Все случилось летом

Когда же парнишка, наконец, решился поднять глаза, он увидел, что никто, за исключением, быть может, Рейниса, не обращает на него внимания. У взрослых свои, куда более важные дела, а эти насмешки просто так, скуки ради, — попался под руку, вот и все.

В дверях показалась Юстина.

Трое молодых людей в углу тут же заметили ее и стали зазывать к себе. Юстина остановилась на пороге, оглядывая комнату. На девушке было все то же синее платье, в котором Каспар видел ее впервые, и лицо у нее такое же бархатисто-смуглое. Юстина поймала на себе взгляд Каспара, и между бровями у нее появилась складочка, словно девушка пыталась припомнить что-то важное. Но тут же, приветливо улыбнувшись, кивнула Каспару, после чего к ней подлетел Япинь и, взяв ее под руку, увел в свой угол.

У Каспара запылали щеки, лоб вдруг стал таким горячим, что хотелось прикоснуться к нему прохладной ладонью. А в душу, нежданно-негаданно, как ласточка, впорхнула радость… Но Каспар, как ни в чем не бывало, осведомился, сколько осталось до начала сеанса.

Оставалось, кажется, совсем немного. Рейнис ответил, даже не взглянув на часы.

— Это Юстина? — спросил он. И когда Каспар утвердительно кивнул, произнес задумчиво: — Хороша.

В это время Харис выглянул в окно и, обнаружив вокруг своей машины целую ораву ребятишек, опрометью бросился во двор. Так и есть. Всю «Победу» залапали сверху донизу, и какой-то сорванец ухитрился на ее пыльном боку начертить ругательное слово. Разогнав проказников, Харис вернулся к товарищам и сердито стал нашептывать Каспару:

— Вот и стой теперь, будто жабу проглотил! Говорил тебе — надень новые штаны! Говорил тебе Харис или нет? Говорил. Ну, а куда тебе в таких обносках тягаться с Жаком Япинем! Видал, как он ее обхаживает?

Каспар нахмурился. Теперь он чувствовал себя довольно скверно. Юстина, разговаривая с Япинем и его друзьями, больше не обращала на него внимания, словно Каспар для нее не существовал. Первая радость прошла. И потом эти брюки… Клетчатая рубашка, хотя и чистая, да не глаженая, он сам ее выстирал в Даугаве, а потом просто расправил. Но с чего это он вдруг забеспокоился о рубашке? Не хуже она, чем у других, из того же материала, что у Жака Япиня. И кого вообще здесь может интересовать его одежда?

Чувство досады обратилось в растерянность. Теперь понятно, почему ему захотелось разукраситься павлином. Это так глупо… даже стыдно подумать. И все из-за нее, из-за Юстины, чье имя он поклялся никогда не произносить, не вспоминать. Но стоило увидеть Юстину, стоило ей улыбнуться ему мимоходом, и все его клятвы растаяли как дым, он стал похож на дурачка, который смеется лишь потому, что показали палец. «Что с тобой, Каспар? — спрашивал он себя. — Отчего не можешь перестать о ней думать? Или у тебя разум помутился? Тебя сбили с привычного ритма, ты перестал быть хозяином своих мыслей? Чем только это кончится?..» Открыли дверь, и все пошли в зал.

— Уснул ты, что ли? — дернул его за рукав Харис. — Идем живей. Места не нумерованы.

Рейнис посадил «конструктора реактивного самолета» рядом с собой. Япинь с приятелями и Юстиной сели впереди, через несколько рядов. Каспар слышал, как он сказал Юстине:

— Иди сюда, Джудите, здесь лучше видно.

Не только Каспар, многие в зале поглядывали на молодых людей и девушку с восхищением, даже с завистью: они были молоды, красивы, держались свободно, как люди, знающие себе цену. Многое из того, что они говорили, в иных устах прозвучало бы грубо, пожалуй, глупо, а у них получалось легко и даже с каким-то изяществом. Каспар попытался представить себя на месте Япиня, — вот, скажем, сейчас, когда он, склонившись к Юстине, что-то с увлечением рассказывает. Нет, он бы ни за что не смог так — у него бы язык отнялся, молчал бы, испортил настроение и себе и другим. А то еще стал бы глупо улыбаться и думать о том, куда бы спрятать свои руки, большие, шершавые, с потрескавшейся кожей. Никакое мыло не способно сделать их такими же белыми и чистыми, как у Япиня и его приятелей. И еще он молчал бы просто потому, что не дано ему красиво говорить, а поучиться этому не было ни времени, ни подходящих условий. Ну, конечно, Каспар мог бы потолковать о смазке, запасных частях, о тракторах, но кого это волнует? На их лицах моментально отразилась бы скука: «Ну и нудный тип». В самом деле, Каспар, в жизни, кроме смазки и моторов, есть множество вещей, о которых ты лишь смутно догадываешься. Затаив дыхание, ты слушал песню без слов, ту, что пела тогда Юстина, и в душе рождался отзвук, — она затрагивала какие-то струны в самой глубине, струны, никогда еще не звучавшие. Тогда ты впервые почувствовал прелесть мелодии, но и сейчас не знаешь, что за мелодия и кто ее сочинил. Так-то, Каспар. Впрочем, если бы Юстина была одна, как в тот раз, у эстрады, может, ты и нашел бы что сказать. А может, мы говорили бы молча, ведь иногда молчание скажет больше, чем длинные речи. И еще бы мы могли позволить говорить за себя птицам, проносящимся по вечернему небу, или деревьям, шепчущим над головой. Но, Каспар, как ты смеешь говорить «мы»? Ты сидишь один, и никто тебя не уполномочивал говорить от имени Юстины, и поэтому, пожалуйста, не принимай желаемое за действительное, это принесет лишь разочарование. Возьми себя в руки, Каспар, посмотри на Юстину, — вон она сидит, — не мечтай о ней, она не для тебя.

Позади приглушенно жужжал аппарат, сноп света, вырвавшись из узкого окошка, устремлялся через зал и превращался на экране в людей, машины, дома. Юстина сидела в нескольких шагах от него, но ее мысли были не с ним, а с теми, кто мелькал на экране. Полумрак скрывал ее, но Каспару казалось, он видит ее лицо, а временами мерещилось, будто Юстина оборачивается к нему. Нет, конечно, нет… это только кажется. Каспар был не в силах оставаться в зале и, поднявшись, вышел. Тихо скрипнула дверь.

Рейнис толком не понял, почему ушел Каспар, но чувствовал, что это каким-то образом связано с Юстиной. Пожав плечами, он продолжал смотреть фильм. Прошло, быть может, с полчаса, вдруг его, подобно вспышке света, осенила догадка: ба! да ведь Каспар влюбился! Ну, конечно, влюбился! Это было как снег на голову, как первый жаворонок над снежными еще полями. Любовь стара, как само человечество, и все же каждое поколение ее открывает заново, находит, словно драгоценность, которую люди не унесли с собой, а только схоронили. Теперь Рейнис с небывалым интересом перебирал в уме свои стихотворения о любви. Он писал о ней, следуя каким-то образцам, и теперь чувствовал, что это его «творчество» было просто баловством. В нем пробуждалось что-то похожее на зависть: вот Каспар уже влюбился, а он еще нет. «Наверное, я просто неудачник, — подумал он. — Все у меня в жизни не ладится».

Рейнис отдался этой грусти, но потом она прошла сама собой. Впереди сидела Юстина, и он должен был волей-неволей смотреть на нее. Теперь и она в его глазах стала иной, не такой, какую он впервые увидел час назад. Ведь это была девушка, в которую влюбился Каспар, это была любовь Каспара. В голову пришла озорная мысль, и он наклонился к Харису:

— Послушай, ты, увалень, надо увезти Юстину у Япиня из-под носа.

— Какую Юстину? — удивился Харис, не сразу сообразив, о ком идет речь.

— Ну, дочку Бернсона, вон сидит перед тобой.

— А-а! — протянул Харис. — А как это сделать?

— Это придется сделать тебе. Выйдем из кино, предложи отвезти ее домой на «Победе». У Япиня всего-навсего мотоцикл. Так что дело верное.

Харис беспокойно заерзал на стуле, должно быть, такое приключение пришлось ему по душе — трудно было дождаться конца сеанса. Рейнис посмотрел на своего маленького соседа. Парнишка сидел, позабыв обо всем на свете, жадно следя за происходящим на экране.

— Нравится? — спросил Рейнис, положив руку на плечо соседу и стараясь заглянуть ему в глаза. Тот даже вздрогнул от неожиданности, будто только что проснулся, и долго не мог понять смысла сказанного. Наконец, радостно заморгал, закивал головой.

Как только зажгли свет, Харис бросился к проходу и встал там, поджидая Юстину. С милой улыбкой он поклонился ей, как старый знакомый, и пошел рядом. Юстина, видимо, пыталась припомнить, где она встречалась с этим человеком, но так и не вспомнила. Впрочем, Харис не давал ей размышлять. Объяснил, что приехал с приятелями в кино, а после сеанса они условились прокатиться на Дальние озера, да вот один из них, по имени Каспар, невесть почему исчез, а посему придется поездку отложить. Так можно подвезти барышню до дома, — разумеется, если с ее стороны не будет возражений. Машина рядом, у самой двери. Да, а вот его товарищ, Рейнис, познакомьтесь.

— Ну, а теперь поехали! — закончил Харис тоном, не допускавшим возражений.

Юстине было смешно. Ее вовлекли в какой-то спектакль, где все роли заранее распределены, и ей тоже предстоит играть, хотя еще не ясно кого. Но спектакль, видимо, обещал быть интересным.

Был синий, безоблачный вечер. Люди, отойдя на несколько шагов от освещенных дверей клуба, таяли в сумерках, были слышны только их голоса, но и они постепенно затихали. Приунывший Япинь побрел в одиночестве к своему мотоциклу: собираясь провожать Юстину, он заблаговременно распростился с друзьями.

Юстину посадили на почетное место, рядом с шофером, а на заднем сиденье уселся Рейнис со своим маленьким другом — его тоже пообещали прокатить. Но тут наступило неловкое молчание, никто не знал, о чем говорить. Первое действие спектакля было закончено — Юстина сидела в машине, а что делать дальше — об этом заранее не подумали. Хорошо, что подвернулся этот мальчик. С ним разговаривать было куда проще, чем с Юстиной.

— В твоем бы возрасте книжки читать, — наставлял его Харис. — Никакие бы шалости в голову не лезли. Пойди в нашу читальню, там этого добра полным-полно.

Рейнис усмехнулся про себя: Харис читал по книжке в год, да и то с трудом. Но он промолчал: ведь Харис говорил в воспитательных целях, и его собственная персона значения тут не имела.

— А я у них все книжки перечитал, — робко ответил мальчик. — Некоторые по два раза.

Тут даже машина запетляла — так был поражен, услышав это, водитель.

— Все, говоришь? И русские тоже?

— Все.

— Ну, не беда. Принимайся в третий раз. Кашу маслом не испортишь.

Юстина рассмеялась. Мальчик тоже задвигался, заулыбался, с гордостью поглядывая на соседа. Но скоро ему пришлось сойти. На прощание Рейнис спросил, как его звать.

— Рудис, — ответил он. — Рудис Силинь.

— Все будет хорошо! — прокричал ему вслед Рейнис. — Только носа не вешай!

Когда машина снова набрала скорость, он сказал, не обращаясь ни к кому в особенности:

— Из этого парнишки в свое время может выйти латышский Ломоносов. Такие люди большая редкость.

— Вполне возможно, — отозвалась Юстина. — Однако в его возрасте все читают запоем. Помнится, мне ничего не стоило за неделю проглотить пару романов… Однако Ломоносов из меня навряд ли получится…

Харис почтительно покосился на Юстину.

— Это еще неизвестно, — сказал он. — А вот в кино вы, к примеру, сидели с Япинем. Так из него действительно ни черта не получится. Может, его даже и уволят за полной никчемностью. Когда прислали Япиня из Риги, Старик — это наш директор — говорит ему: «Молодой человек, некоторое время вам придется поработать мастером в лесу!» Тот сразу на дыбы. «Что такое? — кричит. — У меня диплом, я инженер». Старик даже посинел, но пытается по-хорошему: «Не нравится мастером? Ладно, сделаем вас начальником лесопункта». А Япинь заладил свое: «У меня диплом, в лес не поеду». Надо было видеть, как разошелся Старик. «Да я за вязанку ваших дипломов одного хорошего рабочего не дам. Хватит с меня этих, с портфелями. Не диплом мне нужен, а работник!» И знаете, чем все кончилось? На следующий день был вывешен приказ, в котором Япинь назначался диспетчером. И вот по сей день мы без главного инженера.

— Нехорошо за глаза людей оговаривать, — сказала Юстина.

— Это я-то оговариваю? — обиделся Харис. — И не думал. Рассказываю, как было дело. Хотите верьте, хотите нет. Но во всем виноват не Япинь и не Старик, а Витынь. Был у нас такой главный инженер. Пришел он к нам с дипломом, и было решено его тут же произвести в главные инженеры. А Витынь говорит: «Нет, сначала поработаю десятником». Потом некоторое время мастером побыл, начальником лесопункта и только после этого позволил сделать себя главным инженером. На этой должности пробыл у нас полгода, и его забрала к себе Академия наук. «Нам такие люди нужны», — сказали там. С тех пор Старик мечтает всех сделать академиками.

— Вы бы рассказали что-нибудь поинтересней, — заметила Юстина. — Куда, например, делся ваш товарищ и почему он до конца не досидел?

— Не знаю, — пробурчал Харис, удивляясь, чем плох его рассказ.

«А я знаю, — подумал Рейнис, — но не скажу. Может, ей и это будет неинтересно». Но в душе он почувствовал теплоту и благодарность к этой девушке. «Нехорошо за глаза людей оговаривать»… Вот ведь какая…

Подъехав к дому Юстины, Харис попросил разрешения нарвать немного вишен. Он потянулся к дереву, но Юстина предостерегающе вскрикнула. Вдоль забора скользнула тень. Джек зорко охранял хозяйское добро. А посреди двора, едва различимый в темноте, стоял сам Бернсон, чутко прислушиваясь: кто бы это мог быть?

— Славная девочка, — произнес задумчиво Рейнис, когда они подъезжали к своему дому.

— Студентка, — бросил Харис, считая, что этим все сказано.

У них в комнате сидел Язеп, о чем-то рассуждая с Каспаром. Его круглое лицо покойно, неподвижно, как маска, взгляд лениво ощупал одного, другого.

— Я салату вам принес, — сказал он. — А то сохнуть начинает в огороде, скоро совсем отойдет. Вон в глиняной миске. Смешал с простоквашей.

Дыхание у Язепа тяжелое, мерное. Он сидит на скамейке, положив ладони на колени.

— Окошко бы надо прикрыть, — добавляет он. — А то бабочки летят на свет, окаянные. И чего их тянет крылья себе подпалить… Совсем дурные…

— Мы ехали вместе с Юстиной, — сказал Рейнис. — Она, Каспар, спрашивала о тебе.

6

Рабочая неделя начиналась с понедельника, а понедельник в леспромхозе начинался с того, что лесорубы, шоферы, механики, кладовщики, — все, кому случалось в тот день быть в поселке, сходились на просторный двор и там садились кто куда — в кузовы машин, на тракторы, в прицепы, а то просто на землю, прислонившись к колесам грузовика. И тогда заместитель директора, он же парторг, полчаса рассказывал о важнейших событиях международной жизни, а затем говорил директор о том, что было сделано на всех лесосеках, на складах за прошедшую неделю и что предстояло выполнить в текущую.

На этот раз настроение директора с раннего утра было чем-то испорчено. Глядел он сердито, говорил отрывисто, то и дело повторялся и часто утирал бритый затылок клетчатым платком. День обещал быть жарким.

— Сегодня Старик опять сцепился с Япинем, — шепнул Харис Каспару.

Каспар поискал глазами Япиня, но его нигде не было видно — наверное, забрался в тенек. Он увидел его позже, после того как закончилось собрание и все машины разъехались по лесосекам. Каспару нужно было отыскать одну гайку, и он отправился на задний двор, где между стеной гаража и забором находилась свалка. Не ожидая здесь кого-нибудь встретить, он даже вздрогнул, чуть не натолкнувшись на человека. Тот стоял, прижавшись лбом к кирпичной стене: его тело обмякло, одна рука висела беспомощно, и, казалось, не будь этой стены, он бы рухнул в крапиву, густо покрывавшую землю.

Япинь, бравый Япинь, стоял в этом укромном уголке, и большие, как горошины, слезы катились по его щекам. Он и не пытался их сдерживать. Громко, как маленький, всхлипывал, и плечи его дрожали, будто в ознобе.

Каспар на цыпочках отступил назад и тихо вернулся к машине. Сам того не желая, он заглянул в душу человека и был озадачен: он впервые увидел плачущего мужчину. Тут было что-то необычное, из ряда вон выходящее. Каспар подумал о том, насколько Япинь, в сущности, одинок. Страшно такое одиночество, но кого винить, на кого пожаловаться? Жизнь идет вперед, диктует свои законы и тех, кто не желает с ними считаться, бьет жестоко. Да, винить тут некого.

— Что-нибудь случилось? — спросил Рейнис. — У тебя такой вид, словно ты шарахнулся лбом об стену.

— Ничего не случилось, — ответил Каспар. — Просто задумался.

— Что ж, занятие полезное. Но может, все-таки поедем? От одних раздумий мало проку, сам знаешь. Надо еще что-то делать.

Надо было ехать. Дорога предстояла дальняя — километров шестьдесят, — там в Силене, на лесопилке, вышел из строя мотор электростанции. Запасные части погружены, в бак залит бензин, наряд и путевка в кармане — чего же еще? Каспар сел за руль, и снова пыльная, латаная и перелатанная зеленая мастерская на колесах неторопливо покатила за ворота.

— Когда вас ждать-то? — крикнул им вслед Язеп из своей сторожки.

— Кто его знает, — отозвался Рейнис, — может, поздно вечером, а может, и завтра.

За воротами, размахивая конвертом, стояла одна из конторщиц.

— Вам письмо, — сказала она, с любопытством и почтением поглядывая на Рейниса, словно был он не простым механиком, а весьма значительным лицом и эту замасленную одежду надел лишь для того, чтобы кое-кого ввести в заблуждение.

На конверте стояло название газеты и адрес редакции. Обрадованный Рейнис поспешил спрятать письмо в карман. Он испытывал прилив радости всякий раз, когда получал конверт с таким штампом в нижнем левом углу. Они были вестью из другого, для него недоступного мира, где живут умные, великодушные люди; он посредственность, не стоит даже их мизинца. О них, об этих людях, часто пишут в газетах, они сами сочиняют стихи, издают книги. И вот посмотри: выбрали-таки время написать и ему, простому, незаметному человеку, в далекий леспромхоз.

— Покажи, чего тебе там пишут? — сказал Каспар, не спуская глаз с дороги.

— Куда спешить, — ответил Рейнис, краснея. Ему казалось, он проявит неуважение к авторам письма и всей редакции, если просто возьмет разорвет конверт и прочтет письмо. Лучше он сделает это, когда останется один, когда даже Каспара не будет рядом. Но письмо не выходило у него из ума, рука тянулась к конверту — хотя бы просто пощупать.

На станции сделали остановку, чтобы купить сигарет и чего-нибудь съестного. А при выходе из магазина они столкнулись с Юстиной. Произошло это настолько неожиданно, что сначала все растерялись и не знали, кто кому должен уступить дорогу и что говорить. Первой опомнилась Юстина, протянула руку Рейнису, как старому знакомому, но тут же отдернула ее и весело сказала:

— Нельзя через порог. А то поссоримся. Идемте на улицу.

Каспар в первый раз держал руку Юстины в своей. У нее была узкая ладонь и крепкие пальцы. Почему-то он подумал о волнах Даугавы и ладонях, их рассекающих.

— Как поживаете? — спросил он, задержав в своей руке ее руку немного дольше, чем положено.

— Я? Могла бы и лучше, — просто ответила она. — Но вы-то, видно, ужасно заняты. Нет времени даже фильм досмотреть…

Каспар молчал. Он несмело посмотрел Юстине в глаза, — они были совершенно серьезны и глядели с легким укором.

— И куда вы теперь направляетесь? — спросила Юстина.

— В Силену, — ответил Рейнис.

— О! Возьмите меня с собой! — воскликнула она и хлопнула от радости в ладоши. — Никогда не была в Силене. Возьмете? — упрашивала Юстина, глядя то на Каспара, то на Рейниса.

— Наш фургон не очень комфортабельный, — произнес задумчиво Рейнис. — А впрочем…

— Я вам не помешаю, буду сидеть в кузове, а вы забудьте обо мне, считайте, что меня не существует.

— Хорошо, — сказал Каспар. — Постараемся.

Он распахнул заднюю дверцу и спустил ступеньки. Этот домик на колесах был не так уж плох. Тесновато, правда, — много места занимал верстак с тисками и дрелью, — но были здесь и свои удобства. Поближе к кабине стоял старенький, но еще упругий диванчик, обитый коричневым дерматином, его сняли с отслужившей свой век машины. Там же над кабиной было приделано окошко, в которое при желании можно было посмотреть на мир.

— Я запру вас, — сказал Каспар. — Иначе дверь может раскрыться на ходу.

— Хорошо, буду вашей пленницей, — ответила Юстина, забираясь в кузов. — Только сначала отвезите меня домой, надо предупредить, что уезжаю.

— Какой солнечный день, — сказал Каспар, когда они, заехав к Юстине, выбрались уже на шоссе. — И вообще лето нынче прекрасное, — добавил он таким тоном, будто делал открытие. — Смотри, какая красота кругом.

Но Рейнис его не слышал. Ему было не до красот природы: он читал письмо, то самое, со штампом рижской редакции.

— Послушай, — сказал он. — Тебя это тоже касается, ты, пожалуй, главный виновник всего. «Уважаемый товарищ, — читал Рейнис. — Вашу басню «Пресмыкалка и Булка» использовать не сможем. Судя по этой работе, Вы плохо знаете жизнь. Иначе как объяснить тот факт, что из нашего светлого сегодня Вы выбрали как раз те отрицательные явления, которые для него не характерны. Кроме того, вы даете людям оскорбительные прозвища: Пресмыкалка, Булка…

Мой Вам совет: изучайте жизнь не из окна кабинета, а старайтесь проникнуть в самую гущу ее, тогда не будет таких вот надуманных побасенок. А задатки поэта в Вас, несомненно, есть».

Каспар тихо свистнул и покосился на друга. Худое лицо Рейниса омрачилось, губы плотно сжались, глаза сузились, точно свет стал слишком ярким. С напускным спокойствием он свернул конверт и спрятал его в карман.

— Что же теперь?.. — спросил Каспар. — Вот ведь…

Не зная, как утешить приятеля, он замолчал и вдруг чуть не подскочил от удивления: Рейнис смеялся, смеялся от души, весело и заразительно.

«Лучше, конечно, смеяться, — подумал Каспар, — так оно легче. Только что тут смешного?»

— Дай-ка я сяду за руль, — немного успокоившись, проговорил Рейнис. — Постараюсь проникнуть в самую гущу жизни.

Каспар остановил машину. Вышли проведать, как себя чувствует Юстина. Открыли дверцу, Юстина шагнула навстречу.