Все случилось летом

Во дворе уборщица качала воду у колонки; утки, построившись в ряд, тянулись на ночлег, жена директора с подойником, до краев наполненным молоком, прикрытым рыхлой пеной, вышла из коровника. Сам директор в одной рубашке, без пиджака, стоял на пороге с озабоченным видом, засунув пальцы за подтяжки брюк. Его бритую голову, шею и грудь покрыли капельки пота, лицо раскраснелось. Видно, он раздумывал о плане — его надо выполнить во что бы то ни стало, а это не так просто.

В комнате Рейнис, примостившись возле тумбочки, что-то записывал в толстую тетрадку. Наверное, опять стишки сочиняет, иначе с чего бы такое страдальческое выражение лица, будто зубы разболелись. Свои стихи Рейнис никому не показывает, а заветную тетрадку прячет в укромное место. Раза три-четыре за все время появлялись они в районной газете, да и то под чужим именем. Об этом Рейнис не любит распространяться.

Харис лежал на кровати, взгромоздив ноги на спинку, покуривал и размышлял. Он сегодня Старика возил в район на совещание и, пока оно продолжалось, успел вычитать в спортивной газете интересную заметку, после чего совершенно потерял покой.

Прислонившись к спинке кровати, в зеленой брезентовой спецовке сидел Язеп и с завистью смотрел, как Харис курит… Он бы тоже не прочь затянуться разок-другой, да врачи строго-настрого запретили. Здоровье никудышное. Сто шагов сделаешь — остановись, отдохни, а то одышка замучит. Язеп терпеливо ждет, когда Харис что-нибудь расскажет. Директорскому шоферу много известно, даже то, что самому директору невдомек. Язепу скучно сидеть одному в своей комнате. А к кому ж еще пойти, как не к шоферам?

Будто свежий ветер, ворвался в комнату Каспар: радостный, возбужденный, волосы растрепаны, гимнастерка нараспашку.

— Знаете, что со мною приключилось? — выпалил он. — Только Рейнис уехал, пошел я домой через парк. Иду и слышу: где-то поют. Женский голос. А кругом ни души. Потом гляжу — стоит на эстраде девушка и поет, как на концерте, только слушать ее некому. Увидала меня, хотела убежать. Ну, потом разговорились, прошлись немного. Если бы вы знали, до чего красива! Эх, Рейнис, ты бы десять стихотворений мог о ней написать. Постой, еще не все. Условились встретиться. Завтра у эстрады. Понимаете, завтра в это же время у эстрады. Только не знаю, придет ли. А я все-таки пойду.

— И откуда у тебя взялась такая прыть? Ты смотри: свидание назначил. — Харис даже привстал от удивления. — Ты ж всегда такой застенчивый с девчонками.

— Много ли тут прыти нужно, — вступился Язеп. — А как же мой отец или вон его папаша с мамашей познакомились? Подойдет момент, эта прыть сама невесть откуда берется.

— Красивая, говоришь? — переспросил Рейнис, закрыв тетрадь и пряча ее в шкафчик. — А все же как выглядит? И как зовут?

— Вот имени не спросил! С виду как все девушки, только красивая.

— Ну, знаешь! — возмутился Харис. — Это черт знает что. Я всех девчонок знаю наперечет, расскажи, по крайней мере, как одета.

— В синем, таком линялом платье. Совсем простая. Немного на цыганочку смахивает…

— А волосы длинные? До самых плеч? И лицо такое тонкое, даже благородное.

— Да вроде.

— Так это Юстина Бернсон. Дочь нашего шофера.

— Ох и рвач этот Бернсон, второго такого не сыщешь, — сказал Язеп. — Посули ему целковый, босиком на битое стекло с крыши прыгнет. И как у такого дочь уродилась красавицей!

— Но почему же я ее раньше не встречал? — рассуждал вслух Каспар.

— Вот те на! — воскликнул Харис. — С луны свалился. Твоя Юстина, друг мой любезный, студентка, а теперь приехала к папочке сил набраться, подзагореть. На каникулы. Потому и не мог видеть ее раньше.

Каспар подсел к столу, взял из стопки книгу. Заниматься три часа. Ежедневно три часа — это закон. Но сегодня так пылают щеки, — может, от солнца? Может быть… Налить в таз холодной воды, освежиться, голова должна быть ясной, схватывать все на лету. Вот так. Но за окном еще не стемнело: видно, как мельтешат мошки. Дубы застыли рядом с липами. Они темнее, серьезнее своих подруг и отступили подальше в тень, чтобы липы казались светлее… Ее зовут Юстина. Как странно — Юстина…

— Ты бы, Харис, тоже мог заниматься, — негромко наставлял Язеп. — Вон как Каспар. А то что ж, и будешь всю жизнь катать директора? Неподходящее занятие для молодого человека. Перешел бы на самосвал, на грузовую — совсем другое дело. Ты знаешь, как тебя прозвали? Шофер-молочник. То-то: молочник.

— А мне-то что? Пускай зовут. Наплевать. Свое дело я знаю, работой доволен, жизнью тоже. Зачем мне учиться? Нет, ты объясни! Каспар, может, в начальники метит, вон уж со студентками шуры-муры заводит. А по мне, и наши девчонки хороши.

— Да ведь люди учатся для того, чтобы больше знать, комарья твоя голова! — рассердился Рейнис.

Харис от души рассмеялся.

— Это ты здорово сказал: «комарья твоя голова». Что ни говори, а у тебя талант. Но вот ты послушай, что я вычитал сегодня в газете. Представляешь, американский чемпион по штанге Андерсон весит сто девяносто килограммов, а его невеста только пятьдесят.

— Будет врать-то! — удивился Язеп.

— Верно говорю! Вы только представьте себе эту парочку, и говорят, он в день по ведру молока выдувает.

— Вот это да!

— Так что завтра, Язеп, когда будешь покупать себе молока, возьми на мою долю литров пять. А ты, Каспар, да ты послушай, разыщи мне колеса от вагонетки с осью — будут вместо штанги. Говорят, хороши для тренировки. Можно, конечно, и двухпудовыми гирями. Но не то.

— Я завтра поищу в мастерской, — сказал Язеп. — Что-нибудь найдем.

Посидев еще немного, Язеп ушел к себе. Харис с Рейнисом легли спать. А Каспар, уткнувшись подбородком в ладони, все сидел за столом. Прошел час, а может, и больше, и он услышал, как Рейнис поднялся с кровати и, порывшись в своей тумбочке, извлек оттуда тетрадку.

— Говоришь, красивая? — прошептал Рейнис.

— Очень, — также шепотом ответил Каспар. — И, знаешь, никак не могу забыть песню, что она пела. Песню без слов. Хотя не знаю, как называется.

— Странно… Но что такое красота? Может, мне она совсем не покажется красивой.

— Не знаю, Рейнис. Должно быть, каждый видит красоту по-своему. А может, и нет. Может, есть такая красота, перед которой никто не останется равнодушным. Не знаю. Стихи пишешь? Про нее?

— Нет, — вздохнул Рейнис. — О матери пишу. О корове.

Во дворе неслышными шагами прохаживалась ночь. В открытое окно, привороженные светом, впорхнули бабочки и закружились над лампой. Словно живое существо, перед Каспаром тикали часы. Начинался новый день.

3

Одна за другой из ворот выезжали машины, и, глядя на них, можно было представить себе всю историю леспромхоза. Побитые, помятые, десятки раз перекрашенные, с разными нашлепками, заплатами, с забрызганными грязью номерами, как боевые экипажи, победно прошедшие испытания на непролазных дорогах, в осенние распутицы, на зимних сугробах и метелях, дребезжа, прокатили два газогенераторных грузовика — каждый с парой ржавых котлов позади шоферской кабины. На платформе у них по мешку, набитому сухими березовыми чурками, а в кабине под ногами у шофера кочерга, чтобы шуровать в топке. Приехав в лес и дожидаясь погрузки, такой грузовичок стоит себе, попыхивая синим дымом, будто курит дорогие сигары. Но подобных ветеранов остались считанные единицы.

Проворней автомобили на бензиновом ходу. Они без особого шума обгоняют ветеранов. Пока старичок пыхтит где-то на полдороге, его младший брат успевает добраться до лесосеки. Потом, когда тот пустится в обратный путь и с тяжелым грузом будет взбираться на пригорок, выбиваясь из сил, чихая и фыркая, — вот-вот отдаст концы, — сзади уже кто-то требует дороги.

Степенно прокатили по двору новые, только что полученные машины, всем своим надменным видом как бы говоря: «Нам торопиться некуда, мы свое возьмем». У них шесть осей, десять скоростей, передние — ведущие. Да еще прицеп! По десять тонн груза берет такая махина; издали заметив их, колхозный «газик» жмется к обочине: лесовоз везет длинные-предлинные стволы, на поворотах могут запросто, как спичечный коробок, спихнуть в канаву зазевавшегося водителя. На восемнадцати колесах плывет этот автолайнер, и уж где пройдет, там долго не растет трава. Тихие проселки, еще недавно не видавшие никого, кроме хуторянина с его дребезжащей телегой, теперь до того разъезжены, что и в сушь там колдобина на колдобине, а уж пройдут дожди, грязь непролазная.

Все машины разъехались, только Каспар с Рейнисом никак из гаража не выберутся: то надо уточнить задание и отчитаться за вчерашнюю работу, то заправиться горючим да раздобыть части для тягача. А тут еще мастер Карклинь привязался: подбрось рабочим хлеба на лесосеку. Делать нечего, пришлось согласиться, таков неписаный закон — раз едешь в лес налегке, должен захватить с собой все, что там необходимо.

Белый хлеб возили из Риги, а черный поставляла местная пекарня. Но продавец, как назло, куда-то отлучился, хотя возле палатки уже выстроилась очередь. День был жаркий, люди старались спрятаться в тень. В кузнице громыхали молоты, в сварочной потрескивало сине-белое пламя автогена. Вулканизатор Силис на пороге своей мастерской возился со старыми шинами, а в сторожке скучал Язеп.

Поблескивая очками, по двору прошел заведующий мастерской инженер Цирит. Как всегда, на нем синий, ниже колен, халат и галстук — с ним инженер не расставался даже в самые знойные дни. В нагрудном кармане штангель. Разговаривая с кем-нибудь, Цирит обычно вертел его в руке. Завидев Каспара, инженер помахал ему:

— Загляни ко мне на минутку.

В эту опрятную комнатку позади мастерской Каспар всегда входил с благоговением — так когда-то, в первый день учебного года, он, празднично одетый, открывал дверь класса. В комнате Цирита каждая вещичка лежала на месте, а треснувший подшипник на зеленой бумаге письменного стола выглядел как-то необычно.

Инженер снял очки и положил их перед собой на стол. Лицо его мгновенно изменилось, стало чужим, веки опустились, словно глаза избегали яркого света.

— Как дела, Каспар?

Каспар вертел в руках засаленную кепку. Всякий раз, разговаривая с инженером Циритом, он терялся: слишком высоко ценил этого человека, чтобы говорить с ним как равный с равным.

— Ничего. Не жалуюсь.

— Я не о работе спрашиваю. Ты знаешь о чем.

— Каждый день три часа. Но бывают и пропуски… Случится ремонт покрупнее, по нескольку дней домой не возвращаемся.

— Это никуда не годится. Всегда легче пропустить, чем не пропустить. Но ты ведь легкой жизни не ищешь. А нельзя ли книжки брать с собой? Ты не бойся, что какой-нибудь глупец посмеется. В конце концов последним посмеешься ты. А если что неясно — заходи. Не стесняйся. Ну-ну, знаю тебя, не оправдывайся. А как Рейнисом — доволен? Хороший помощник?

— Лучше быть не может.

— Вот как! Мне он тоже показался толковым, не из этих шалтай-болтай…

Очутившись во дворе, Каспар зажмурился от яркого света. Какой прекрасный человек инженер Цирит. Так мало нужно слов, чтобы заставить человека поверить в свои силы, встряхнуть его, ободрить. И с чего бы ему с тобой возиться, Каспар? На этот счет не было приказа, ни одно собрание не принимало такого решения. Демобилизовавшись, пришел ты сюда в серой солдатской шинели с вещевым мешком за плечами, и по привычке тебе хотелось приветствовать, беря под козырек, хотя на месте погон остались только темные, не успевшие выгореть полоски.

— Значит, мы вернулись, солдат? — сказал Цирит, когда Каспар пришел к нему из отдела кадров. — Ну, посмотрим, что там из тебя скроили. Нет, нет, бумаги можешь не показывать, мне они не нужны. Приступай к работе, покажи, на что способен, тогда станет ясно — дружить нам с тобой или ссориться. Так-то, солдат!

Через неделю Цирит сказал:

— Работаешь ты неплохо, но можно и лучше. Но для этого ты должен измениться. Стать повесомее. Понимаешь? Не понимаешь? Хорошо, объясню. Только, чур, не сердиться, солдат, вредно для здоровья…

С тех пор Каспар взялся за учебу.

Очередь возле палатки поредела, женщины, разложив но сумкам и сеткам белые батоны, разошлись. В машину только что погрузили ящик с хлебом для лесорубов, и Рейнис закрывал на ключ дверцу будки, чтобы она дорогой не отворилась. Он был что-то не в духе и, хмуро глянув на Каспара, молча сел в кабину. Но Каспар, занятый своими мыслями, не обратил на это внимания. Сияло солнце, и какую-то частичку его Каспар нес в себе, а потому весь мир был ясным, без морщинки.

Грузовик свернул в сторону. Каспар решил сделать небольшой крюк. Они, правда, потеряют минут десять, зато тут можно столько выиграть! Там был дом шофера Бернсона, там жила Юстина. Может, она окажется во дворе или в саду, может, будет стоять на пороге, и тогда, притормозив машину, он махнет ей рукой: не забудьте, вечером у эстрады. Рейнис будто разгадал мысли Каспара, повеселел.

Дом Бернсона, с чердачным этажом, крепкий, должно быть, рубленный из бревен, а потом обложенный белым кирпичом. Участок окружали здоровенные столбы с колючей проволокой, видно, собранной в старых окопах после войны. За забором стеной тянулись приземистые вишни, сплошь усыпанные крупными спелыми ягодами. За домом виднелась хозяйственная постройка с небольшим загоном, в котором, как утесы, громоздились две свиньи, а вокруг них хрюкали поросята. Дальше тянулись ряды яблонь, а между ними капустные и картофельные грядки. Здесь все было на совесть, добротно: постройки прочны, свиньи тучны, двор выметен, огород выполот, ветви деревьев гнутся от тяжести плодов.

Только Юстины нигде не видно, и дом казался вымершим. Каспар включил третью скорость, чтобы поскорей проскочить это место.

— Нет ее? — спросил Рейнис и тут же добавил: — Эту публику теперь ищи на берегу. Небось нежится на солнышке. Так что напрасно вытягиваешь шею.

Каспар нахмурился. Теперь уже день не казался таким прекрасным. Сенокос, конечно, славная пора, только солнце чересчур печет, — так, пожалуй, и сады выгорят, от хлебов ничего не останется. Эх, нужен дождь! Хороший дождь! Дышать нечем, и от пыли нет спасения. И что сегодня с Рейнисом — такой задиристый. Прибавить газу, что ли, а то раньше полудня до лесосеки не доберемся.

— Мог бы ты своей совестью из-за булки поступиться? — ни с того ни с сего спросил Рейнис.

Каспар пытался сообразить, какая связь между булкой и совестью. А Рейнис, повернувшись к нему, продолжал:

— Понимаешь, мастер Карклинь приволок ящик с хлебом к машине, и тут откуда ни возьмись диспетчер Япинь. Увидел, что у палатки очередь, поманил Карклиня пальцем и говорит: «Дай-ка мне четыре штуки». Карклинь лисом выгнул спину и отдал ему булки. А ведь этот хлеб — рабочим-лесорубам.

— Ну, подумаешь — четыре булки, — все еще недоумевая, протянул Каспар.

— Так о том и речь, комарья твоя голова! Из-за четырех булок совестью поступиться! Ты пойми, в лесу кому-то не хватит именно этих четырех булок. Кому-то не хватит белого хлеба.

— Да, это свинство!

— Дошло? А почему бы ему не постоять в очереди? Ах, высокая должность диспетчера не позволяет стоять вместе с женами рабочих! Подумаешь, важная птица. Тогда подожди, пока женщины разойдутся. И если даже не хватит этих булок — неужто брюхо черного хлеба не примет!

— Мелкий он человек. Инженер Цирит никогда бы так не поступил.

— Конечно, мелкий. Должность выше человека. А Карклинь тоже хорош, увидит начальство, не то что гнется, прямо-таки на животе ползет.

— А знаешь, давай назовем его Пресмыкалкой. Как на твой поэтический слух? Звучит?

— Подходяще, — повеселел Рейнис. — Да будет он отныне Пресмыкалкой. А ведь если подумать, чего пресмыкаться? Мог же сказать: «Товарищ диспетчер, хлеб предназначен рабочим, рад бы, но ничем помочь не могу». Сказал бы вежливо, спокойно. Так нет! Ну, а не выполни он план, сорви работу, Япинь первый предложит его снять, и никакие булки не помогут, хоть сутки ползай на коленях. И зачем, скажи, унижается?

— Холопская натура.

— И нет нашей рабочей гордости.

— Мы-то никогда своей совестью не поступимся. Ни при каких обстоятельствах.

— Это верно. А Япиня отныне будем звать Булкой.

— Идет.

И оба весело рассмеялись.

— Ты бы про них басню сочинил. Пресмыкалка и Булка, а? И послал бы в Ригу, — пусть читают на здоровье.

— Так и сделаю.

Грузовик, зарядившись настроением своих ездоков, энергично устремился вперед. С шоссе он свернул на дорогу поменьше, с нее — на проселок и, наконец, выехал на две выбитые колеи, исчезавшие в сосняке с березовой проседью. По краям дороги стали попадаться сломанные, втоптанные в землю сосенки, у других были погнуты ветви, ободрана кора. Деревья покрупнее, мешавшие продвижению в глубь леса, были спилены, отброшены в сторону. Потом лес расступился, и машина очутилась на просторной, залитой солнцем поляне. Лесосека была рядом.

Она казалась огромной сковородой, только нагреваемой не снизу, а сверху. По одну сторону от раскатанной колеи спиленный лес уже вывезен; какая-то исполинская сила тут все вверх дном перевернула, раскроила, искромсала, и единственным живым деревом посреди растерзанной поляны стояла посередке сломанная осина с ободранными ветвями, а на них подрагивали серые, свернувшиеся листья. В колеях, оставшихся от гусениц трактора, валялись куски коры и клочья сухого мха. Земля пестрела беловатыми песчаными проплешинами, ржавыми болотными лунками, источавшими горьковатый, терпкий чад. Из больших, растрепанных куч, словно руки, кверху тянулись поросшие лишайником лапы елей. Ближе к зиме, как только пройдет сушь, тут неделями будут полыхать костры. Они превратят в пепел еще недавно полные живительных соков ветви, на которых беззаботно распевали птицы. И едкий дым, придавленный обложными тучами, поползет на многие километры через болота и подлески, проникая в нетронутые чащи, и звери испуганно станут принюхиваться, потом со всех ног кинутся искать себе новое пристанище.

По другую сторону разъезженной колеи, среди неразберихи сучьев и пней, лежали разделанные и готовые для погрузки стволы. Повалившись поперек сосны, чистыми янтарными слезами плакала израненная красавица ель. Береза, всю жизнь простоявшая рядом с кленом, и теперь покоится вместе с ним.

В одном конце лесосеки еще валили деревья. Дюжий парень в клетчатой рубахе, обмотав себя черным кабелем, расхаживал, словно косарь по лугу. Другой вонзит в дерево длинную пику — для страховки. Подошел вальщик, и запела электропила, врезаясь в плоть королевы леса. Стоявшая в задумчивости сосна вздрогнула, неловко повернулась, напоследок желая проститься взглядом со своими сестрами, и сначала медленно, потом все круче стала клониться к земле. В последний раз прошелестела вершина, взметнулись кверху лохмотья ветвей. А ребята, закурив сигареты, о чем-то разговаривая, уже шли к другому дереву, потом к следующему, так все дальше и дальше, оставляя позади млевшую на солнце поляну, похожую на развороченное ураганом кладбище.

В вагончике пыхтел мотор передвижной электростанции, оттуда, среди белых лысин пней, черными змеями извивались резиновые кабели. Несколько огромных катушек таких кабелей лежало у наскоро сколоченного сарая. Тут же стояли железные бочки с горючим. В соседнем вагончике расположилась походная мастерская для ремонта электрооборудования, заточки пил и других неотложных нужд.

От рева мотора дрожал застоявшийся знойный воздух. Раскланиваясь перед пнями и кучами валежника, пятился трактор-тягач. Чокеровщик, черный от загара, голый до пояса, ловко нацепил железные петли на тонкие шеи дюжины бревен, продел сквозь них стальной трос, другим концом намотанный на катушку позади тягача. Отойдя в сторону, чокеровщик махнул рукой, трактор взревел потревоженным зверем. Завертелась катушка, наматывая трос, затянулись железные петли, вонзаясь в живую плоть стволов. Они дрогнули, застыли, потом, цепляясь друг за друга, за пни и сучья, за бугорки, медленно, нехотя покинули свое мшистое ложе, — израненные, ободранные, потянулись за трактором. У эстакады их уже поджидал подъемный кран; подхватив своим длинным хоботом, бережно укладывал их на машины.

Работал только один трактор, и он не поспевал подтаскивать бревна. Подъемный кран частенько простаивал, машины подолгу дожидались своей очереди, шоферы дремали в тени или расползались но вырубке — собирали ягоды. Другой — поломанный трактор — стоял неподалеку от подъемника.

Рейнис вытащил ящик с хлебом и начал продажу. Подошел чокеровщик, купил три булки, тут же надломил одну, остальные сунул в рюкзак. Над его голой спиной вились оводы, и он отбивался от них березовой веткой. Из леса вышли три старичка — сучкорубы. Рты у них были черным-черны — видно, чернику собирали. Достав потертые кошельки, все трое долго и старательно отсчитывали копейки, потом еще наказали Рейнису: «Ты пересчитай! Нет, пересчитай, чтоб все было честь честью». Подошли рабочие с подъемника, механики, вальщики…

Скоро ящик опустел. Кое-кто купил бы еще, но булок уже не было. Помянув недобрым словом Пресмыкалку и Булку, Рейнис в сердцах захлопнул крышку и объявил: «Буфет закрыт! Идем работать!»

Шоферы, томясь бездельем, собрались возле трактора, который чинили Каспар и Рейнис. Давали разные советы, а больше просто чесали языки. И Каспар, который до сих пор не очень-то прислушивался к разговору, невольно навострил уши: несколько раз помянули имя Бернсона.

Он сегодня первым прикатил на лесосеку, к шести часам был здесь. Осмотрелся — кругом ни души. Сторож, видно, ушел, а рабочие еще не подошли. Подкрался к бочке с горючим, той, что у электростанции, и добрую половину перелил в свой бак. Но кто-то увидел и сказал механику, тот, конечно, потребовал, чтобы Бернсон возвратил бензин. И Бернсон побожился, что так и сделает, только не сегодня, иначе, мол, ему до дома не добраться — утром забыл заправиться…

— Вот прохвост! — смеялся кто-то. — Все, что плохо лежит, обязательно приберет.

— Он тебе отдаст! Держи карман шире. Что вы, Бернсона не знаете!

— Так и смотрит — где бы что стянуть. То канистру масла свистнет, в мох схоронит, чтобы потом забрать. Да и забудет, куда спрятал. А осенью станут жечь валежник, народ диву дается: откуда тут такое добро оказалось? Кто схоронил?

— Скользкий, как угорь. Голой рукой не возьмешь.

— Совести ни на грош! Смотрит на тебя — глазом не моргнет, да еще сигарету попросит.