Все случилось летом

— Уж такой характер. Что поделаешь! Может, он и сам не рад?

— Ха-рак-тер!.. Вот стянет у тебя какой-нибудь ключ, тогда, милый, не то запоешь. Характер!

— Да разве я что говорю! А в остальном человек как человек. Не пьяница, не забулдыга, с женой в мире живет, дочку в Риге обучает.

— Ему, дьяволу, денег жаль, вот и не пьет. А попробуй угости его — будет хлестать почем зря. И подумаешь, невидаль — своя ведь дочка! Вот если б он твою дочку обучал, тогда другое дело.

— Н-да. С ним ухо держи востро. Рисковый человек.

В иных обстоятельствах Каспар не придал бы тому значения. Обычное дело — сойдутся шоферы, их только и слушай: Япинь обзавелся мотоциклом, а водить не умеет; пасторша пьет похлеще самого пастора; в клубе крутили заграничный фильм, там одна красотка догола раздевается; в Московский зоопарк привезли гориллу, очень похожую на шофера Плакиса; у Марии Кликман родился ребенок, и по сей день неведомо, кто отец, — верно, дух святой…

Но теперь Каспар почувствовал что-то вроде неприязни, глухой злобы против этих болтунов: не могли найти другого места для своих сплетен! С какой стати он должен все это выслушивать? А как бы вы вели себя, голубчики, при Бернсоне? Переглянулись, перемигнулись бы и — молчок. Один потерпевший резал бы правду-матку. А впрочем, как сказать. Шоферы леспромхоза — народ грубоватый, задиристый, спуску никому не дадут… Но что сказала бы Юстина, будь она здесь? Что?

Одна за другой укатили груженые машины, на их место встали порожние. Трактор буйствовал среди пней, верещал подъемный кран. Закончив здесь работу, вальщики и сучкорубы перебирались на новую лесосеку. Механик тем временем сворачивал кабель. Неизменный, безостановочный и четкий ритм правил людьми и машинами. Ничто не могло нарушить его. Если выходил из строя какой-нибудь механизм, в общем потоке это было незаметно, лесосек было много и повсюду ревели моторы.

Близился вечер. Очередь машин редела — те, что укатили на железнодорожную станцию, обратно не возвращались. Вернулся лишь один грузовик, его вел Бернсон. Грузчики и трактористы было зароптали: рабочий день кончился, они тоже люди, хотят отдохнуть. Да и дома работы по горло — сено пора косить. Однако Бернсон и десятник, отмечавший вывезенные кубометры леса, их уломали: долго ли нагрузить одну машину — сущий пустяк. Что ж ему, порожняком возвращаться? А потом ведь план… План-то надо делать. Вон сегодня весь день работали с одним трактором, столько было простоев — тихий ужас.

Каспар прикинул: ремонт затянется до самых сумерек. Но закончить надо именно сегодня. Завтра много новых неотложных дел.

Солнце садилось в кроны стоявших в отдаленье восьми сосен на соседней лесосеке, сведенной год-другой назад. Их, должно быть, оставили на разведенье. Однако детишкам-сосенкам трудно пробиться к свету — буйная поросль березок, осинок, рябины, ежевики и прочего кустарника заполонила всю вырубку. Вокруг старых и трухлявых пней разросся малинник. Какая-то птица кружила над вершинами сосен, о чем-то плакала, кого-то звала. Может, разорили ее гнездо и она потеряла птенцов?

— Каспар, я, пожалуй, один управлюсь, — сказал Рейнис, вытирая руки промасленными тряпками. Он похудел в эти знойные дни, лицо осунулось, глаза почернели, стали такими большими. Вот и сегодня пришлось остаться без обеда. Не догадались даже хлеба себе оставить. — А ты езжай домой. Сейчас погрузят машину, Бернсон захватит.

Не ответив, Каспар продолжал работу. Рейнис предлагает ему уехать. Вместе с Бернсоном. Придется так и сделать, если хочешь встретиться с Юстиной. Не то будет поздно. Она прождет напрасно и уйдет. Но как оставить Рейниса? Конечно, он и один справится, только придется задержаться подольше… И все же… Как это: взять и уйти?

А Бернсон, взобравшись на бревна, увязывал груз. Уже застыл хобот подъемного крана, смолк мотор. В соснах снова закричала птица.

— Да иди же! — торопил его Рейнис. — Одурел, что ли?

И Каспар пошел. Даже побежал, испугавшись, как бы Бернсон не уехал без него. Невесть откуда явилось ощущение легкости, радости — он уже не бежал, а летел и мог бы теперь пешком дойти до эстрады в старом парке. Запыхавшись, он остановился у машины Бернсона:

— Подвезешь?

— Залезай! — отозвался тот.

Машина тащилась по избитым колеям через молодой лесок. Каспар, сидя рядом с Бернсоном, смотрел вперед, но чувствовал каждое движение шофера, словно сам сидел за рулем. Рукава серой рубашки Бернсона закатаны по локоть, видны мускулистые, поросшие черным волосом руки. Сам он был крупный, смуглый, с седеющей на висках шевелюрой. Каспар покосился на его руки, державшие руль: если сожмет такие в кулаки, получатся две кувалды. «Знал бы он, что везет меня на свидание с Юстиной», — подумал Каспар, и эта мысль его развеселила.

— Ни черта не заработаешь, — жаловался Бернсон. — Возьми сегодня, — один трактор целый день простоял. Разве это дело? Летишь сломя голову, лишь бы норму выполнить. Ну, а если норму не делать, тогда вообще работать нет смысла. Мне эти жалкие гроши не нужны.

Каспар знал, что шоферам, как и другим рабочим леспромхоза, при выполнении нормы платили премиальные. Потому-то Бернсон чуть свет летел на лесосеку — только бы успеть лишний раз обернуться. Поставит свою машину у подъемного крана и в кусты досыпать — теперь его никто не опередит.

— Завтра хоть будет трактор работать? — спросил он.

— Будет.

— Ну-ну, — спокойней произнес Бернсон.

На дороге, подняв руку, стоял пожилой человек. Бернсон остановил машину, открыл дверцу. Тому срочно требовалось на станцию. Бернсон начал переговоры. Он, конечно, волен взять пассажира, а может и не брать. Все зависит от его желания. А если кто торопится к поезду, нечего время терять. Одет прилично, сразу видно — платежеспособный.

— Трудновато, правда, — набивал цену Бернсон. — Сам видишь, груз у меня.

— Неужто как-нибудь нельзя?.. Ведь я же не задаром…

Словно оказывая величайшее благодеяние, Бернсон наконец уступил. Каспару пришлось освободить свое место и перебраться на небольшую платформу между бревнами и кабиной шофера. Эта площадка, длиной примерно в метр, всегда оставлялась на случай резкого торможения, когда бревна могут двинуться вперед по инерции. Здесь, на свежем воздухе, ехать было даже приятней, и Каспар только спросил:

— А вдруг инспектор попадется?

— Не попадется. Я знаю, где он торчит сегодня, — буркнул в ответ Бернсон.

Но с самого начала их постигла неудача. Виновата во всем оказалась лошадь. Молодая, пугливая лошадь, волочившая телегу с двумя колхозниками. Завидела машину — и на дыбы, а потом метнулась поперек дороги. Бернсон крутанул руль — не то быть беде — и загнал машину в канаву. Лошадь с громыхающей телегой ускакала прочь. Бернсон выпрыгнул из машины, встал посреди дороги и, потрясая кулачищами, посылал вслед ездокам ужасные проклятия. Обхватив руками голову, из машины выскочил пассажир.

— Да куда ж ты правишь, растяпа этакий! — вопил он. — Голову мне проломил. Я на тебя в суд подам, ты мне за это ответишь.

И действительно, на лбу у пассажира вздулась синяя шишка.

— Я сам на тебя в суд подам! — Бернсон, сжав кулаки, грозно наступал на него, и тот шаг за шагом пятился назад. — Кто просил тебя биться головой о стекло? Видишь, треснуло. Чья это работа? Кто мне заплатит?

— А кто тебя, дьявол, просил ехать в канаву?

— Куда хочу, туда и еду. Имею право, понятно?

— Чего городишь! Кто дал тебе такое право в канаву ехать да людей калечить? Я буду жаловаться. Слышишь?

Все еще ощупывая шишку, пассажир повернулся и заковылял по дороге.

— Эй, за проезд заплати! — крикнул ему Бернсон.

— Шиш тебе с маслом, — негромко, но решительно донеслось в ответ.

Каспар сидел на обочине и потирал ушибленную ногу. В самый последний момент, когда бревна ринулись к кабине, он изловчился спрыгнуть. Бернсон ходил вокруг машины, ощупывал ее руками, пинал ногами, соображая, как выбраться из канавы. Может, сбросить груз? Ну, нет! Тогда поездка пролетит впустую. Придется на лесосеку топать за трактором. Пускай вытаскивают. А, черт, — и щиток покорежен. Давно пора запретить лошадникам ездить по дорогам, где ходит автотранспорт…

Прошло немало времени, пока подъехал трактор, пока вытянул грузовик из канавы. Каспар нервничал. Сегодня все будто сговорились против него. Сегодня, когда он должен встретиться с Юстиной.

Зато уж, выбравшись на дорогу, Бернсон гнал вовсю. От станции Каспар пошел пешком, не было времени ждать, пока разгрузят машину. Бернсон искоса глянул ему вслед и подумал: «Вот тоже фрукт! Ни копейки не заплатил…»

Но сказать ничего не сказал. Как-никак свой. Попробуй спроси с него деньги, еще директору пожалуется, потом оправдывайся.

Взбежав наверх в свою комнату, Каспар наскоро умылся, переоделся. Вошел Харис, критическим взглядом окинул друга и покачал головой.

— Не годится. Рубашка еще сойдет, но брюки… Посмотри, на что они похожи?

Да, брюки в самом деле оставляли желать лучшего. Харис прав. Этот костюм Каспар купил вскоре после демобилизации с единственным расчетом: практично и дешево.

— Такие давно из моды вышли, — продолжал Харис. — Кто теперь носит широкие штанины? Одна деревенщина… В Риге таких не увидишь.

Харис снял с гвоздя свои новые брюки и кинул их Каспару.

— Натягивай. Коротковаты немного, да не беда, приспустишь пониже — и порядок. Вот так. Совсем другой парень! А теперь — молочка на дорогу. Ничего, подождет. Лучше опоздать, чем раньше прийти!

На плите стоял большой глиняный кувшин, до краев полный молоком, поверху плавал желтоватый слой сливок.

— Нет, ты выпей, — настаивал Харис. — Мне все равно не одолеть. С детства терпеть не могу молоко. Должно быть, мать перекормила. Простоквашу еще туда-сюда. А насчет колес от вагонетки не узнал? Я пока две гири раздобыл.

Но Каспару было не до молока и не до гирь. Хлопнув дверью, скатился вниз по лестнице и торопливо зашагал по тропинке.

Последние лучи солнца еще золотили макушки деревьев, но в старом парке уже сплетались тени, скоро они загустеют, обернутся в сумерки, растают с первыми лучами солнца, так и не успев превратиться в темноту. Летом недолог путь солнца по заморским странам, — не успеешь оглянуться, уже воротилось.

Вот здесь, на этом месте, они тогда расстались с Юстиной. Каспар остановился. Еще шаг-другой, и станет видна эстрада. «Но что я ей скажу, когда увижу? Может, слова придут сами собой, как вчера? Может быть… Только бы снова увидеть ее! Об этом ты только и думал весь день, и вот теперь, когда осталось несколько шагов, ноги будто подкашиваются, робость закрадывается в душу. Что с тобой, Каспар? Что случилось? Сегодня она не поет. Совсем тихо, только внизу, под кручей, шумят пороги. Ну, я пошел. Вот сейчас пойду…»

На эстраде никого не было. Пусты ряды скамеек. Не веря глазам, Каспар взобрался на дощатую сцену, заглянул во все углы. Юстина не пришла… Спрыгнул на траву и, пройдя поляну, сел на последнюю скамейку. Над эстрадой в окружении гирлянд из дубовых листьев висел кумач. На нем белой краской было выведено: «Наклонись, зеленая дубрава, позволь песне пролететь». А Юстина не пришла…

Может, задержалась, может, еще придет? Но время шло. Опускались сумерки, и Каспар почувствовал отчетливо и остро: Юстина не придет.

Он поднялся и не спеша спустился к Даугаве. Какой-то мужчина купал здоровенную овчарку. Собака вылезла из воды и стала отряхиваться. Потом хозяин велел ей прыгать через прутик, стоять на задних лапах. Командовал он громко, чтобы Каспар мог расслышать и оценить выучку собаки. Должно быть, все тот же вчерашний горе-музыкант, сидя на траве, тискал свою гармошку, по-прежнему не попадая на нужные клавиши.

Каспар вдруг почувствовал усталость и голод, голова как-то сразу отяжелела, ни о чем не хотелось думать.

Он искупался и побрел домой. Юстина не пришла. Но кто сказал, что она придет? Вот простофиля! Думал, стоит поманить ее пальцем, и она побежит вприпрыжку к тебе на свидание. Балда, вот ты кто… Да еще беднягу Рейниса одного на лесосеке оставил, шутом гороховым вырядился, летел сюда как ошалелый, чтобы увидеть… пустую эстраду. Так тебе и надо! Где твоя гордость, чувство собственного достоинства? Нищий ты, что ли?

Каспар стиснул зубы и зашагал быстрее. «Выброшу из головы Юстину. Не буду больше о ней думать — баста…»

Поднимаясь по лестнице, Каспар вздрогнул от страшного грохота. Дом даже ухнул. Открыв дверь, Каспар увидел Хариса с гирей, которую тот тужился выжать, но в самый последний момент коленки подвели, и, отскочив в сторону, Харис кинул гирю на пол.

А Рейнис как ни в чем не бывало лежал на кровати, листая потрепанную книжонку. В приоткрытую дверь просунул голову директор.

— Что тут у вас происходит? — зарычал он. — Дом рушится! Опять дрова в комнате колете. Сколько раз…

И тут гнев его как рукой сняло. Старик посмотрел на гирю, на Хариса.

— А ну дай, — сказал он, входя в комнату. — Смотри, как это делается.

Сначала раз-другой выбросил вперед руку, сжимая и разжимая кулак, потом взялся за гирю и, приподняв ее до уровня плеч, подлез под нее, надул живот, натужился и стал выжимать гирю.

— Вот как надо! — пропыхтел он, и гиря с грохотом рухнула на пол.

В дверях показалась уборщица Станислава.

— И чего вы тут затеяли? Совсем, что ли, рехнулись? — набросилась она на ребят, но, завидев директора, пробормотала: — А я-то думала, парни расшалились…

— Да, да, это никуда не годится, — согласился директор. — Всему дому нет покоя. Во двор, только во двор.

— Там мальчишки гири растащат, — пробовал возразить Харис.

— Ничего, — успокоил директор. — Я их на ночь в кабинете буду запирать. Пошли. Ну, а что с трактором? — уже в дверях он обернулся к Каспару.

— Трактор в порядке, — за него ответил Рейнис. — Так ты ее встретил? — спросил он негромко, когда «тяжеловесы» вышли.

— Нет. Не пришла.

— Ну и ладно. Не пришла, не надо.

И опять углубился в чтение. Это была книжка стихов. Простые, казалось бы, самые обычные, тысячи раз слышанные слова, но какие удивительные картины они рисовали, какие глубокие мысли таили в себе. И звучали как музыка. Вот это и есть мастерство! А стоит самому начать писать, слова становятся такими серыми, неинтересными, и хочется искать что-то особенное, необыкновенно красивое, лучезарное, чтобы передать свои чувства. Красиво, правда, выходило, но… Все это не то. И звучало фальшиво, неискренне. Какая все же сила таилась в словах!

Каспар подсел к столу. Внизу в темноте чей-то голос вел неспешный рассказ. Должно быть, Язеп отыскал себе собеседника.

— А я тебе говорю: так оно и было. Сенокосилка раньше триста латов стоила. Добрых три коровы за нее отдай. И не каких-нибудь там замухрышек, а чтоб были на убой откормлены. Уж я-то знаю… Сам водил к мяснику из хозяйского коровника.

Рассказчик замолчал. И Каспар, очнувшись, услышал едва различимую песню. Ту самую… Откуда она доносилась? Ее никто не пел, но она звучала в ночной тишине — легкая, неуловимая… Он вздрогнул и закрыл лицо руками.

4

На складе Бернсон пробыл недолго — разгрузился и укатил. Но оттуда он поехал не в гараж, а, сделав небольшой крюк, притормозил у своего дома. Здесь он вышел из машины и, миновав двор, направился к хозяйственной постройке. К слову сказать, постройка была распланирована с умом: в одном конце — коровник, посредине — кухня, где варили корм скоту, стирали белье, а порой, когда лень было идти в баню, и сами мылись. В другом конце мастерская. Наверху сеновал.

Взяв в мастерской порожнюю канистру, Бернсон вернулся к машине. Надо было перелить из бака бензин, а потом отнести канистру в полутемный чулан и там перекачать горючее в металлическую бочку. Пригодится… Теперь от халтуры отбою нет, каждый просит-умоляет: перевези сено. И каждый сует хрустящие бумажки.

Ничего не поделаешь — гони монету или тащи свое сено на себе. Без денег Бернсон не шевельнет и пальцем.

Бензин, конечно, нужен, но за ним дело не станет. Еще нет такого начальника, который бы смог учесть каждый литр горючего. Например, в путевке пишут: от склада до лесосеки тридцать километров. И оно действительно так, если ехать по шоссе. Но порожняком Бернсон гоняет проселками, летом они ровные, гладкие, точно стол дубовый. И выходит не больше пятнадцати. Правда, на обратном пути приходится петлять по шоссе. И все-таки, глядишь, сэкономил горючее…

О, Бернсон жить умеет! По крайней мере, он сам в этом твердо убежден, а что думают другие, ему безразлично, скажем прямо — наплевать. В свое время Бернсону досталось от отца крупное хозяйство. Потом началась война, а когда прогнали немцев и опять установилась советская власть, сын начал действовать. Потихоньку распродал скотину, урожай, инвентарь, кое-что прирезал, кое-что на родичей переписал, и в соседнем поселке, словно гриб после дождя, стал расти просторный дом. Забросив землю, Бернсон пошел учиться на шофера, потом поступил на работу в леспромхоз. Там его, конечно, приняли с распростертыми объятиями — после войны люди, умевшие хоть что-то делать, были на вес золота. А грузовик для Бернсона — сущий клад! Каждое бревнышко, каждый кирпичик — все для нового дома было доставлено даром, и, кроме того, он греб лопатой деньги, подрабатывая налево.

Приобщившись, так сказать, к рабочему классу, Бернсон не отказался и от своих хозяйских привычек. Каждый квадратный метр его земли должен был приносить доход. И приносил. Жена Регина разъезжала по базарам, торговала окороками, сметаной, яблоками, да еще как торговала! Взять хотя бы тот же огурец: засоли его с разными листочками, травками, придержи до зимы, и выручишь за него в десять раз больше, чем осенью. А если в Риге тот или иной продукт не в цене, всегда можно сговориться с колхозными машинами, колесившими по дальним дорогам в поисках места, где люди платили за товары столько, сколько запросишь.

Бернсон перелил бензин и хотел уж уходить, но, увидев на дороге Регину, решил подождать. Жена вела домой с общественного выгона корову и телку. Корова отдувалась и лениво помахивала хвостом, отгоняя оводов. Это была настоящая машина, производившая в день, по крайней мере, двадцать пять литров молока. На телку любо-дорого было смотреть: шерстка бурая с серебристым отливом. Сразу видать породу. И у Бернсона имелись все необходимые бумаги и справки, поднимавшие цену телки. Он продаст ее, конечно. Будут деньги…

Подошла Регина и, облокотившись на раму кабины, взглянула на мужа. В меру полная, крепкая смуглая женщина с увядающей, но еще не поблекшей совсем красотой.

— Что нового? — спросила она.

Бернсон собирался рассказать, что сегодня угодил в канаву и помял щиток, поэтому завтра утром придется задержаться в мастерской. Однако ничего не сказал — разве эти бабы что-нибудь смыслят в подобных вещах? Так зачем попусту тратить слова?

— Ничего, — буркнул он. — А дома как?

— Ты бы поговорил с матерью, — осторожно начала Регина. — Уж больно она всем глаза мозолит. Таскается повсюду, словно побирушка. Перед людьми стыдно.

— Какое тебе дело до людей? — вскипел Бернсон. — Завидуют нам, вот и болтают. А ты не слушай.

— Да мне-то что, — не уступала Регина, хотя прекрасно понимала, что разговор мужу не по душе. — Мне-то что, ты о Юстине подумай. Когда-нибудь ей придется краснеть за старуху. Люди пальцем будут показывать: смотрите, дочь студентка, а бабка по дорогам щепки собирает, как последняя нищенка. Неужто мы не можем себе позволить…

— Юстина?! — воскликнул Бернсон и громко рассмеялся. — Нашла о чем сокрушаться. Да что может быть общего у Юстины с этими голодранцами? Пусть тычут пальцем, пока он не отсохнет. Эка важность!

— И все же… Ей это может не понравиться. За ней молодые люди начинают ухаживать.

— А не нравится — ее дело! — отрезал Бернсон. — Если найдет себе дом получше — милости просим. Пускай попробует. Тогда поймет, что смеяться может каждый дурак, а безбедную жизнь обеспечит отец, и никто другой. Вот так.

— Мне-то что, — пробормотала Регина, отходя от машины.

По дороге к дому ковыляла старушка в залатанной одежде с мешком травы за спиной. В руке она несла ведерко, доверху набитое палками и прочим древесным мусором, подобранным на шоссе, у железной дороги. Ведерко почти касалось земли, оттого старушка плелась, согнувшись в три погибели и опираясь на палочку. Глянув на Бернсона с женой, она что-то прошамкала беззубым ртом и, отворив калитку, скрылась во дворе. Бернсон проводил ее теплым взглядом. Вот это мать! Ей бы греться на солнышке, так нет, сама — никто ее не заставляет — каждый божий день ходит по дорогам и тащит домой все, что под руку попадет — мягкую травку корове и поросятам, щепки на растопку. Она исползала на коленях весь огород, каждую грядку прополола, попробуй там найди хоть один сорняк. А какая мастерица варить корм для телки с поросятами — те растут на глазах. Да, недаром мать носила фамилию Бернсон. Бернсоны умели жить. У них всегда всего было вдоволь. Но, может, Регина права — стара стала мать. Чего доброго, свалится — как без нее управишься с хозяйством? Ведь жена все время по базарам разъезжает. Может, лучше отправить мать торговать вишней? Пускай наделает кульков — и на станцию, поезда теперь ходят часто и все останавливаются. Пассажиры любят ягоду. А везти ее на рынок невыгодно — больно дешевая и портится быстро. Да, тут стоит подумать…