Помоги проекту - поделись книгой:
— Все равно тебя скоро сменят, — сказал он. — Потерпи немного. А я пойду.
Язеп нехотя стал укладывать фишки в коробку — белые в одну сторону, черные — в другую.
— Значит, Рейнис все-таки уехал. Да-а. Теперь вас двое в комнате — ты и Харис. Уж, верно, директор кого-нибудь подселит.
— Да, Язеп, наверняка подселит. Место пустовать не будет. Ну, я пошел, жду тебя дома.
Выйдя за ворота, Каспар оглянулся. Засунув руки в карманы, Язеп неторопливо шел по освещенному двору. Подошел к машинам, остановился — у одной капот погладил, у другой каблуком пнул шину, проверяя, не спустила ли, потом скрылся за рядами тракторов-тягачей, в полутьме казавшихся страшными чудищами.
«Скоро человеку пятьдесят стукнет, а еще не женат, — почему-то подумал Каспар. — И теперь навряд ли женится. Всю жизнь в одиночестве».
Контора леспромхоза — длинная постройка, еще в прошлом веке сложенная из серых валунов, — приветливо встретила освещенными окнами. В одном конце дома квартира директора, в другом — бухгалтерия. На втором этаже над директорской квартирой помещались две комнаты общежития, а две другие занимала все та же бухгалтерия. Целый штат конторских работников считал, пересчитывал, итожил продукцию трех лесопунктов, а на каждом из этих пунктов имелся еще и собственный штат, и там, в свою очередь, с точностью машины конторские исчисляли, сколько выработал каждый лесоруб, каждый шофер, грузчик, механик.
Перед домом, по усыпанной гравием дорожке, прогуливался директор Цаунит, — за глаза все его звали Стариком, — должно быть, только что вернулся с охоты или рыбалки, даже длинные резиновые сапоги снять не успел. А может, ходил осматривать свой домик, который строил вот уже пятый год и все не мог никак достроить. «Годочка эдак через два, на праздник Лиго, — часто говорил Цаунит, — уйду в бессрочный отпуск, на покой. И тогда вам, молодым, придется взять бразды правления в свои руки».
— Это ты, Каспар? — не останавливаясь, спросил директор. — Вижу, что ты. Только почему молодой человек в воскресный вечер в такую рань домой возвращается? Мы в твои годы домой являлись на рассвете. И тут же на хозяйское поле борозды гнать. Да-а… В те времена люди были покрепче. А где это Харис шатается?. Не потянуло ли его на выпивку?
— Не беспокойтесь, директор. Харис знает, где, когда и сколько можно пить.
— Да, да… Рассказывайте Старику небылицы. А зацапает вас автоинспектор, тут Старик выручай. Кто на прошлой неделе возил бревна с первого участка? Прокатил перед самым порогом правления, все клумбы с цветами перемял. Председатель жалуется, сделал, говорит, замечание шоферу, чтобы ехал по дороге, так тот его нехорошим словом обозвал и не послушался. Я, конечно, говорю: «Наши так не поступают, верно, какой-нибудь лихач из Риги подвернулся». А председатель назвал номер машины. Постой, постой, куда он делся, этот номер… — Директор отыскал в кармане клочок бумаги, поднес поближе к глазам и прочитал. — Вот чья это машина?
— Не знаю, — ответил Каспар, хотя прекрасно знал, что машина Бернсона. Машина Якоба Бернсона, отца Юстины. — Не знаю, — повторил он.
— Ну, конечно, не знаете! А вот кашу заварить, это вы знаете… Так, так. Значит, ты дома… Может, телевизор посмотришь? Заходи, там народ собрался, интересная передача. Я свою мамочку (так директор называл жену) никак оттуда не вытащу, а ей пора корову доить. Ни за что не хочет уходить. «Сейчас, сейчас». И сидит. Может, мне самому прикажете доить корову? Ну ладно, Каспар, вижу, ты устал. Иди, отдыхай. Завтра дизель надо починить, поезжай проведай, что там стряслось. Постой, постой, да ведь ты теперь без Рейниса! Совсем забыл. Одному тебе не справиться, нужен помощник. Но об этом завтра потолкуем. Видно, Харису придется разъезжать с тобою в паре.
Да, Рейнис уехал.
По скрипучим деревянным ступеням Каспар поднялся на второй этаж, в темноте нащупал дверь своей комнаты и чиркнул спичкой. Все было как прежде — тот же лист, приколотый кнопками. Выдумка Хариса. «В каждом деле должен быть порядок», — сказал он и, раздобыв лист плотной бумаги, велел каждому написать имя и фамилию.
Вот и все обитатели комнаты. А соседняя дверь ведет в комнату Язепа, тот живет и будет жить один. Так распорядился директор. Язеп заслужил отдельную комнату. Теперь Рейниса вроде бы надо вычеркнуть из списка, раз он уехал. Каспар уже отыскал в кармане огрызок карандаша, да передумал: как он может зачеркнуть то, что написано рукой Рейниса. Придет новый жилец, пусть сам потрудится вписать свою фамилию.
В продолговатой комнате стояли три железные кровати, в головах каждой по тумбочке, у единственного окна в шесть клеток — стол, застеленный белой скатертью, на нем стопка книг, чернильница с ручками и круглый репродуктор. По обеим сторонам двери развешана одежда, на полу — ботинки. У стены переносная печка с духовкой — из белого кафеля на высоких металлических ножках. На ней сковородка, прикрытая куском картона.
Каспар подсел к столу, включил радио и тут же выключил: с тишиной приятней. За окном чернел осенний вечер. Хорошо сидеть в комнате, теплой, светлой, и думать о том, что творится снаружи. Где-то теперь мчатся автомобили, по бульварам гуляют люди. Через Даугаву плывет паром, плывет к другому берегу, окутанному мглой, и гулко вздрагивает туго натянутый трос, а с порогов доносится вековечный, никогда не смолкающий шум, будто там поверженный гигант силится подняться, превратив реку в бурлящий водоворот с белой пеной по краям. А на крутом берегу затаился старый парк. Словно заколдованные воины, лежат огромные серые валуны, безучастно взирают на мрачный, грозный поток, и кажется, хранят они древнюю сокровенную тайну, только и ждут условного знака.
Может, сходить туда сегодня? Сходить в последний раз, и пускай тогда зарастают тропы.
Нет, Каспар, ты должен заниматься. Три часа ежедневно должен просиживать за книгами. Даже вечерами после изнурительной работы, когда ни о чем, кроме сна, не хочется думать. Это жестокое правило, ты обкрадываешь свою молодость, но ты сам установил его и должен выполнять. Твоя рабочая гордость — вот что дает силы, но сегодня, так и быть, все-таки сходишь туда — в последний раз.
Он отложил книги, потушил свет. Снизу, из кабинета директора, доносился неестественный и зычный голос телевизора. Во дворе было тихо. Сразу за порогом стеной вставала ночь. Но Каспар знал дорогу. Он не раз ходил этой тропой.
За службами и прудом начинался старый парк. Давно уже выветрился запах таволги и клевера, воздух влажный, под ногами скользкая опавшая листва. Стволы в темноте едва различимы — их скорее можно ощутить, чем разглядеть, — и непробудная тишина окутала голые ветви.
Это Лунная поляна. Их Лунная поляна — так ее называла Юстина. Словно башни, вздымаются клены и дубы. Стоит закрыть глаза, и увидишь их густые, зеленые, уходящие к небу кроны, а с высоты будет светить большая желтая луна.
Каспар замер. Ему показалось, будто он слышит песню, ту самую, без слов, что пела Юстина. Ну, конечно, показалось. Тишина, и только далекий однообразный шум Даугавы. Там, внизу, ее волны таранили пороги.
Вот и камни древней речной ложбины. Влажные, вросшие в землю валуны. Каспар присел на одну из глыб и глянул во тьму под ногами. Внизу смутно угадывался речной поток, оттуда и доносился шум порогов. Из окна дома паромщика на том берегу вырвался луч света. На горизонте, то рассекая мглу, то растворяясь в ней, метались лучи фар проезжавших машин.
Каспар обхватил лицо ладонями. И опять зазвучала та песня без слов, та дивная мелодия. Как началась она и где он услышал ее впервые?
Летом. Все случилось летом.
2
Зеленый грузовик с надстроенной будкой поверх кузова — разъездная ремонтная мастерская леспромхоза — возвращался на базу с отдаленного лесопункта. Старенькая машина, дребезжа и громыхая, тащилась по ухабистой дороге. Любой мало-мальски уважающий себя шофер считал своим долгом обогнать драндулет, и потому перед ним все время клубились тучи пыли. Давясь ею, он чихал и фыркал, из последних сил карабкался в гору, потом, неловко подпрыгивая, катился вниз, а облаку пыли конца не видать. Рано утром, еще до восхода солнца, оно вставало над дорогой и висело до поздней ночи. Лишь когда редел поток машин, оно, утомленное, спадало. Пыль покрывала придорожные деревья, дома, репейник; каждый листик, каждая травинка от нее казались седыми. Все стекла плотно задраены, но пыль каким-то образом проникала и в кабину, оседала на стенах, щекотала ноздри, скрипела на зубах. Дни стояли жаркие. Даже ночью тронешь ладонью камень, и почувствуешь скрытое в нем солнце, хотя львиную долю его уже поглотила земля, Даугава, и само лето, щедрое, прекрасное.
За рулем, как обычно, сидел Каспар, а рядом с ним — Рейнис. Вечерело, но солнце палило нещадно, нисколько не заботясь о путниках, закупоренных в раскаленной кабине. От мотора несло жарким перегаром бензина. По лицу струился липкий пот, а на гимнастерках расплывались пятна пота. Они далеко не новые, эти гимнастерки, — перепачканные и промасленные, выгоревшие на солнце, полинявшие от дождей. А вообще еще крепкие, добротные — настоящие рабочие блузы.
Да и руки у парней под стать их блузам — в керосине мылись, насухо вытирались тряпками, в мыльной пене отмачивались, песочком драились, — но эти рабочие, мозолистые руки не переставали пахнуть бензином. А кепки? Они тоже ясно говорили, кто их владельцы: «черномазые» — так тут называли тех, кто занимался врачеванием поломанных машин…
Руки Каспара лежат на руле, карие глаза смотрят вперед, стараясь сквозь завесу пыли разглядеть дорогу. Рейнис, поджав ноги под сиденье, подальше от горячего мотора, в боковое окно любовался вечером, мирно опускавшимся на сжатые поля. Вдруг сзади кто-то загудел. Глянув в зеркальце, Каспар увидел черную «Волгу».
— Не уступай! — сказал Рейнис. — Пусть поглотают нашей пыли. В самом деле, что мы хуже других?
Каспар усмехнулся и слегка кивнул в знак согласия. Грузовик, точно неуклюжий жук, еще больше выполз на середину дороги. Сзади зазвучали злобные гудки, но потом они прекратились. Сбавив скорость, «Волга» приотстала, — вероятно, пассажиры торопились поднять стекла. Это была лишь короткая передышка перед решающим наступлением. Вскоре за ними раздался неутихающий рев — «Волга» требовала дороги.
— Пропусти, — сказал Рейнис, немного испугавшись. — Кто знает, чья машина. Еще нарвемся на неприятности.
Величаво, словно корабль, мимо проследовала «Волга», а шофер с перекошенным от злости лицом погрозил кулаком. Каспар в ответ почтительно приподнял свою замусоленную кепку и приветливо улыбнулся.
— Вот тебе и приключение, — сказал он.
Но длилось оно недолго, и теперь опять напоминали о себе дорожные ухабы и жара. По жестяному полу кузова из угла в угол перекатывалось порожнее ведро в развеселой компании с различными железяками и негодными запчастями. Однако молодых людей это мало тревожило: привыкли. Пожалуй, наоборот, не будь шума, они бы сразу забеспокоились, потому что тихие машины — это те, с которыми что-то случилось, которые не работают.
А им за то платили деньги, чтобы все машины огромного леспромхоза работали исправно.
— Ты сегодня как будто письмо получил, — заметил Каспар.
— Да, из дома, только мало в нем хорошего. Мать пишет, корова околела. Прямо не знаю, что делать.
Каспар даже присвистнул от удивления. Он прекрасно понимал, что для колхозной семьи означала корова.
— Ну и ну!
— Невеселое дело. А я собрался костюм себе справить — такой, в котором, сам понимаешь, не стыдно было бы в клубе в первом ряду показаться. Только ничего теперь из этого не выйдет. Сестра второй год в институте учится, на стипендию не проживешь — приходится помогать. Брат в школу ходит, тоже башмаки горазд трепать. Я в семье за старшего. Вот и крутись как знаешь. А я из армии пришел — сам видел: что на мне, то и мое.
— И что думаешь делать?
— Чего тут думать. Деньги надо зарабатывать, матери посылать.
Рейнис, отодвинувшись в угол кабины, замолк. Больно было ему подумать, что, может, как раз сейчас мать, вернувшись с колхозного поля, зайдет в пустой коровник и, тайком от сестры и брата, поплачет о своей буренке. У матери жесткие, натруженные ладони, она заметно постарела — дети давно переросли ее на целую голову… Теперь она в уме прикидывает, что подать на ужин, какие продукты отвезти на базар — ведь буренки больше нет. А старший сын Рейнис далеко, не с кем посоветоваться. Она и к председателю наведалась, у него просила помощи. Но тот с холодком в голосе ответил, что во всем государстве не найдется человека, который бы разрешил из колхозного стойла увести дойную корову. Может, к осени что-то можно будет скомбинировать. А теперь… «Вот видишь, Рейнис, какие у нас дела. Но ты, сынок, не беспокойся, как-нибудь справимся». Это письмо Рейнис постыдился показать Каспару: мать его по-прежнему считала маленьким мальчиком, так и обращалась к нему…
Грузовик выбрался на широкое шоссе, протянувшееся вдоль Даугавы. На крутом берегу были видны верхушки деревьев старого парка, ломаной линией они выделялись на фоне голубого неба, а внизу, спокойная, величавая, катила воды река, сверкая всеми красками неба и берегов. Величаво, сознавая свою силу и мощь, взбивая пену, она с ревом обрушивалась на пороги и, выйдя победительницей из ожесточенной схватки, текла дальше по гранитному руслу, проложенному еще в незапамятные времена. Деревья, трава, цветы и эта раздольная ширь потока и небо над ним — все было окутано глубокой лучезарной синевой, словно сама древность таинственно рассыпала свое блистающее очарование по гребням волн.
— Как хорошо на природе, Каспар. Посмотришь вокруг и обо всем забудешь. Были бы у меня деньги, построил бы дом на берегу и никуда отсюда не уехал.
— Но сначала, Рейнис, тебе придется купить матери корову.
— Ну да, корова. Ты прав, без нее не обойтись.
Рейнис замолчал. Каспар глянул на него искоса и свернул с дороги на прибрежный луг.
— Давай-ка искупаемся. Мы почти дома, торопиться некуда.
Берег был усеян людьми. Пассажиры легковой машины, собравшись в кружок, жевали бутерброды, запивали из бутылок. Какой-то парень, окунув ноги в реку, растягивал гармошку, тщетно пытаясь подобрать мелодию известной песни. Полная, немолодая женщина в купальнике, загоравшая на пестрой подстилке, с вялым любопытством поглядывала на них из-под пестрого зонтика.
— Неудобно здесь, — сказал негромко Рейнис. — Может, подальше отойдем. Столько народу…
— А им почему удобно?
— Им-то что? Ты посмотри, на кого мы похожи.
— Послушай, Рейнис, да ты совсем, как погляжу, распустился. Где твоя рабочая гордость? Куда ее дел, на тряской дороге, что ли, растерял?
— Но я такой белый, прямо младенец. Вон посмотри, какие тут все загорелые.
Каспар на это только рукой махнул, подошел к воде и стал раздеваться. Женщина под зонтиком делала вид, что читает книгу, на самом деле косилась в их сторону: ай да парень! Должно быть, спортсмен. И какое мужественное лицо! Но одет… Пугало! Второй, верно, брат его. Более хрупкий, женственный, может, в мать пошел…
Каспар нырнул в воду и поплыл на середину реки. Немного погодя он услышал позади себя плеск: его нагонял Рейнис. Какое удовольствие отдаться течению! Лишь совсем неподалеку от порогов они вылезли из воды и берегом вернулись к машине.
— Чего нам обоим тащиться в гараж! Я поставлю машину, — сказал Рейнис.
— Как хочешь, — ответил Каспар. — Тогда я пойду домой.
Солнце садилось. Лучезарная синева над рекою тускнела, листва становилась темнее, небо бездоннее. Расточая благоухающие запахи, близился вечер.
Узкая тропинка, петлявшая вдоль крутого берега, скоро привела Каспара к зеленому туннелю из столетних дубов и лип, среди которых буйно разрослись орешник с рябиной. Отсюда не было видно ни неба, ни Даугавы. Дышалось легко, и легко было подниматься в гору. Настроение у Каспара было прекрасное. Он собирался затянуть какую-нибудь песню или просто посвистеть, но, не успев сделать ни того, ни другого, застыл на месте от удивления: неподалеку пели. Да, в самом деле, кто-то пел. Ясный женский голос звучал так естественно, что сливался со старым парком, как сливались с ним легкие сумерки. Казалось, этот голос звучал здесь всегда. Стараясь не спугнуть певунью, Каспар стал осторожно продвигаться вперед. За стволами показалась серая раковина эстрады и лужайка с деревянными скамейками для зрителей. Кругом не было ни души, но песня доносилась оттуда, с эстрады. Каспар подкрался совсем близко и глянул поверх гирлянды сухих дубовых листьев, оставшейся здесь еще с праздника песни.
И он увидел девушку в легком синем платьице. Над головой она держала прозрачную розовую косынку и плавно скользила взад и вперед по дощатому настилу, не спуская глаз со скамеек. Посмотрел туда и Каспар, но там никого не было. Кому же она пела? Может, просто так? Оттого что не могла не петь? Это была песня без слов, и все же слова у нее были. Песня говорила о чем-то родном и близком, может, о далеком, в детстве виденном сне, о том, как хорошо пройтись краем поля, где ржаные колосья касаются рук и плеча, где облако цветочной пыли не спеша плывет над золотыми нивами, с каждым дуновением ветра опускаясь все ниже, все ближе к бродящим соками стеблям.
Каспар слушал, охваченный странным, неведомым чувством. А девушка пела, снова и снова повторяя все тот же мотив. Должно быть, она воображала, что перед ней огромная аудитория и множество зрителей, скрытых в сумерках, затаив дыхание, внимают песне.
Потом она замолчала. Отвесила поклон воображаемым слушателям и опустила руки с косынкой.
— Еще! Спойте еще! — крикнул Каспар, выходя из укрытия к первым рядам скамеек.
Девушка вскрикнула, закрыла лицо руками, хотела убежать в боковую дверцу, но Каспар окликнул ее:
— Подождите, не бойтесь. Не съем же я вас.
Она круто повернулась, словно принимая вызов, и, сделав несколько шагов в его сторону, остановилась, заложив руки за спину. Молодая, стройная, босоногая, черты лица тонкие, каштановые волосы ее почти касались плеч. Девушка густо покраснела — того не мог скрыть даже загар, и, почувствовав это, девушка смерила Каспара неприязненным взглядом.
— Может, еще споете? — сказал он и, сообразив, насколько глупо сейчас звучали его слова, сам покраснел.
— Как вам не стыдно! — возмутилась девушка. — Тайком подкрались и… и… Даже не знаю, как назвать…
— Совсем я не крался, — возразил Каспар. — Я был на реке и вон той тропкой возвращался домой. Я живу там… — Он кивнул в сторону леспромхоза, видневшегося вдали, за парком. — А тропа эта в такой же мере моя, как и ваша. Вдруг слышу песню… Кстати, как она называется?
— Отгадайте! — сказала она уже приветливей.
— Может, и отгадаю, только не сразу. Так вот, слышу песню. Остановился, стал слушать. Потом вы замолчали. И все.
— И больше петь не буду. Хотя бы потому, что вам не понравится, как первый раз. Верно?
Это «верно» было ниточкой для продолжения разговора, и Каспар ухватился за нее.
— А может, вы стесняетесь? Так я могу отойти подальше и спрятаться вон за тем кустом. Вы снова будете одна, как прежде.
— Не поможет, — сказала девушка, спрыгнув с эстрады, тем самым как бы говоря, что дальнейшие разговоры на эту тему бесполезны. — А вы любите музыку? — спросила она.
Каспару никто не задавал подобных вопросов, да и сам он об этом никогда не думал. Оттого немного растерялся.
— Мне очень понравилось, как вы пели, — ответил он уклончиво.
Девушка слегка кивнула. Должно быть, и ей приходилось впервые слышать такой отзыв о своем пении. Потом, светло улыбнувшись, она посмотрела Каспару прямо в глаза и рассмеялась.
— Вот видите, как интересно мы познакомились. Как в романе!. Вы, наверное, работаете шофером?
— Да, — ответил Каспар и хотел было добавить, что, кроме того, он еще и механик, но передумал: какое это имеет значение, ведь он не в отделе кадров.
— Мне нравится ваша профессия. Если у меня все разладится, пойду учиться на шофера.
Каспар внимательно посмотрел на нее. О каком разладе она толкует? Смеется, что ли, над ним? Вроде нет. Лицо серьезное. Потом снова улыбнулась.
— Ну, пора домой. Нам с вами немного по пути.
«Жаль, что немного, — подумал Каспар. — И жаль, что больше не услышу, как она поет. Сейчас мы разойдемся, осталось пятьдесят шагов, еще тридцать, десять».
— Что вы такой угрюмый, неразговорчивый? Может, оттого, что солнце село? Не печальтесь, завтра взойдет.
— Я не печалюсь, — пробормотал он, пытаясь улыбнуться. — Мне как раз очень весело. Прямо-таки петь хочется от радости.
— Странный вы…
Они расстались там, где расходились тропинки. Отойдя немного, Каспар оглянулся. Девушка тоже остановилась и смотрела в его сторону. Тогда, без раздумий, повинуясь внезапному порыву, Каспар побежал обратно, и нужные слова пришли к нему сами собой.
— Может, придете сюда завтра? — сказал он.
Она сорвала лист орешника и покачала головой. На ее смуглом цыганском лице блуждала улыбка.
— Я буду вас ждать, — тихо проговорил Каспар, — у эстрады.
И, повернувшись, быстро пошел прочь. «Уж теперь-то я не обернусь, — решил он. — Ни за что не обернусь. Теперь она, должно быть, далеко, но, может, меж стволов еще мелькнет ее синее платье. Оно выцвело на солнце, как и волосы, брови. В тенистом лесу земля прохладная, босые ноги ступают по ней, как по утренней росе. Когда идешь по росе, на траве остается темный след, а тут, на утоптанной дорожке, попробуй разыщи. Может, все это сон? Может, ее вовсе не было?»
Поделиться книгой: