхав, что Дева жива, вспомнил об осторожности и решил дождаться удобного случая.

Выслушав этот вопрос, карла завопил так, что в реве этом долгое время нельзя было узнать членораздельного слова. После же заговорил так:

– Что я сделаю с ней? Пусти меня к ней, встань в сторону и посмотри… будет что рассказать потом. Ибо тебя я на сей раз отпущу.

Спросил Вальтер:

– Зачем изливать на нее твой гнев? Чем она навредила тебе?

– Чем повредила? Чем повредила? – заорал Гном. – Разве я не сказал тебе, что она – врагиня? И ты спрашиваешь, что она натворила? Чего еще можно сделать, дурак! Ибо она – убийца, она убила Госпожу, бывшую нашей Владычицей… ту, которая сотворила нас, ту, которую все мы боготворили и которой поклонялись. О наглый тупица!

Тут спустил он с тетивы другую стрелу, которая ударила бы Вальтеру прямо в лицо, не пригнись он вовремя. Тогда с великим криком рванулся молодой человек вверх по склону и успел к Гному, прежде чем тот вытащил меч. Первым же ударом, обрушившимся на маковку карлы, молодой человек раскроил тому голову до самых зубов, и уродец пал замертво.

С минуту Вальтер постоял над ним, а потом, убедившись, что враг не шевелится, неторопливо сошел к ручью, где лежала Дева, содрогавшаяся всем телом и прикрывавшая лицо руками. Тут он взял ее за руку и сказал:

– Встань, Дева, встань, расскажи мне, как ты убила их!

Но она отдернула руку и, поглядев одичавшими глазами, спросила:

– А что ты с ним сделал? Он ушел?

– Он мертв, – ответил Вальтер. – Я убил карлу, вон лежит он на склоне с раскроенным черепом, если только еще не испарился, подобно сраженному мною льву. Или, может быть, он еще воскреснет? Неужели и ты лжива, как и все они? Поведай мне об этом убийстве.

Она поднялась и, трепеща перед ним, молвила:

– О, ты сердишься на меня, а я не могу снести твоего гнева. Ах, что я сделала? Ты убил одного, я, наверно, другого… мы не сумели бы спастись, пока жива была эта пара. Ах, а ты и не знал! Ты не знал! О несчастная я! Как мне успокоить твой гнев!

Вальтер поглядел на Деву, и горло его перехватило от одной мысли о расставании с ней. Он все глядел на Деву, и горестное лицо ее растопило его сердце. Тогда, бросив меч, он взял ее за плечи, и поцеловал в лицо, и прижал к себе, ощущая сладость ее груди. А потом поднял, словно ребенка, усадил на зеленую траву, спустился к воде и, зачерпнув шапкой, принес ей попить, умыл ей лицо и руки, так что краска вновь вернулась на лицо и губы Девы. Наконец она улыбнулась и, поцеловав его руку, промолвила:

– Вот теперь ты стал добрым ко мне.

– Да, – ответил он, – и если ты убивала, то и я тоже; и если ты лгала, то и я лгал; и если ты позволяла себе вольности – надеюсь, что нет, – то я-то уж точно виновен в этом. Посему же прости меня и теперь, когда дух твой вернулся в тело, поведай мне свою повесть со всею дружбой, и с доброй любовью буду я внимать ей.

Тут Вальтер стал перед нею на колени и поцеловал ее ноги. Но Дева ответила:

– Да-да, как ты хочешь, так будет. Но сперва скажи мне, похоронил ли ты эту жуть, зарыл ли в землю мерзкого карлу?

Вальтер понял, что страх настолько овладел Девой, что она более ничего помнит. Но сказал так:

– Милый друг, я еще не сделал этого, но раз ты считаешь это необходимым, немедленно зарою уродца.

– Да, – согласилась она, – но сперва отруби карле голову и положи ему на ягодицы, когда опустишь убитого в землю, иначе может случиться злое. Поверь, похороны – не моя прихоть.

– Не сомневаюсь, – ответил Вальтер, – злобу, вмещавшуюся в столь крохотное тельце, трудно убить.

И, подняв меч, повернулся, чтобы подойти к трупу.

Молвила Дева:

– Придется мне идти с тобой; ужас настолько наполнил мою душу, что я опасаюсь и подобной разлуки.

Так, вместе подошли они к сраженному карле, Дева не посмела поглядеть на уродца, однако же Вальтер заметил, что тот препоясан большим, непристойного вида саксом[8], а посему вынул клинок из ножен и собственным оружием убитого отсек уродливую башку. А потом они принялись вместе копать – Дева мечом Вальтера, тот – уродливым саксом, пока наконец не вырыли достаточно широкую и глубокую могилу, куда и скинули Злобную Тварь, вместе с оружием и всем прочим, и забросали землей.

Глава XXIII. О мирном завершении того бурного дня

После же Вальтер снова отвел Деву вниз и сказал ей:

– А теперь, милая, поведай мне то, что хотела.

– Нет, друг мой, – возразила она, – только не здесь, ибо место это осквернено моим страхом, ужасом перед злым уродцем, порочную сущность которого нельзя описать никакими словами. Пойдем же теперь дальше, и ты увидишь, что я снова возвращусь к жизни.

– Но ведь стрела Гнома ранила тебя.

Засмеявшись, она ответила:

– Не раз приводилось мне получать более тяжкие раны, и нечего было сказать о них. Но раз тебя удручает эта царапина, придется немедленно заняться ею.

Тут она принялась искать и скоро обнаружила возле ручья некие травы; потом, сказав над ними несколько слов, велела Вальтеру приложить их к ране, действительно оказавшейся из небольших. Так он и поступил, обвязав ее руку лоскутом, оторванным от собственной рубашки. Она уже собралась в путь, но он сказал:

– Ты совсем боса, и может случиться, что сбитые ноги помешают нашему путешествию. Я могу сделать тебе нечто вроде башмаков из запасной одежды.

Ответила Дева:

– Я прекрасно могу идти и босой, но заклинаю тебя, чтобы мы не задерживались здесь, но отошли хотя бы на милю.

И она поглядела на Вальтера самым жалобным образом, чтобы он не возразил.

Так они перебрались через ручей и пошли дальше; день же за всеми событиями успел добраться до середины утра. Однако, одолев милю, они уселись на горке в тени высокого тернового куста лицом к горам. Тут сказал Вальтер:

– А давай я скрою тебе башмаки из своего кожаного камзола, пригодного для подобного дела; ты же тем временем поведаешь мне свою повесть.

– Спасибо за доброту, – сказала она, – однако прояви еще бóльшую: подождем с моей повестью до завтрашних дневных трудов. Лучше нам не задерживаться здесь, ибо, хотя ты сразил Короля Гномов, в некоторых уголках леса родичи его кишат, словно кролики в садке. Истинно будет сказать, что разумением своим они едва превосходят самых грубых зверей, и если не направить их, словно псов, по нашему следу, не догадаются, где искать нас, однако несчастный случай может навести их на наш след. И еще, о друг мой, – сказала она, краснея, – прошу у тебя крохотную отсрочку, потому что хотя не боюсь теперь твоего гнева – ведь ты был со мной добр, – но в том, что я намереваюсь открыть есть нечто постыдное. Посему, поскольку большая часть дня еще впереди, давай используем ее наилучшим образом… и когда ты сделаешь мне башмаки, пойдем быстрее вперед.

Ласково поцеловав Деву, Вальтер согласился на ее просьбу. Он уже взялся за кожу, и скоро башмаки были готовы. Привязав их к ногам, Дева распрямилась с улыбкой и сказала:

– Вот я снова сильна и здорова; и теперь, после отдыха, наделив меня плодами своей доброты, ты увидишь, как пылко стремлюсь я оставить сей край при всей его красоте. Ибо воистину это земля лжи, несущая горе детям Адама.

Потом они возобновили свой путь и шли весьма прытко, не останавливаясь до тех пор, пока часов около трех пополудни не набрели на опушку, в изобилии поросшую земляникой. Затем Вальтер сбил с высившегося неподалеку дуба сперва одного голубя, потом другого, и привязал их к поясу для вечерней трапезы. После же они отправились дальше и не встретили ничего достойного упоминания, пока не очутились примерно за час до заката на берегу новой реки – не то чтобы широкой, но все-таки большей, чем предыдущая.

Тут Дева пала на землю и молвила:

– Друг мой, сегодня твоя подруга не сделает больше ни шагу… истинно скажу тебе: у меня нет на это сил. Теперь съедим твою добычу, и выслушаешь мою повесть, ибо не могу я более медлить с нею. После этого наш сон, как мне кажется, будет сладким и спокойным.

Теперь голос Девы звучал весело, как если бы она ничего не боялась. Вальтер, приободренный такими словами и самым ее голосом, взялся за дело, развел огонь и устроил печку в земле, где и испек свою дичь, как делают охотники. А потом оба они поели – в любви и жизненной радости; и ужин весьма укрепил их. После же трапезы Вальтер подкинул в костер дров, чтобы не замерзнуть ночью и утром и отпугнуть диких зверей, ибо уже явилась ночь и луна встала над лесом. Тут Дева села поближе к огню, поворотилась к Вальтеру и принялась за рассказ.

Глава XXIV. Дева рассказывает о своей участи

– Теперь, о друг мой, под этой светлой луною, возле сего костра поведаю я тебе свою повесть. Знай: не известно мне, целиком ли я происхожу от рода Адама. Неведомо мне, и сколько лет может мне быть. Дело в том, что в жизни моей существуют некоторые пробелы, о которых я помню только самую малость и, вне сомнения, много больше забыла. Помню, что когда я была совсем маленькой и счастливой, меня окружали люди, любившие меня и любимые мною. Это было не здесь, но все тогда осеняла красота – и начало года, и его счастливую середину, и ущерб года и его окончание, а за ними и новое начало. Все это сгинуло, и после не помню ничего, знаю только, что существовала на свете. После вспоминаю себя уже юной девицей; я кое-что знаю и стремлюсь узнать больше. Я больше не знаю счастья; я живу среди людей, которые приказывают мне идти, и я иду, приказывают мне делать, и я делаю. Никто не любит меня, но и не мучает, и сердце мое терзается тоской о том, чего я не знаю. Живу я тоже не в этой земле – в краю нелюбимом, в доме большом и величественном, но не знающем красоты. Потом снова наступает смутное время, и сколько длилось злая пора, не знаю, я сделалась старше, почти взрослой женщиной. Вокруг меня многолюдье, злое, жадное и жестокое. И дух мой свиреп, и тело бессильно; и глупцы велят мне исполнять работу, которую я не хочу делать, и слабейшие бьют меня… и в полной мере узнаю я нужду, побои и разные несчастья. Но все это растворяется в памяти; помню только, что среди недружелюбных у меня нашлась и подруга – старуха, рассказывавшая сладкие повести о жизни иной, где все возвышено и благородно или хотя бы наделено доблестью или стремлением к ней. Она-то и посеяла надежду в сердце мое и подчинила меня, наделив многими знаниями… О, сколь многими!.. Наконец я сделалась мудрой, и если бы посмела, могла бы стать могущественной. Тем не менее я никто в этой земле, как мне кажется – в огромном и злом городе.

И тут я словно бы засыпаю и вижу во сне нечто безумное, перепутанное… иногда прекрасное, иногда уродливое. Но во сне этом присутствуют моя хозяйка и чудище, чью голову отсек ты сегодня. Однако, пробудившись, я оказываюсь в этой земле – какой ты видишь меня сегодня. А начинается моя жизнь здесь вот с чего: полуодетая, со связанными руками, иду я по тому многоколонному залу; а Гном подводит меня к Госпоже, и я слышу его жуткий скрежещущий голос:

– Хозяйка, эта сгодится?

А потом сладкий голос Госпожи отвечает:

– Эта подойдет. И ты получишь награду: ступай, немедленно поставь на ней знак.

После Гном потащил меня в сторону, а сердце мое трепетало в страхе, но на тот раз он не сделал мне ничего плохого, только заковал ногу в это железное кольцо.

И с этого времени я живу в этой земле, сделавшись рабыней Владычицы. Всю свою жизнь после этого я помню день ото дня, и ни одна часть ее не провалилась в забвение. О ней говорить нечего, скажу лишь, что невзирая на все прошлые сны – или же благодаря им – я не утратила мудрости, которой наделила меня та старуха, и стремилась лишь к бóльшим знаниям. Быть может, теперь стремление это принесет нам с тобой счастье, но все это время оно даровало мне только горести. Ибо сперва хозяйка действительно была капризна со мной, но так, как знатная дама с купленным трэлом, – она наказывала меня и ласкала в зависимости от собственной прихоти, не обнаруживая намеренной жестокости или зла. Но случилось так – что скорее понемногу, чем вдруг, – она постепенно узнала о том, что я обладаю частью той мудрости, благодаря которой вела она здесь столь царственную жизнь. Это случилось через два года после того, как попала я к ней в рабыни, еще три томительных года прошло с той поры, как начала она видеть во мне врагиню дней своих. Не знаю, зачем и почему не захотела она убить меня или замучить до смерти; однако ничто не мешало ей обрушивать на мою голову всякие горести и несчастья. Наконец она натравила на меня своего слугу, того самого Гнома, чью голову сегодня раскроил ты. Множество мучений претерпела я от него, о которых не подобает рассказывать моему языку, но однажды он переступил всякие рамки, и я не стерпела: показала ему этот вот острый нож, которым пронзила бы сердце свое, если бы ты сегодня не простил меня. И сказала – если он не оставит меня в покое, то убью не его, а себя, чего он не мог допустить по повелению Госпожи, приказавшей ему в любом случае сохранить меня в живых. А потом ее собственную руку остановил страх. Тем не менее ненависть ее росла, и мне приходилось прибегать ко всей своей мудрости; временами ярость настолько овладевала ею, что одолевала даже страх, и в такие мгновения она была готова послать меня на смерть, если бы мое искусство не позволяло бы мне ускользнуть с помощью какой-нибудь уловки.

Еще скажу тебе, что более года назад в эти края пришел Сын Короля, второй настоящий мужчина, а ты будешь третьим, кого завлекли к нам ее чары, с тех пор как я нахожусь здесь. Истинно, появившись здесь, он показался нам – мне и еще более моей хозяйке – прекрасным, как ангел, и она крепко влюбилась в него – и он в нее, только на свой лад. Однако оказался он легкомысленным и холодным и скоро обратил на меня свой взор и предложил любовь – как вышло, нечистую и недобрую. Ибо, услышав от меня «нет», чего не сказала бы я из одного страха перед Госпожой, он не пожалел меня, но бросил в самые тенеты ее гнева, оставив без помощи и доброго слова. Но, о друг мой, невзирая на все беды и горести, я училась, становилась мудрей и мудрей, дожидаясь дня своего избавления, который настал, когда появился ты.

Тут взяла она Вальтера за руки и поцеловала их, он же поцеловал ее щеки, и слезы Девы омочили его губы.

Но она скоро продолжила:

– Но несколько месяцев назад этот трус, невзирая на красоту, начал надоедать Госпоже. Тут ты и угодил в ее сети, как догадываюсь я теперь. Ибо однажды, ясным днем, я прислуживала Госпоже в зале, а Злой Уродец, убитый сегодня тобой, лежал у порога, мною как бы овладел сон, хотя я пыталась прогнать его, боясь наказания. Многоколонный зал сам собою расплылся и исчез с глаз моих, и ноги мои ступали по грубой булыжной мостовой, а не по чудесным мраморным плитам; пахло соленым морем, корабельными снастями. За спиной моей поднимались высокие здания, передо мной были корабли… хлопали паруса, ударялись друг о друга канаты, колыхались мачты. А уши мои слышали возгласы моряков – и все это я видела и слышала в забывшиеся периоды моей прошлой жизни.

И вот мы – Гном передо мною, а хозяйка следом – поднялись по трапу на высокий корабль, а потом он набрал ход и вышел из гавани, и тут же моряки подняли свой флаг.

Рек тут Вальтер:

– Что такое! И ты видела герб на нем – похожий на волка зверь, тянущийся к девице? Которой могла быть и ты?

Ответила она:

– Да, так и было, только воздержись от вопросов, дабы могла я окончить! Потом корабль и море исчезли, но я не вернулась под крышу Золотого Дома, а все мы втроем оказались на улице того самого города, с которым только что расстались. Но на тот раз скудным получилось видение; помню только перед собой дверь доброго дома… Быстро исчезла и она, и вот я оказалась вновь в многоколонном зале, где вновь уязвили меня моим рабством.

– Девица, – спросил Вальтер, – одно хотел бы я знать: не видела ли ты тогда меня на причале у кораблей?

– Нет, – отозвалась она, – много было людей в гавани, но все они казались мне изображениями чужеземцев. Теперь внемли дальше: месяца через три, когда втроем мы вновь находились в чертоге, сон повторился, однако видение вновь оказалось неярким. Опять оказались мы на людной улице торгового города, не похожего на предыдущий, и там справа от нас у двери дома стояли люди.

– Да-да, – возгласил Вальтер, – и воистину одним из них был не кто иной как я.

– Не торопись, возлюбленный! – сказала она. – Ибо повесть подвигается к своему окончанию. Я хочу, чтобы ты внимательно слушал меня, иначе, быть может, сочтешь мой поступок недостойным прощения. Дней через двадцать после этого сна я отдыхала от службы хозяйке, и чтобы отвлечься отправилась к источнику возле дуба, однако, скорее всего, это она вложила в мою голову мысль пойти туда, чтобы я встретила тебя, и дала ей тем самым основания для упреков. Так сидела я, не радуясь ничему, с тоскою в сердце, потому что Сын Короля недавно был более чем настойчив в том, чтобы я отдала ему свое тело, в противном случае угрожал обречь меня самым худшим мучениям и позору. Признаюсь, отвага отказывала мне и я уже была почти готова согласиться на его притязания, чтобы тем самым избежать худшего. Но здесь скажу тебе кое-что, и – молю – прими это близко к сердцу. Более всего побуждало меня противиться этому трусу сознание того, что мудрость моя была – и ныне является – мудростью девицы, а не женщины и что я могу утратить всю свою мощь вместе с девственностью. Злой ты можешь назвать меня, но мне было так тяжко, что я готова была расстаться со всем этим, чтобы только отвести от себя гнев Госпожи.

Но тут, обдумывая все это, я увидела приближающегося мужчину, и поскольку в окрестности нет никого, кроме Сына Короля, полагала, что это он, пока не заметила золотые волосы незнакомца и серые очи. А потом услыхала голос его, добротой пронзивший мое сердце, и поняла, что это мой собственный друг явился ко мне; и слезы эти – дань сладостной отраде того часа.

Молвил тут Вальтер:

– И я тоже явился к своей подруге. Но я понял, что ты запрещаешь мне, и поступлю по твоему приказу, пока не окажемся мы вдали от этой пустыни и от всего злого. Но неужели ты запретишь мне всякую ласку?

Рассмеявшись посреди слез, она молвила:

– О нет, бедный мальчик, только будь благоразумным.

А потом склонилась к нему, обхватила лицо ладонями и поцеловала так, что глаза его от любви и жалости к ней наполнились слезами.

После Дева сказала:

– Увы, друг мой! Возможно, ты еще посчитаешь меня виновной и лишишь всей своей любви, когда узнаешь обо всем содеянном мной ради себя и тебя. О если бы для виновной женщины нашлось иное наказание кроме разлуки!

– Ничего не страшись, милая, – сказал Вальтер, – ибо воистину кажется мне, будто я уже знаю, что ты натворила.

Вздохнув, она продолжила:

– Скажу тебе дальше, что запрещала тебе до этого самого дня целовать и ласкать себя, ибо видела, что хозяйка сразу ощутила бы, если мужчина просто прикоснулся с любовью к моему мизинцу. Чтобы испытать меня в этом в утро перед охотой, она целовала и обнимала меня, пока я едва не скончалась; с той же целью открывала она перед тобой мое плечо и члены – чтобы проверить, не заблестят ли твои глаза, не раскраснеются ли щеки, ибо она уже бурлила от ревности. Далее, друг мой, пока беседовали мы с тобой у источника возле скалы, я все думала, как бежать нам из этого лживого края. Быть может, ты спросишь: почему же ты не взяла меня тогда за руку и не бежали мы оттуда, как случилось сегодня? Истинно скажу тебе, друг, что, останься она в живых, мы не добрались бы до этого места. Ибо пущенные ею ищейки пошли бы по нашим следам, схватили и вернули навстречу горькой участи. Посему скажу тебе, что с самого начала замышляла я смерть этих двоих: Гнома и Госпожи. Иначе и ты не остался бы в живых, и я не спаслась бы от жизни, похожей на смерть. Что же касается труса, угрожавшего рабыне муками, скажу, мне было безразлично, жив он будет или мертв, ибо я знала, что твой доблестный меч и крепкие руки быстро утихомирят его. Сперва я поняла, что придется для вида покориться Сыну Короля – и сделала это, как тебе известно. Но я не назначала ему ночи и времени, когда он сможет увлечь меня в постель, пока не встретила тебя возвращающимся к Золотому Дому, прежде чем отправиться за Львиное шкурой. И до того времени я не знала, что делать, как только молить тебя в боли и муке подчиниться желанию жестокой женщины. Но когда мы разговаривали у ручья, я увидела Злобную Тварь, чью голову ты раскроил ныне, и тут, охваченная болезненным ужасом, который карла всегда внушал мне, когда бы я ни вспоминала о нем и еще более когда видела (ах, наконец мертв он!), ум мой вдруг осенило, и я поняла, как погубить врага. И посему я отправила Гнома вестником к Госпоже, пригласив тебя на свое ложе так, чтобы он слышал об этом. И знай – уродец поспешил к ней со своей вестью. Тем временем я поторопилась солгать Сыну Короля и украдкой пригласила его к себе, а не тебя. После же, выжидая и наблюдая, использовав единственный шанс, я встретила тебя, возвращавшегося без шкуры никогда не существовавшего льва, и успела предупредить, иначе мы бы наверняка погибли.

Спросил Вальтер:

– Кто же тогда сотворил этого льва – ты или она?

Ответила Дева:

– Она. Зачем мне было напускать на тебя подобного зверя?

– Хорошо, – молвил Вальтер, – но почему же тогда она лишилась сознания от перенесенного страха?

Улыбнувшись, Дева сказала:

– Если бы не казалась ее ложь убедительной, тогда не была бы она такой мастерицей в чародействе. Лгать не обязательно языком. Но гнев на врагиню был неподдельным, ибо ею всегда оставалась я, а в последние дни она не забывала излить на меня раздражение. Но продолжу.

Теперь не сомневайся, что, когда ты вошел вчера в зал, хозяйка знала о нашем обманном свидании с тобой и желала тебе одной только смерти, но лишь после того, как снова обнимет тебя. Посему она так суетилась вокруг тебя за столом (и отчасти для того, чтобы помучить меня), а потому тоже назначила тебе свидание и не сомневалась в том, что ты не посмеешь уклониться, даже если после придешь ко мне.

Я же, как говорила, заманила к себе этого труса, но напоила снотворным питьем, так что не мог он ни потянуться ко мне, ни даже открыть глаза; сама же легла рядом, чтобы Госпожа заметила это, она ни за что не упустила бы этого из внимания. Потом, лежа, придала ему твой собственный вид, так что всякий подумал бы, что это ты лежишь со мной рядом, а потом, содрогаясь, принялась дожидаться того, что будет. Так прошел час, когда следовало тебе оказаться в ее покоях и настало время нашего с тобой свидания. Посему я начала ждать, трепеща сердцем в страхе перед ее жестокостью.

Наконец из покоев ее донесся шорох, и, выскользнув из постели, я укрылась за шторой, готовая умереть от страха перед нею. И… О! Наконец вошла она, крадучись, с лампой в одной и ножом в – другой руке. И скажу тебе, что и сама держала я острый нож, чтобы при необходимости защитить собственную жизнь. Подняв лампу повыше, она подобралась к постели поближе и негромко молвила: этой здесь нет, но придется убить и ее. Потом она подошла к постели и склонилась над ним, приложив руку к тому месту, где я лежала… После же обратила взор к ложному подобию твоему, задрожала и сотрясаясь выронила лампу, упавшую на пол и погасшую. Впрочем, комната была ярко освещена лунным светом, и я прекрасно видела происходящее. Тут она негромко зарычала, как дикий зверь; рука ее вознеслась, блистая сталью, а потом обрушилась вместе с оружием. Я же была готова лишиться сознания, опасаясь, что перестаралась и на постели вместо подобия лежишь ты сам. Трус умер, не издав даже звука, и не мне плакать над ним. Однако Госпожа прижала его к себе, сорвала одежду с плеча и груди и принялась бормотать какую-то тарабарщину, в которой лишь изредка попадались слова. Наконец я услышала ее голос: «Я забуду, я забуду, придут новые дни».

Потом настало молчание, и вдруг она вскричала ужасным голосом: «О нет, нет, нет! Я не смогу забыть, не смогу». И испустила тот жуткий вопль, ужасом наполнивший ночь (разве ты не слышал его?), а потом, схватив оставшийся на постели нож, вонзила его в собственную грудь, свалившись мертвой на тело убитого ей человека. Тут я подумала о тебе, и счастье прогнало ужас… как мне отрицать это? Тогда я бежала к тебе и прикоснулась к твоим ладоням, таким любимым, и мы вместе бежали. Будем ли мы по-прежнему вместе?

Вальтер ответил медленно, не прикасаясь к Деве; она же воздерживаясь от слез и рыданий, с мольбою глядела на него.

– Похоже, ты сказала мне все, но твое ли коварство сразило ее или собственное злобное сердце, убитая вчера злодейка предыдущую ночь провела в моих объятиях. Плохо это и скверно с моей стороны, ибо я любил не ее, а тебя, и желал ей смерти, чтобы соединиться с тобой. Ты знаешь это, но все равно любишь меня. Что же сказать мне? Если кто-то виновен в коварном умысле, то и я тоже; если кто-то виновен в убийстве, так это я. Так мы лжем себе самим, а потом и Богу со Святыми Его. Мы вдвоем замыслили и осуществили убийство женщины, которая мучила тебя и собиралась убить меня. Посему если есть в этом наша вина, то вдвоем понесем мы кару, ибо поступили как одна душа и одно тело.