Все случилось летом

— Чему вы так громко смеялись? — спросила она.

— У нас великолепное настроение, — пояснил Рейнис. — А у вас?

— И у меня. Хотя я не смеялась.

— Ну что ж, путешествие продолжается.

Теперь Каспар сидел без дела, положив руки на колени, глядя на бегущую навстречу дорогу. Рейнис переключил скорость, и машина медленно, вся дрожа от усилий, стала забираться на крутой пригорок. Казалось, за ним кончится земля и будет только голубое небо. Но с вершины открылись новые просторы, словно новая страница огромной книги, и ее предстояло прочесть. Каспар вдруг подумал, что теперь вместе с ним и Юстина любуется ясным небосводом и для нее с каждого пригорка открывается новая страница этой волнующей книги.

По одну сторону дороги лежало поле со стогами сена. Трактор тянул громоздкую фуру, и двое крепких парней загружали ее сухим, как порох, клевером, а две девушки уминали его. Тракторист размахивал руками, что-то объясняя девушкам, — очевидно, как лучше укладывать, чтобы воз не накренился. И Каспар знал, что и Юстина любуется этим полем, возом и этими девушками.

Потом миновали луг, где пестро одетые женщины сгребали в копны сено. Старичок неторопливо прошел по лугу и остановился в тени раскидистой березы. Подняв к губам глиняный кувшин, он запрокинул голову и долго пил. Каспару казалось, он видит, как по его белой бороде катятся капли, стекают на обнаженную грудь, облипшую сухими лепестками и травинками.

Каспар знал, что и Юстина любуется полем, лугом, стариком косарем, березой и глиняным кувшином. Ему стало так хорошо и уж не хотелось ни о чем думать.

— Все же самое прекрасное в мире — человек, — сказал Каспар и поймал себя на том, что думает о Юстине.

— Что ты сказал? — переспросил Рейнис. — Ах, человек… Это верно, — продолжал он серьезно, хотя Каспар опасался, что друг его поднимет на смех. Рейнис не очень-то любил звучные истины. — Наверное, они все-таки правы. Я про стихи говорю. Не выходит у меня, как нужно. Видно, не умею писать. Будь стихи хороши, их бы сразу напечатали. Хорошее от плохого любой дурак отличит. Придется еще попробовать. Правда?

— Обязательно попробуй. Может, теперь не про Булку? Я утром видел Япиня… — И Каспар рассказал о том, что было сегодня у гаража.

— Так ему и нужно, — после некоторого раздумья произнес Рейнис. — Не я своими баснями, так другой проучил этого пижона. Справедливость восторжествовала. Ну да ладно, что было, то было — и больше об этом не вспоминать. Надо смотреть вперед.

— Правильно, Рейнис, только вперед.

— А странно: Юстина едет вместе с нами. Что ты на это скажешь, Каспар?

— Я? А что я могу сказать? Не мешало бы нам где-нибудь пообедать.

— Ты все чаще начинаешь высказывать дельные мысли. Действительно, нельзя же девушку голодом морить.

Из-за пригорка показались крыши небольшого городка, верхушки яблонь, вишен, и наконец, как грибы, пошли расти домики. Солнце раскалило их белые стены, люди старались держаться в тени. Машина выбралась на асфальт и мягко покатила к центру, где напротив универмага помещалась столовая. Освободив Юстину из заточения, они направились в столовую и отыскали в тихой прохладной комнате свободный столик.

— Тут чисто до неприличия, — заметил Рейнис, переводя взгляд со снежно-белой скатерти на свою одежду.

Юстина рассмеялась, и все почувствовали себя свободней, словно им уже не раз доводилось обедать вместе.

— Вы сегодня жутко разговорчивы, — сказала она. — А помните, когда мы возвращались из кино, слова ведь не молвили.

— Я не любитель много говорить. Поэтому кое-кто считает меня попросту дуралеем. Так зачем лишний раз доказывать, что люди правы?

Юстина с интересом взглянула на Рейниса. Каспар беспокойно задвигался. Ему казалось, что Рейнис, расстроенный письмом, чересчур на себя наговаривает. Он хотел было сказать, что Рейнис пишет стихи, и добавить еще что-то, но раздумал: к чему доказывать, что человек хороший. В этом нужно самому убедиться. Пускай она познакомится с ним поближе и сделает свои выводы.

— У вас интересная работа, все время в пути, всегда видите что-то новое, встречаетесь с людьми, — сказала Юстина. — Попадется вам речка — можно остановиться, искупаться, проезжаете лесом — можно ягод набрать. Отлично!

— Отлично, — согласился Каспар. — Но это еще не работа, за езду нам денег не платят. Работа же у нас всегда одна — чинить машины и моторы.

— Чинить до одури, — вставил Рейнис.

— И все же это лучше, чем торчать в какой-нибудь прокопченной мастерской, — не уступала Юстина. — Если бы я не училась, непременно подыскала бы себе работу, чтобы чаще быть в дороге.

Рейнис усмехнулся и принялся помешивать суп. Каспар догадался: ему чем-то не понравились слова Юстины. Чтобы прервать неловкое молчание, Каспар сказал:

— Летом в самом деле здорово, но, видно, так устроен человек: ему всегда чего-то не хватает. Как это, Рейнис, говорится в той русской пословице? Хорошо там, где нас нет! Так?

— Да вроде.

— Какие мы все умные! — воскликнула Юстина. — Как боги Олимпа. Только бород недостает и скипетров.

Рейнис ощупал свой подбородок, словно желая убедиться, не отросла ли за день борода. Потом взглянул на смуглое бархатистое лицо Юстины, ее веселые темные глаза и улыбнулся совсем по-мальчишески. Улыбнулся и Каспар.

Пообедав, они вышли на площадь, щурясь от яркого света. Рейнис попросил подождать его и, перебежав площадь, скрылся в магазине. Каспар стоял рядом с Юстиной, чувствуя робость, почти страх. Ему до смерти хотелось броситься вслед за Рейнисом, но он набрался храбрости и сказал беспечно:

— Я ждал вас тогда у эстрады. Только вернулся с работы, и сразу туда. Но вы не пришли.

Юстина, наклонив голову, рисовала на песке носком ей одной понятные письмена. На ней были теннисные тапочки, недавно начищенные мелом.

— Значит, ждали? — спросила она, не поднимая головы.

— Ждал, — ответил Каспар, — но песни так и не услышал. Помните?

— Значит, ждали, — повторила она, будто про себя, и, перечеркнув свои загадочные письмена, выпрямилась, откинула спадавшие на лицо волосы. — Д вы часто назначаете девушкам свидания? И почему именно мне?

— Я никогда еще не слышал, чтобы кто-нибудь так пел. И, кроме того, я не мог иначе. Я должен был пойти.

Зажав под мышкой несколько книжек, возвратился Рейнис.

— Стихи? — спросил Каспар.

— Нет, — ответил Рейнис. — О ракетах и реактивных двигателях. Новинки. Наша библиотека, наверное, еще не получила. Отвезу их тому мальчугану, что строил реактивный самолет. Подарю своему другу Рудису. Кто знает, может, и правда Ломоносовым станет.

Теперь за руль сел Каспар, хотя ехать оставалось недолго. Едва выбрались за город, Рейнис затянул песню. Пел он, как всегда, безжалостно перевирая мелодию. «Прекрасны годы молодые, но их уж не вернуть…» Однако Каспар сидел как ни в чем не бывало. Тогда Рейнис запел еще громче и, лишь убедившись, что Каспар с головой погрузился в сладкие грезы и его ничем не пронять, замолчал.

— А верно, Каспар, что влюбленного бог прежде всего лишает разума? — спросил он.

— Судя по тебе, так оно и есть. Ты, по-моему, как раз на грани.

— Я тут ни при чем. Тебя спрашиваю, именно тебя.

Теперь он говорил серьезно.

— Знаешь, она довольно непосредственна, но именно поэтому, должно быть, та еще штучка. Когда я за столом… — И тут Рейнис осекся, покраснел. Он вспомнил слова Юстины: «Нехорошо за глаза людей оговаривать»… Так она сказала Харису.

«Нечестно, — подумал Рейнис. — А еще стишки сочиняю, других поучаю». И, словно оправдываясь, сказал Каспару: — Юстина такая, какая есть. Она славная, вот что я хотел тебе сказать. Я ее уважаю.

Каспар ничего не понял, однако кивнул в знак согласия. Рассуждать было некогда: машина тащилась по избитой колее, ведущей к железнодорожной ветке, где стояла невзрачная постройка — с виду сарай, только с окнами. Это и была электростанция. Оттуда доносился негромкий стук мотора. Дальше, за штабелями свежих досок, виднелись еще два таких же продолговатых строения, но там было тихо, они казались заброшенными.

Рейниса и Каспара, по-видимому, тут ждали. Едва машина остановилась, невесть откуда выскочил коренастый парень в синем комбинезоне. Он подошел к ним и крепко, словно закадычным друзьям, пожал руки Каспару и Рейнису. На Юстину он глянул раз, да и то мельком, и потом не обращал на нее никакого внимания.

Втроем они отправились на электростанцию, а Юстина, не зная, что делать, пошла за ними. В первой комнате у стены стоял верстак с разными приспособлениями и инструментом. За этой комнатой следовала другая, белая и чистая, как больничная палата. Здесь пыхтел моторчик, приводивший в движение генератор, который, в свою очередь, подавал ток на склад. Но стоявшие рядом дизель и большой генератор не работали: потому-то было так тихо в соседних постройках — деревообрабатывающих цехах. Не было электричества, молчали станки. Каспар, Рейнис и тот, кто ведал всеми этими механизмами, принялись ощупывать, выслушивать мотор, как доктора больного. Изредка они обменивались скупыми, непонятными Юстине фразами. То один, то другой выбегал в соседнюю комнату за нужным инструментом, и Юстина, видя, что она тут лишняя, решила побродить по окрестностям.

— Ведь вы не забудете меня, не оставите здесь одну? — сказала она.

Каспар виновато поднял голову. В самом деле, Юстине скучно. И очень хорошо, что она сама придумала, чем заняться. У них времени нет ее развлекать.

— Сходите погуляйте, — сказал он приветливо. — И не бойтесь, мы вас не оставим.

Она вышла во двор. Здесь все было так своеобразно, интересно. За железнодорожной веткой напротив электростанции поднимался подлесок, дальше, за кривыми сосенками, затаилось зловещее болото; дурманяще пахло багульником и горечью настоявшихся в ржавой воде трав. Поросшая редкой колючей травой земля была искромсана, исковеркана, как поле боя. Видно, здесь в весеннюю распутицу погуляли леспромхозовские тягачи… Рядом был склад. На эстакаде лежали стволы осин, берез, елей. Рабочий электропилой разрезал их на части, а старик с длинноногим подростком укладывали чурбаки на тележку и отвозили их к вагонам, где сбрасывали березу и ель, осину же везли чуть подальше, и там дровосеки кололи ее на дрова.

Юстина наблюдала за работой пильщика. Перед ним лежала длинная-предлинная осина, а он и бровью не повел, сдвинул шапку на затылок, и пила с визгом и шипением врезалась в дерево. Полетели белые и влажные опилки. Осина гудела, звенела, дрожала, и можно было услышать, почувствовать, как стальные зубья разрывают древесную плоть.

Старик грузчик присел закурить и, доставая из кармана папиросы, с интересом поглядывал на Юстину. У него были слегка раскосые, плутоватые глаза и широкий, утиный нос, облупившийся на солнце. Одет он был в зеленую брезентовую куртку, такую же, как у всех рабочих, и в старые галифе — заплатка на заплатке, — а на голове затасканная с помятым козырьком немецкая фуражка военного образца.

— Вы, барышня, случайно не из экспедиции? — осведомился он. — Из той, что всякие стишки да песенки записывает? В прошлом году одна экспедиция тут разъезжала. На славу поработали. Хотели, чтоб и я им чего-нибудь рассказал. Но у меня песни-то все больше озорные. Не годятся, говорят. Бумага, мол, не выдержит. Что делать! Не надо, так не надо.

Юстина объяснила, что она здесь случайно. Но старик сначала, видно, не поверил. Юнец, его помощник, так и увивался вокруг них, ловя каждое слово, и невесть почему ухмылялся про себя.

— Ну-ну, — протянул старик, — может быть, может быть… Только про того вон человечка надо, ей-богу, написать! — И он указал на такого же старика, как и он, а то и постарше. — Вот орел был в свое время! Теперь таких нет. В первую мировую был прапорщиком в русской армии, а я, значит, при нем денщиком. Ну вот. Пригласил нас как-то на бал важный русский барин, князь, самого царя дальний родственник. Оседлали мы коней, честь честью, и в именье к князю. Там все золотом переливается, разные графы, генералы, высочества. А мой-то с первого взгляда княжне приглянулся. Девица лет восемнадцати, писаная красавица, волосы черные, глаза черные, прямо ночь кромешная. И он тоже от нее ни на шаг, весь вечер танцует с ней да с ней. Ну вот. В полночь подходит он ко мне и шепчет: «Выводи коней, заряжай пистолеты и будь ко всему готов». Как пробили часы двенадцать, гляжу, выходит он с княжной из дворца, поднял ее — и в седло. Как сейчас помню, на ней белое платье, а на ножках золотые туфельки. Прапорщик говорит мне: «Будет погоня — стреляй не раздумывая». Проскакали мы той ночью, дай бог не соврать, верст пятьдесят. Ну, ждем, что будет. Через неделю папочка в карете пожаловал. Ощетинился: «Подлец, — рычит, — что ты сделал с моей дочерью, пристрелю как паршивую собаку». А дочка бух ему в ноги: «Батюшка, не троньте его, жить без него не могу». Так и уехал папочка ни с чем. А мой-то прапорщик и по сей день живет с княжной душа в душу. И подумать — ни у кого здесь нет такой знатной жены. Ну скажите, барышня, разве это не любовь? Бросить дом отцовский, богатство и уйти с прапорщиком, человеком простым, незнатным. Вот ведь какие вещи бывают на свете.

Сам старикашка расчувствовался, на глазах у него выступили слезы. Он проворно смахнул их ладонью и, отвернувшись, высморкался.

К складу подъехала машина с бревнами. Щуплый шоферишка выскочил из кабины и накинулся на старика: почему с эстакады бревна не убраны, как ему теперь разгружаться? Старик затянулся еще раз, отбросил в сторону окурок и только тогда не спеша стал подниматься.

— Ну чего расшумелся! — закричал он. — Возьму вот испугаюсь, да так, что с места не сдвинусь. И куда ж ты, лиходей, подъехал? Комлями-то надо в ту сторону. Как же в вагон их будешь грузить, если комли у всех в одну сторону?

Юстина спустилась по склону к полотну, железной дороги, где работали дровосеки. Было как-то неловко идти туда ради того, чтобы взглянуть на человека, похитившего княжну, однако любопытство одержало верх. С виду в старике не было ничего особенного, — пожалуй, в иных обстоятельствах его внешность показалась бы Юстине отталкивающей. Седые вихры до того запущены, можно подумать, он давным-давно забыл, что такое парикмахерская, по лицу, изрытому оспой, градом катился пот, и немытая целую вечность рубаха тоже пестрела пятнами пота. Но Юстина видела другое. Разве мог простой смертный умчать на коне княжну? Конечно, под этой невзрачной наружностью скрывался незаурядный характер.

Старый дровосек, не торопясь, установил осиновую чурку и всадил в нее топор. Потом взял деревянную колотушку и, кряхтя, стал дубасить ею по обуху. Но удары получались слабые, так, пошлепыванье. Наконец, отбросив в сторону поленья, он укрылся в тень, шаря по карманам курево. Юстина старалась представить, каким он был в молодости, но это было не так просто. Верно, годы сделали свое дело. А жаль…

И все-таки на душе стало светло, точно самую глубь ее осветило солнце, сегодня особенно лучезарное. Она, пожалуй, могла бы расцеловать этого человека! Умчать княжну… Нет, Япинь ни за что бы не решился на такое, разве Каспар… И она представила Каспара на месте старика. Может, в молодости он был таким. Да, да, именно таким.

До вечера было еще далеко, и Юстина решила прогуляться по разъезженной от шин и гусениц дороге. Сначала дорога подвела ее к болоту, потом повернула на старую вырубку, где разросся напористый молодняк, и, наконец, скрылась в сумраке елового леса. На вырубке вокруг старых пней поднимался малинник, маня спелыми ягодами. Юстина собирала их, продираясь сквозь гущу кустарника. Иногда она замирала, прислушивалась. Кругом такая тишь, от нее звенело в ушах, роились мошки, гудя, проносились оводы, в заросшей, обвалившейся канавке стыла бурая вода, настоянная на прошлогодней листве и подгнивших сучьях, а поверху сновали длинноусые пауки и черные юркие жучки.

Юстина была одна в этом зеленом царстве, но совсем не чувствовала одиночества. И здесь ключом била жизнь, — правда, жизнь несколько иная, невидимая. Юстина вскинула руки, словно пытаясь поймать луч солнца, потом громко вскрикнула, — захотелось услышать эхо. Но лес безмолвствовал. Не слыхать топота коня, проскакавшего полсотни верст с похищенной княжной. Вот это любовь, чистая, как музыка, легкая, как бег облаков, и вечная, как солнце!

Лес, казалось, звал к себе, звал познакомиться, и Юстина услышала его молчаливый зов. Древние ели, словно опахала, распластали над нею ветви с серебристыми иглами, зеленый мох мягким ковром лежал под ногами. Приникшие к земле кустики черники в упор смотрели на нее своими черными глазами — стоило лишь нагнуться.

Вырубка осталась позади, а Юстина, размечтавшись, уходила все дальше в глубь лесного царства. Неожиданно что-то случилось: небо стали заволакивать черные тучи, они росли, сгущались, застилая солнце. В кронах елей темнели сумерки. А лес по-прежнему был безмолвен. И вдруг, в одно мгновение он ожил — зашептался, затрещал, застонал, закричал на разные голоса. Деревья закачались, цепляясь друг за друга, напрягаясь из последних сил. Потом, будто по команде, разом стихли, присмирели, в немом молчании был слышен невнятный шорох где-то в глубине ветвей и мхов.

Застучали крупные капли дождя. Содрогаясь, прокатился гром.

Юстина бросилась бежать, не разбирая дороги. На пути попался лужок с полуразвалившимся сараем. Едва она успела юркнуть за покосившуюся дверь, как позади стеной обрушился ливень. Она протянула руку навстречу струям, и они разлетались у нее на ладони в тысячи дождинок. Ласточки, ликуя, по-прежнему с криком и писком носились над лугом. Как хорошо мчаться на горячем скакуне сквозь этот ливень, — и пусть с размаху бьют тяжелые капли, полосуют мокрые ветви, пусть грязь летит из-под копыт.

По сумрачному лесу, точно сброшенное с неба облако, блуждал туман. Близился вечер, отворяя в небе светлые оконца. Дождь утихал, и Юстина, отыскав дорогу, зашагала на склад. Она шла в радостном упоении, казалось, что сегодня ей открылась какая-то особенная правда. Юстине не терпелось поделиться радостью со своими спутниками, рассказать про необыкновенного дровосека, про лес, про бурю, про то, как ей хорошо.

А на станции ничего не изменилось, только мотор был разобран, и все суетились вокруг него. Юстина прислонилась к стене. Те трое были слишком заняты, чтобы заметить ее. Но через некоторое время Каспар спросил, где она так долго пропадала, и Юстина улыбнулась ему с благодарностью.

Скоро стемнело, и работу прекратили. Каспар был озабочен, сказал, что придется заночевать: осталось совсем немного, из-за таких пустяков нет смысла утром снова тащиться сюда. Юстина не возражала: здесь ей больше нравилось, чем дома, только пусть они послушают, что сегодня с ней приключилось. И пока они мыли в керосине руки, Юстина рассказала о дровосеке и его княжне. Однако не успела она закончить, как парень разразился хохотом.

— Попались вы на удочку, — проговорил он, давясь смехом. — Да ведь это же известный трепач, другого такого не сыщете. Его только слушай. Пойдет молоть, не остановишь. И уйти не уйдешь, схватит за пуговицу, держит. А вырвешься, дашь ходу, забежит вперед и трещит, трещит без умолку… Иногда ему братва в пивной поставит кружку, чтобы позабавил. Так, значит, дружок его княжну похитил? И прапорщиком был? Да он вовсе и не женат! Оба забулдыги — два сапога. Вчера тут куролесили, нахлестались вдрызг. Как это они на работу еще вышли. Просто удивляюсь!

— Ну-у! — протянул Каспар. — Бывают же люди.

Юстина засмеялась, но ей было совсем не смешно, и смех звучал неестественно. Ей хотелось все обратить в шутку, чтобы никто не подумал, будто она поверила этому старику. Забавный анекдот — и только. И все же было обидно: ее одурачили — как маленькой девочке вместо конфетки подсунули деревяшку, обернутую в красивый фантик. А она-то ходила по вырубке, напевая, стояла в дверях сарая, восторгалась дождем. Наивная!

Волосы, одежда, тапочки еще были влажные, и ей стало холодно. Теперь бы она с удовольствием вернулась домой. Все вдруг сделалось серым, некрасивым, незначительным. Вспомнив рыхлое и потное лицо дровосека, представив себе желтые, гнилые зубы старикашки, его шепелявую речь, Юстина вздрогнула от отвращения. К счастью, никто больше не вспоминал об этом, и ей не нужно было смеяться, прикидываясь веселой. Но куда девался ясный, солнечный день, куда девалась радость?

Местный парень простился и ушел, они остались втроем. Рейнис набрал щепок, прутьев и сложил на обочине дороги костер, но огонь не хотел разгораться. Подлили бензина. Высоко вскинулось пламя, сгустив вечерние сумерки. Пламя было красное с гребнем копоти. Каспар принес два чурбака и поставил их у огня. Потом достал сверток и разделил его содержимое на три части. Юстина взяла свою долю, но свинина была жесткая, хлеб соленый, и все вместе пахло керосином. Однако надо было есть, чтобы не обидеть ребят.

— Как подошва, — проворчал Рейнис и, наколов на прутик свой кусок, сунул его в огонь. Сало, потрескивая, капало на угли, и там вспыхивали синие огоньки.

Юстина с Каспаром последовали его примеру. Юстина любовалась игрою теней на лице Каспара. Временами лицо его как будто удалялось, отступая в темноту, потом возвращалось при новых вспышках костра. Вот оно, будто отлитое из бронзы: широкий лоб, умные, добрые глаза. А вот усталое, слегка осунувшееся, с четкой линией рта. Потом нежное лицо мечтателя, влюбленного. Каждый отблеск, каждая вспышка пламени открывали в нем что-то новое. «Так кто же ты, Каспар? Почему пересеклись наши дороги и где им суждено разойтись? А может, им и незачем расходиться?»

— Вы устали, — сказал Каспар.

— Да, — послушно ответила Юстина.

— Спать будете в машине на диване. Там тепло.

— А вы?

— О нас не беспокойтесь. Мы ко всему привыкли, — сказал Рейнис.

Юстина ушла. Костер угасал.

— Возможно, я мало пишу стихов, — сказал Рейнис. — Потому и не получается как следует. Что, если поднажать, так, чтобы каждый вечер? Для практики?

— Это дело. Напиши о том, что рассказала Юстина. Про бал, про княжну, как скакали ночью… Поэты увлекаются такими вещами.

— Нет, Каспар, я буду писать не об этом. Надо о другом. Я напишу про Юстину.

— Про Юстину? Почему?

Рейнис не ответил. Он поднялся, глянул на небо. По нему ползли хмурые тучи, наплывал на землю беспросветный мрак — вот-вот проглотит их костерец.

И утро выдалось пасмурное. Когда Юстина проснулась, на станции уже звенели голоса, стучали молотки.

На лесоскладе ухали бревна, ревел грузовик, вступив в единоборство с раскисшей дорогой, кто-то что-то кричал, но слов не разобрать: уносил ветер. Так, наверное, тут начиналось утро — осенью, зимой и летом… Ежедневно одно и то же… В получку люди с благоговением пересчитывают заскорузлыми пальцами каждый засаленный рубль, протянутый кассиром, и вступают в перебранку из-за каждого пятака, — попробуй недодай! И так всю жизнь… Она провела здесь один день, в этой богом забытой стороне, но и этого довольно. Какое мерзкое болото, какие жалкие, наскоро сколоченные лачуги, громко именуемые электростанцией и деревообрабатывающим цехом. И больше ничего: дюжина-другая рабочих, болото, лес, железнодорожная ветка… Как вчера она могла не заметить этого, будто смотрела чужими глазами…

Юстине было скучно, она не знала, чем занять себя, на склад не смела показаться. Там сейчас, конечно, потешаются над барышней, так ловко одураченной. И на электростанцию идти не хотелось — только мешать. На мгновение она представила, что будет здесь всю жизнь, всегда, и сразу почувствовала мучительную тоску по Риге, институту, товарищам, лекциям Что бы с ней стало? Страшно подумать. Ей тут не заработать даже на черный хлеб, ведь она ничего не умела, самого простого, чем занимался тот гнусный старик, не говоря уж о других. Она ходила бы рваная, грязная, немытая и вечно бы считала копейки… Нет, подобная жизнь не для нее. Читать о ней, восхищаться ею — это дело другое, но… Может, эти люди и заслужили того, чтобы их прославили. Но самой так жить? Ни за что. Она не героиня, нет. Ну и ладно… Что бы там ни говорили про ее родителей, как бы криво люди ни смотрели на отца, все же он создал ей условия для другой жизни, и спасибо ему. Сколько раз она мысленно корила, осуждала отца, сколько раз ей хотелось уйти из дома, но если хорошенько подумать, сравнить…

Юстина вздрогнула: на электростанции затарахтел мотор. Из круглой жестяной трубы повалил черный, вонючий дым, и ей пришлось встать с наветренной стороны. Между тем мотор заработал мерно и уверенно, словно настроился на длительный бег. Дым постепенно рассеялся, а над дверью станции, на соседних столбах вспыхнули лампочки, хотя был еще день.

Каспар, Рейнис и тот местный механик вышли во двор. Они вытирали руки о ветошь, что-то деловито обсуждали. Потом Рейнис исчез, а Каспар стал укладывать в машину инструмент. Вскоре Рейнис вернулся. Он тащил ось вагонетки с парой колес.

— Подойдет? — осведомился он.