Все случилось летом

Поставив машину в гараж, Бернсон вернулся домой. Во дворе у колодца он умылся. Мать поливала ему из кувшина на загорелую шею, он кряхтел, фыркал и пыхтел от удовольствия. Но и у матери что-то лежало на душе, и, когда сын принялся растирать себя полотенцем, она сказала:

— Уж больно ты распустил Юстину.

Бернсон глянул на мать сверху вниз. Рядом с ним она была совсем маленькой, скрюченной, высохшей. Лицо пестрело множеством морщинок, но черные глаза глядели бойко и остро. Старуха беззвучно пошевелила губами и продолжала:

— Тут вчера вечером подкатил один на мотоцикле, усадил ее рядышком в коляску, да и был таков. А куда они уехали?

— Почем я знаю? — рассердился Бернсон. И чего они все привязались к Юстине? Больше не о чем чесать языки?

— Ах, не знаешь? Так, так. Я тоже не знаю. И Регина не знает. А Юстина уехала. Парень длиннющий, как аист, в сапогах блестящих. Так и юлил вокруг нее.

«Диспетчер Япинь. Инженер», — подумал Бернсон, а вслух сказал:

— Ну и что? Пускай катается. Для того и каникулы. Понимаешь, каникулы, мать, — то есть время поразвлечься.

— Но люди злые, — бормотала старуха.

— За Юстину ты не бойся. Она поумней всех нас, вместе взятых. Что ты хочешь, студентка, образованный человек. А главное — дочь Бернсона.

— Ах, вот как — дочь Бернсона! Тогда почему она не работает? Только шляется. Бернсоны всегда работали.

— Мать, ничего ты не понимаешь. Ты человек старый, отстала от жизни. Ну скажи, зачем ей работать? Чего ей не хватает? Она что, в огороде должна копаться? Свиней кормить? На кой черт тогда в институтах учиться?

— Все равно, люди злые, ох и злые, — сердито проговорила старуха и, еще ниже опустив голову, принялась ковырять палкой утрамбованную землю. — Почему она спит на сеновале? Почему не спит в комнате?

— Да ты, я вижу, совсем рехнулась! — крикнул Бернсон, теряя терпение.

Оставив мать у колодца, он пошел на кухню ужинать. За ужином его настроение еще больше испортилось. Мясо пересолено, картофель разварился, в салат опять навалили сметаны. Продавать ее надо, продавать, а не переводить на салаты! Все равно в жару аппетита нет, можно обойтись и простоквашей. А еще лучше — кашу бы сварила! Юстина, видите ли, должна работать. Смех — да и только! Ну, конечно, мать не знает, что у него деньги пачками в разных местах припрятаны. В оборот их надо пускать, чтоб доход приносили, а куда с ними теперь сунешься, ну куда? Что с ними делать, с деньгами-то?

Оттолкнув от себя тарелку, Бернсон встал из-за стола и отправился в мастерскую. Первым делом он закрыл дверь на засов, потом откатил в сторону бочку с бензином и, приподняв доску, вытащил из-под нее обернутый в клеенку мешочек. В нем были деньги. Сотни, сложенные по тысячам, и каждая пачка перевязана ниткой. Но что в них толку? Гниют в этой норе, а приложить их некуда, — у Бернсона один живот, и много ли ему из одежды нужно. А вот если бы… Если бы можно было эти деньги… Эх!

Тоскующим взглядом он посмотрел в окно. Отсюда был виден гараж леспромхоза, высокий забор, крыша мастерской. Если бы можно было купить для начала хоть три, даже две автомашины, вот эти новые, что берут по десять тонн, — тогда бы он показал, как делать деньги, как рубль приносит пять! Нанял бы шофера, того же Каспара, он, когда нужно, и ремонтом мог заняться, — с виду вполне порядочный и крадет, наверное, в меру. Потом купил бы третью машину, там, глядишь, четвертую, пятую… А всех бы этих прорабов, диспетчеров, заведующих, начальников, инженеров, мастеров, десятников разогнал к чертовой бабушке, пускай в лес идут вкалывать. Он бы и один управился — дело знает и деньги считать умеет. Юстина закончила бы институт, стала бы помогать, подвела бы, так сказать, научную базу. Вот такая жизнь достойна Бернсона. А теперь…

Сжимая деньги в кулаке, он с отвращением отвернулся от окна. Старая дура, захотела, чтобы Юстина работала. Зачем? Для кого теперь эти деньги, если не для нее, для Юстины? Будет жить принцессой! Хоть такая от них польза.

Хмурый как туча, Бернсон вышел из мастерской, закрыв дверь огромным ключом. В дверях коровника показалась Регина с ведром молока. Завидев мужа, она поспешила скрыться в доме. По опыту знала: когда муж не в духе, лучше не попадаться на глаза. Ничего, отойдет немного, станет посговорчивей. И только старуха, промывая в ведре картошку для поросят, бросила на сына озабоченный взгляд.

— Злые люди, ох и злые!

Она, видимо, продолжала тасовать какие-то, ей одной понятные мысли, которые не хотели оставлять ее старую голову.

Ну и пусть себе дурью мучается! Бернсон направился в сад, но остановился у загона. Растянувшись на песке, задыхаясь от жира, пыхтели свиньи. Эх, пропустить бы их через мясорубку, чтоб от визга всему миру заложило уши! Разве столько свиней он мог бы держать? Десять, двадцать, пятьдесят… Но что поделаешь — приходится довольствоваться двумя: нет земли. Вон там уже, где кончается сад и в землю врыты столбы, начинаются колхозные пашни. Совсем зажали Бернсона: с одной стороны леспромхоз, с другой — колхоз, и негде ему расправить плечи. Не дают развернуться, хоть ты лопни от злости. Но что поделаешь — надо жить. Только разве это жизнь?

Возле дома на привязи сидела огромная рыжевато-серая овчарка. Завидев хозяина, пес загремел цепью и проворно юркнул в конуру, высунул морду, поджал уши и оскалил зубы. Бернсон взял прислоненный к стене длинный шест с обгрызенным концом и принялся дразнить животное. Собака, рыча, брызжа слюной, лязгала зубами, стараясь ухватить конец шеста. Так продолжалось довольно долго, и Бернсон все время приговаривал: «Стереги дом! Стереги дом!» Его Джек должен быть свиреп, как зверь, чтобы никто не осмелился забраться в сад за яблоками, за вишней, — пусть даже руку боятся протянуть за добром Бернсона. Ночью спущенный с цепи Джек, верный страж его владений, невидимой тенью будет скользить вдоль забора.

Когда Джек был доведен до бешенства, уставший Бернсон поставил шест на место. Видимо, пес зарядился злостью хозяина, потому что сам Бернсон заметно успокоился и даже улыбнулся, разглядывая обглоданный конец палки. Ничего не скажешь, у Джека крепкие челюсти и острые зубы. Да и хозяин пока не жалуется — силы и здоровья хоть отбавляй. Вот только лето нынче выдалось сухое, дождя давно не было. Надо бы полить огород. А Юстине, если толком разобраться, и впрямь не мешало бы побольше бывать дома. И чего носится? Вот и сейчас — помогла бы воды натаскать. Уж это нетрудно. Ведь огород — те же деньги. А деньги ей понадобятся, и в наше время заиметь их непросто. Иной раз крепко поломаешь голову, пока отыщешь случай урвать лишнюю тысчонку.

Юстина вернулась домой поздно, когда все в доме отошли ко сну, — его обитатели привыкли рано ложиться и рано вставать. На дороге протарахтел мотоцикл и остановился у калитки. Джек, ощетинившись, выжидающе стоял у забора. Но ничего не услышал, и через минуту мотоцикл так же мягко покатил дальше. Тут Джек признал Юстину и едва слышно взвизгнул. Она потрепала ладонью его теплую морду. Джек заскулил сильнее — должно быть, ему больше нравилась ласка, — и он проводил хозяйку до самого порога.

Юстина ощупью отыскала на кухонном столе кувшин с простоквашей и напилась. В углу, где стояла кровать бабушки, зашуршал соломенный матрац. Юстина подождала, не скажет ли чего старуха, но та молчала.

— Это я, бабушка, — сказала Юстина.

Ответа на последовало. Юстина прислушалась, но угол по-прежнему молчал, она не уловила даже дыхания старухи, та, вероятно, тоже ждала, что еще скажет Юстина. Видно, опять на что-то сердится бабушка. Ну что ж, это ее дело, сердиться никому не запрещено. И Юстина вышла, хлопнув дверью немного сильнее, чем хотелось.

Весь чердак хозяйственной постройки был завален сеном, и только над мастерской у слухового окна оставалось свободное местечко. Там Юстину ждали простыни, одеяло. Но спать не хотелось. Сено еще хранило в себе тепло солнечного луга, и ей казалось, что она лежит на теплой печке. Душно и жарко, — как они там в комнате спят… Где-то въедливо пищал комар, и Юстина теперь не могла думать ни о чем другом, кроме этого писка. Потом он стал тише, тише, вот-вот оборвется, но комар вернулся, заныл над самым ухом. Юстина дала комару сесть на щеку и с размаху шлепнула ладонью. Не тут-то было. Комар метнулся под самую крышу, но, томимый жаждой крови, снова опустился. Юстина укрылась с головой и решила больше не думать о нем. Но ей стало казаться, что назойливый комар пробрался под простыню и оттуда несется его писклявый, воинственный клич. Ну конечно! Не успела открыть лицо, тут как тут. Нет, разве уснешь…

Юстина встала и спустилась вниз. Было приятно ступать босыми ногами по твердой земле, впитавшей в себя ночную свежесть. Грудь с наслаждением вдыхала едва уловимые запахи, принесенные ветром. Дом стоял тихий и темный, весь мир был полон звучной тишины. Только с той стороны, где находилась станция и мутно светили фонари, доносился мерный, ритмичный грохот — там грузили бревна в вагоны.

За вишнями белела дорога, — теперь, ночью, она наконец могла передохнуть. Юстина прижалась к забору, словно надеясь увидеть хоть какое-нибудь живое существо, но все вокруг, убаюканное тишиной, сладко дремало.

Она думала о диспетчере Япине. Об инженере Жаке Япине, который вот уж год работал в леспромхозе, но почему-то был всего-навсего диспетчером. Эту должность с таким же успехом мог выполнять человек, окончивший школу. Но Жак об этом не заводил разговора. А когда Юстина его спросила, он уклонился от ответа. Вместо этого заговорил о своем дипломе, точно так же как позавчера, неделю назад… И отпускал остроты, которые Юстина слышала от него не раз и которые год назад слышала в Риге. Жак явно повторялся. А что это за человек, если он на третий или на четвертый день после знакомства начинает повторяться, не дает тебе ничего нового, ничего своего? Застоявшийся пруд, покрытый тиной и слизью. Да еще надоедливый. Пустой. С ним сама скоро станешь серой и скучной. Да и дома — только смотрят, где бы что урвать. Эх, уехать бы куда-нибудь далеко-далеко… Но куда? Некуда ехать. Здесь ее дом. Поскорей бы приходила осень, начинались занятия! Тогда можно будет уехать.

Джек бесшумно подкрался к хозяйке и горячей мордой ткнулся в ладонь. Спокойно, Джек, спокойно. Стереги дом, Джек! Нет, с Япинем ей не по дороге. Уж лучше тот черномазый парень, назначавший свидание у эстрады. Такой необычный… О нем даже думать страшновато и все-таки думать хочется. Но почему? И с чего это он сразу стал звать на свидание? Чудной. Может, еще доведется встретиться…

Но что это? На дороге показалась темная фигура. Поравнявшись с домом Бернсона, человек замедлил шаги, потом остановился. Юстина стояла не шелохнувшись, стараясь не дышать. Рука крепко держала Джека за ошейник. Пес замер, но мускулы его напряглись. Незнакомец прислушался, покрутил головой во все стороны, огляделся, осторожно перепрыгнул канаву и потянулся за вишней, но не достал. Тогда он потихоньку взобрался на забор и, примостившись на столбе, еще раз огляделся и стал торопливо собирать ягоды в шапку.

— Ату, Джек! — крикнула Юстина и спустила собаку.

Пес рванулся вперед. Лязгнули зубы, что-то надломилось, порвалось, человек взвыл и полетел в канаву. На карачках он выполз на дорогу и, прихрамывая, подпрыгивая, бросился наутек. Джек бежал за ним вдоль забора, пока не уткнулся в колючую проволоку.

Человек скрылся в летних сумерках, но в тишине еще долго слышался его топот.

Юстина вдруг заметила, что от волнения у нее дрожат руки, во рту стало сухо. А глаза горели.

5

Прошел день, другой, третий… Как-то вечером Харис принес домой яблоки и разделил их поровну между Каспаром и Рейнисом. Себе не взял — успели набить оскомину.

— Белый налив, — определил Рейнис. — Он всегда поспевает к жатве. Считай, лето позади. Быстро летят дни…

Он смотрел на яблоко, словно видел его впервые. Не было оно ни наливным, ни белым. Зеленое, кривое, с червоточиной. И, глядя на яблоко, Рейнис вспомнил о письме матери. Может, и она теперь смотрит на желтеющие ветви яблонь, с болью думая о том же, что и он, — об осени. Брат с сестрой уедут в школу, она останется одна. Совсем одна, будто и не растила детей, чтобы быть с ними вместе, когда подступит старость. И не о ком ей будет позаботиться, даже коровы теперь нет.

Хмурясь, Рейнис открыл свой шкафчик, достал оттуда пачку денег, пересчитал. Но сколько отложил, столько и обнаружил — ничего не прибавилось. А жаль, что деньги не растут, как картошка: положил рубль, потом глянул, там уж десять. Да, нелегко достаются эти бумажки. В них дрожь усталых рук и боль онемевших мускулов. Когда держишь их, чувствуешь запах бензина и слышишь, как громыхает по лесной дороге разъездная ремонтная мастерская.

Каспар сидел за столом над книгой, но, словно угадав мрачные мысли Рейниса, повернулся к нему и спросил:

— А где твой отец, Рейнис? Ты о нем никогда не рассказывал.

— Его в сорок первом айзсарги[1] расстреляли. Когда немцы пришли…

Как тогда мать унижалась перед ними… И напрасно. Отец ее успокаивал: «Я никому не сделал зла, за меня не бойтесь. Тут какое-то недоразумение. Я вернусь». Но, видно, мать уже чуяла беду. Плакала, кричала, ползала на коленях перед убийцами…

— А у меня брат на войне погиб, — сказал вдруг Каспар. — Только началась война, отец встречает его на улице нашего городка с винтовкой за плечами — мы жили на окраине. «Ты куда?» — спрашивает. «Воевать», — отвечает брат. У отца руки опустились. «Да ты знаешь, что такое война? Немец вот-вот нагрянет». — «Отец, за меня не беспокойся. Я вернусь. С Красной Армией». И бежать. Боялся, как бы отец не удержал. А когда война опять докатилась до нашего городишка, брат вернулся. Мы сидим в подвале, а немцы из пушек палят. Вдруг открывается дверца, входит молодой лейтенант. В потемках его никто не узнал. И он говорит: «Отец, ты что тут делаешь? Давай закурим». Отец подошел поближе и говорит: «Вот чертенок, кто позволил курить? Чему тебя отец учил?» Тут снаряд просвистел. Мы все на землю. А брат смеется: «Перелет!» Потом: «Недолет!» И вдруг кричит: «Ложись!» И сам плюхнулся на землю. Угодил снаряд в угол погреба, здорово нас засыпало. «Будь он неладен, весь табак испортил», — говорит отец. «Не беда, у меня есть папиросы, — отвечает брат. — Ну что я тебе тогда говорил? Вот я и дома».

Каспар отвернулся. За окном, между темных ветвей, полыхал оранжевый вечер.

— А как же он погиб? — спросил взволнованный Рейнис.

— В Курземе. За три дня до победы.

Склонив русую голову, Харис сидел на скамеечке. Каспар замолчал, молчал и Рейнис, и тогда Харис сказал в отчаянии:

— Ребята, яблоки… Ешьте яблоки.

И, довольный, что удалось немного отвлечь друзей от мрачных воспоминаний, спрыгнул со скамеечки.

— Мать мне творогу прислала. Хотите попробовать? Ешьте, ешьте, а то прокиснет. Зачем добру пропадать.

Разыскав кружки, Харис налил в них молока, а что осталось, выпил сам. Пил долго, припав к кувшину, пока не выпил до донышка.

— Теперь гири куда легче стали, — сказал он, утирая рот ладонью. — Вот увидите, скоро мне тут равных не будет.

Каспар с Рейнисом весело переглянулись. Потом Каспар оттолкнул от себя книги, грохнул кулаком по столу и крикнул:

— Айда в кино! Что мы, в самом-то деле! Совсем света белого не видим.

— В кои-то веки дело говоришь! — обрадовался Харис. — Я вас на директорской машине, как баронов, подкачу к самой двери клуба. Старик в Риге на совещании. А может, куда-нибудь подальше махнем, а? На большие озера?

— На сей раз в кино, — сказал Рейнис. — Завтра на работу.

Харис уговорил Каспара надеть новые брюки. Но с Рейнисом было сложней: тот ни за что не хотел переодеваться.

— Ведь я «черномазый», так зачем мне менять форму? — говорил он.

— Ты мне машину перепачкаешь, — разозлился Харис. — Я тебя такого не повезу.

— Ах, вот что! — вспыхнул Рейнис. — Машину перепачкаю? В таком случае поищи себе почище пассажиров, а я остаюсь дома. Мне и здесь хорошо. Обойдусь без мягких сидений.

— Не валяй дурака, — сказал Каспар. — Не упрямься. Что ты хочешь доказать своими грязными брюками? В конце концов, это просто глупо. Никто не оценит твоего героизма. Люди только пожмут плечами.

— Зато тебя оценят. В твоих стильных брючках. Я-то знаю, зачем ты их натянул. Чтобы ей показать: вот, мол, какого проворонила. Давай, давай, ломай комедию. Хочешь сбросить свою шкуру, перекраситься? Ну, езжай на здоровье. Тебя там ждут не дождутся. А то как же!

И Рейнис засмеялся, но не весел был его смех… Опустившись на скамейку, он отвел глаза в сторону, словно застыдившись своих слов. Свет из окна падал ему на лицо, оно было бледное, будто никогда не видело солнца, темные волосы гладко причесаны, а в глазах злые искорки. Узкие плечи опущены, солдатская гимнастерка перепачкана — на спине расплылось огромное пятно.

Каспар покраснел, будто его уличили в обмане. До последнего момента — до тех пор, пока не предложил пойти в кино, — он не думал о Юстине. Да и потом не думал, только совсем бессознательно вдруг почувствовал, что где-то она существует и что, быть может, он ее встретит сегодня вечером, если пойдет в кино. Смутное предчувствие — как волнение воздуха в разгоряченных солнцем далях. Нет, он не думал о ней. И потому хотел ответить грубостью, но сдержался. Рейнис сегодня явно не в духе. Наверное, вспомнил об отце, расстроился — может, мысль о матери не дает ему покоя, а может, просто недостает в жизни чего-то сокровенного, что в тяжелую минуту помогало бы, занимало все мысли. Вот он смеется над ним, Каспаром, а если бы сам ощутил такое — когда даже с закрытыми глазами на затерянной лесосеке видишь и чувствуешь, что кто-то невидимкой идет с тобой повсюду, всегда сопутствует тебе. Тогда бы он не стал смеяться и не был бы таким подавленным. Поступил бы он учиться, что ли… Тоже большое дело… Юстина не пришла на свидание, но жизнь продолжается, хотя подчас бывает тяжело, где-то в самой глубине запряталась боль — то утихнет, то снова даст о себе знать. Но со временем она пройдет, не будет больше тревожить. Разве изредка…

— Ты прав, Рейнис, — сказал Каспар. — Я переоденусь, и пускай Харис щеголяет в своих модных брючках. Не хочу корчить из себя шута. Ты же знаешь, Юстина тогда не пришла. Так почему она сегодня должна быть в кино? Ведь я ее не видел…

Рейнис искоса глянул на Каспара и, смутившись, отвел глаза. Во всем этом было нечто такое, чего Харис никак не мог уразуметь, — сплошной цирк. И он громко рассмеялся.

— Ну, чего ты ржешь! — с напускной злостью накинулся на него Рейнис.

— Забирай свои дудочки и не хвастай, — поддержал его Каспар.

И они, будто сговорившись, вместе обрушились на Хариса, тот, впрочем, ничуть не сердился. Добродушно отшучиваясь, он развесил рабочую одежду Рейниса по гвоздям, задвинул под кровать его стоптанные башмаки и вместо этого подсунул ему выходной костюм.

Наконец, подталкивая друг друга и весело препираясь, все-трое с грохотом скатились с лестницы и направились в сарай, где стояла директорская «Победа». Но, видно, на душе у каждого остался неприятный осадок, и всю дорогу ехали молча.

Кинотеатр, он же клуб и читальня леспромхоза, размещался в бывшем торговом складе. Старинное здание, хотя и переделанное, приукрашенное, все же было тесновато, особенно для больших мероприятий. Рядом стоял двухэтажный каменный дом, некогда тоже владение торговца. Там жили семейные рабочие. Отчаянно гудя и распугивая ребятню, Харис подкатил к дверям клуба и, высадив своих пассажиров, поставил машину под самыми окнами, чтобы во время сеанса можно было выглянуть — все ли в порядке. Он знал, что мальчишки до тех пор не угомонятся, пока не осмотрят и не ощупают всю машину.

Первый сеанс еще не кончился. В фойе собралось довольно много народа — ребятня, молодежь. У входа в зрительный зал за столиком сидела кассирша, в комнате механика приглушенно жужжали киноаппараты. Мальчишки бойко обменивались почтовыми марками: «Есть у тебя такая?», «А такая?» Одного менялу за шиворот оттащила в сторону мама в красной кофте поверх белого платья, в тапках на босу ногу. В руке у нее большая коричневая сумка; раскрыла, достала пригоршню печенья: «Хочешь? Бери, ешь!» Парнишка забрал печенье и, набив им полный рот, снова скрылся в толкучке. В углу трое молодых людей черпали кружкой воду из жестяного бачка и по очереди пили. Один из них был худой и долговязый. Блестящие сапоги, зеленые брюки галифе, яркая ковбойка, коротко подстриженные темные волосы и большие нежные глаза.

— Ты смотри, и Булка здесь! — шепнул Рейнис, толкнув Каспара.

Тот равнодушно глянул в угол и кивнул, здороваясь: как-никак свой человек диспетчер Япинь. Но в ответ оттуда донесся смешок.

— И шофер-молочник тут как тут. На директорском моторе прикатил. Прямо министр. А мы все больше пешочком. Да еще на мотоцикле.

Это, несомненно, адресовалось Харису. Но тот, хотя в нем все кипело, пропустил насмешку мимо ушей. За время своей работы он научился многим житейским премудростям, и одна из них гласила: «Не слушай того, чего тебе слышать не следует». Поэтому, повернувшись к Япиню спиной, Харис неторопливо направился к столику кассира, где в это время девочка в коричневом платье покупала билет. Вцепившись в ее длинную косу, позади стояла младшая сестричка.

— И ты, малышка, в кино собралась? — с улыбкой обратился к ней Харис. — У меня для тебя найдется конфетка.

Он обшарил все карманы, но там ничего не оказалось, кроме червивого яблока. Девочка взяла его и спряталась за сестру.

— Какая славная девочка! — воскликнул Харис и только после этого глянул в угол, где стояли те трое.

Но их внимание уже переключилось на другое: в фойе робко вошел щуплый мальчуган и, стараясь остаться незамеченным, пробирался вдоль стены к кассе. Он был босиком, в синей выцветшей тенниске, в штанишках выше колен. Обожженное солнцем лицо испуганное.

— А! Всемирно известный путешественник пожаловал! — донеслось из угла.

— На своем реактивном самолете прилетел! — сострил Жак Япинь и сам рассмеялся.

— Ну, и здорово отколотил тебя отец? Расскажи нам, не стесняйся.

— А каково в чужих краях? Лучше там или хуже?

Теперь все смотрели на парнишку — мальчишки-марочники, молодые люди, женщины, кассирша. Это он вместе с приятелем перетащил тайком из клуба в сарай старый киноаппарат и там в большой тайне от всех конструировал реактивный самолет. А когда секрет открылся, он убежал из дома и в конце концов очутился на Украине, где и был задержан милицией. Отцу пришлось поехать туда и забрать домой юного «авиаконструктора», и, уж конечно, он не погладил сына по головке за такие проделки.

Теперь мальчуган, потупившись, стоял, будто пригвожденный, и, наверное, шептал про себя волшебные слова, чтобы земля расступилась и поглотила его. Но земля не расступалась, а насмешливые взгляды разили, как острые стрелы. Вот если бы он был большой и сильный! Но он не был ни тем, ни другим и поэтому лишь проглотил горький ком, подступивший к горлу, чтобы никто не увидел ни одной слезинки. Вдруг какой-то человек подошел к нему, и мальчуган услышал его хрипловатый, негромкий голос:

— Как им не стыдно!

Своей сильной рукой человек легонько подтолкнул его к кассе и купил ему билет. Потом сказал:

— Не обращай на них внимания.

И женщина, та, что угощала сына печеньем, подошла и сказала:

— Взрослые люди, а ума ни на грош.

И кассирша ее поддержала.

Мальчик взял билет и глянул на своего заступника: один из шоферов-механиков, разъезжавших в ремонтной мастерской. Его звали Рейнис. Тут же стоял механик Каспар и шофер директора. Мальчик сразу почувствовал, что эти люди не дадут его в обиду. Рейнис подвел мальчугана поближе к стене и деловито сказал:

— Стой тут! Никуда не убегай, скоро начало.