Все случилось летом

— Конечно, — отозвался парень. — Пускай поднимает на здоровье.

И ось уложили в машину. Стали прощаться. Парень долго тряс руки механикам. Юстине руки он не подал.

— Боюсь запачкать. До свидания. — И рассмеялся.

Юстина сразу догадалась, почему он смеется, но промолчала. «Встретить бы тебя в Риге, в институтском коридоре, — подумала она, — тогда бы посмеялась я. Или вообще не обратила бы внимания, прошла и даже не взглянула».

7

— Такой маленький лужок у дороги — да ты знаешь, сколько раз мимо ездил. Не сказать, чтоб много было сена, стожков пять или шесть, в общем, хороший воз наберется. Так вот, притормозил он там машину, уж не знаю зачем — то ли воды зачерпнуть, в радиатор долить, то ли что еще… Только тут, как на грех, новая учительница на велосипеде проезжала. Он, значит, шутки ради сначала и спроси ее, не нужно ли ей сено, дешево продаст. Учительница, конечно, рада-радешенька. Как не нужно! Ну, и тут же ударили по рукам. Заплатила ему деньги. Бернсон укатил. А учительница раздобыла лошадь, собралась вечером сено везти домой. Нагрузила воз, вдруг бегут колхозники: как смеешь колхозное добро разворовывать, не стыдно, а еще интеллигентный человек. И такой тут тарарам поднялся, упаси господи! Один орет, другой вопит. Откуда ни возьмись уполномоченный милиции. Разобрался и вместе с учительницей к Бернсону. Сразу смекнул, где искать виновного. А Бернсон пожимает плечами: «Милая дамочка, я вас в первый раз вижу. Натворили дел, но при чем тут я? Знать не знаю никакого сена — не покупал, не продавал. А будете и дальше приставать, я на вас в суд подам за клевету». Ну что с ним поделаешь? Так ни с чем и уехали. Он им даже кукиш на прощанье показал. А как же — свидетелей нет. Никто ничего не видел.

Язеп беззвучно смеялся, покрякивая. Потом, смахнув набежавшую слезу, проговорил:

— Ну и гусь! Он из-за денег готов у человека глаз вырвать.

Эту историю Каспар слышал уже не раз, да пускай себе Язеп рассказывает, если ему доставляет удовольствие. Соскучился по разговору, всегда один. Однако мысли Каспара витали далеко от Бернсона и сена. Много дней прошло с тех пор, как они вернулись с электростанции, а он больше не виделся с Юстиной. Тогда по дороге домой она была невеселая, на прощание протянула руку и, не сказав ни слова, скрылась за калиткой. Может, она той ночью просто плохо выспалась? Или намокла под дождем, а в машине прохладно…

Сейчас он сидел в комнате вдвоем с Язепом. Харис где-то на задворках, окруженный ребятней, поднимал колеса вагонетки. Рейнис ушел со своим маленьким Ломоносовым. Наверное, сидят в какой-нибудь машине и Рейнис объясняет мальчугану назначение каждого прибора.

— Да-а, и был у него, значит, велосипед, один-единственный на всю округу, — продолжал тем временем Язеп уже другой рассказ, начало которого Каспар прослушал. — Как куда ехать, берет мешок на случай аварии. Чуть что, отвинтил колеса, в мешок за спину, — и домой пешедралом. Тогда во всей волости никто не знал, как этот велосипед починить. Сложной машиной считался. Да-а.

«Что, если отправиться сейчас на берег Даугавы, — думал Каспар, — и медленно пройти весь путь до эстрады, как тогда… Может, все опять повторится — будет Юстина, и песня без слов, и тихий, ласковый вечер. Что, если… Ничем ведь не рискую, абсолютно ничем. Не встречу Юстину — вернусь домой и сяду за книги».

— Куда ты? — спросил Язеп, прерывая рассказ.

— Прогуляюсь немного, — ответил Каспар.

— Дело хорошее, — огорченно протянул Язеп. — Ступай.

Солнце опустилось совсем низко, и его почти закрыла ветка липы. Вечер присмирел в ожидании заката. По двору прошла жена директора, на плече у нее висело коромысло с пустыми ведрами. На пороге склада сидел старик в рубашке и точил пилу — чир, чир. Позади дома звенели голоса — там тренировался Харис.

«К эстраде можно пройти по тропинке, через старый парк. Но это не та дорога. По ней я тогда возвращался домой. Так я, пожалуй, не встречу Юстину», — думал Каспар.

Он пошел по шоссе. Шел и удивлялся, как он мог раньше говорить с друзьями о Юстине, даже обсуждать с Рейнисом ее внешность. А теперь…

Лопухи вдоль дороги, недавно омытые дождем, опять покрылись серым слоем пыли. Машины снуют от зари до зари, перемалывая в порошок гравий, и пыль обволакивает все, что попадется на пути. Но в долину Даугавы ей доступа нет. Просторная, благоуханная долина раскинулась по обе стороны реки и в этот вечерний час светилась спокойными красками. Издали казалось, будто Даугава остановилась отдохнуть после дальней дороги, но такой смирной и безропотной она только прикидывалась. От порогов доносился приглушенный рокот.

Сгорбленная старушка, опираясь на палку, плелась за овцами к двум серым домикам, прилепившимся к самой круче, точно ласточкины гнезда. Домики по самую крышу утопали в яблонях. С того берега отчалил паром — две черные лодки с желтым дощатым настилом и голубыми перилами. На нем — женщина, державшая лошадь за узду, мужчина с мотоциклом и парень с гармошкой. Когда паром причалил, мотоцикл и повозка уехали. Паромщик закурил, облокотившись на перила и поглядывая в воду. Парень с гармошкой прошелся по берегу, присел под кустом ивы и заиграл. Он безбожно фальшивил, не мог взять ни единой верной ноты, что его, видно, не смущало.

«Опять завелся, — подумал Каспар, подходя к реке. — Как это люди берутся за то, что им заведомо не по плечу? И отчего горе-музыкант повадился на наш берег? Наверно, на своем его уже не переносят — вот в чем дело. А он знай себе наяривает…»

И вдруг промелькнула мысль: «А может, и я взял неверную ноту? Наверное, так оно и есть… Чем только все это кончится?»

Теперь Каспар по-иному, сочувственно посмотрел на неутомимого музыканта. «Он играет, и я пойду». Но, приняв такое решение, он не торопился. Зачем? Лучше продлить радостное ожидание, чем поспешить и обнаружить пустую эстраду. Юстины не будет, все это дурачество.

Солнце село, и сразу же с противоположной стороны, из-за леса, выглянул месяц, бледный, неказистый, с перебитым носом. Но у невзрачного светила нашлось достаточно сил перебросить с того берега до середины Даугавы мост, где он, волнистый и таинственный, обрывался, будто у строителей не хватило материала для завершения постройки.

Паромщик, перехватывая трос, поплыл к середине реки и постепенно растворился в сумерках у другого берега. Теперь и Каспар решил не медлить. Шагая, он думал о парне, который остался на этом берегу, — как тот вернется домой? Может, на лодке? А может, своей игрой он зазывал кого-то, для чего и переехал сюда.

Тропинка вела вдоль берега, взбиралась наверх. Та самая тропинка, по которой он тогда поднимался. Но теперь казалось, деревья стояли теснее, и редко-редко сквозь них пробивался свет луны. Каспар шел и твердил про себя: «Юстины не будет, Юстины не будет…» Так оно спокойнее. Если не встретит, скажет себе: «Я знал. И вообще я не думал встречаться с Юстиной, просто вышел проветриться».

Впереди показалась лужайка, серебристый свет, словно звездная пыль, освещал ее; хотелось протянуть руку, поймать этот свет на ладонь. Похорошевший месяц взобрался довольно высоко и стоял на страже ночи, маслянисто-желтый, улыбчивый и беспечный.

Серый угол эстрады, ряды скамеек, дощатый пол, поделенный наискось тенью и светом. Каспар закрыл разгоряченное лицо руками. Взглянул еще раз. На границе света и тени, в полумраке, обхватив руками колени и наклонив голову, сидела девушка. Она казалась привидением — вот-вот растает, стоит произнести слово. Но это была Юстина, только Юстина, и никто другой. Он подошел ближе и позвал ее.

Юстина вздрогнула, встала и, сделав несколько шагов в его сторону, легко спрыгнула с эстрады.

— Я знал, что встречу вас здесь, — сказал он, пьянея и забывая обо всем.

Юстина слабо улыбнулась, но было видно, что и она ему рада.

— Наверное, песню хотите послушать?

— Да, и песню тоже. Она мне повсюду слышится: в небе, в шелесте листьев и вообще…

— На этот раз хочу послушать вашу песню, — отшутилась она и тут же сказала серьезно: — Вы никогда не пытались, глядя на деревья, на луга, на Даугаву, тихонько напевать про себя? Слова не имеют значения, была бы мелодия.

— Нет, не пробовал.

— А я часто так делаю. И, знаете, тогда вдвойне воспринимаешь красоту, потому что не просто видишь ее, а как бы осязаешь. Это так интересно! Чем не рацпредложение? Можете повесить мою фотографию на доску Почета.

— Да, да, — сказал Каспар и замурлыкал, как бы начиная песню. — Видите, у меня не получается. А когда вы поете, я могу слушать часами. Вот тогда я по-настоящему чувствую красоту.

Юстина погрозила ему пальцем, потом, укрывшись в тени дуба, огляделась вокруг себя.

— Какой вечер… Так и кажется, будто время остановилось и слушает голос вечности. Сидеть бы здесь, отсчитывая годы. Насчитать миллион таких вот вечеров, а потом самой превратиться в прибрежную скалу. Или нет, я хотела бы быть лесной королевой, а это был бы мой замок, я принимала бы в нем гостей. Смотрите, сколько тут дверей, — входите, они все открыты.

Месяц настелил меж деревьев узкие причудливые дорожки, раскатал лунные ковры. Одни двери распахнуты, другие все еще запечатаны тьмой. И Юстина вошла в свои покои, где стенами служили стволы могучих лип и дубов, а сводами — густая сень ветвей. Каспар следовал за ней. Одна комната сменяла другую, из тесных коридоров они переходили в просторные залы, и тогда Каспар шел рядом с Юстиной. Потом они опять вступали в темные, таинственные лабиринты, такие узкие, что прохладные от росы листья ласкали их руки, лица, грудь. Юстина шла впереди, это был ее дворец, и она показывала дорогу.

Вскоре они очутились на окраине парка, за ним начинался колхозный фруктовый сад, еще дальше смутно проступали кроны старых лип, тех самых, что росли вокруг дома Каспара. Сам же дом в лунном свете был нем и тих, как покинутый корабль, ни в одном окне не мерцал огонек, все уснули, околдованные королевой и волшебницей Юстиной.

— Вот из этого окна, — прошептала она, — видно соседнее королевство, но вход в него охраняет страшный дракон. Сейчас мы отправимся туда и упрячем дракона в пещеру. Хорошо?

Каспар еще раз глянул в просвет между ветвей и попытался увидеть там ужасного дракона. Но в саду была лишь дощатая сторожка. А Юстина уже махала ему из сада и нашептывала:

— Запрем дверь. Сторож, конечно, спит без задних ног.

Каспар медлил. Было ясно, что Юстину одолела жажда приключений и она, пожалуй, без его помощи сделает то, что задумала.

— А может, вы боитесь? — разочарованно протянула Юстина, и Каспар почувствовал, как в ее глазах потускнело очарование вечера. Наверное, ей уже казалось, что она не в сказочном замке, а в старом, запущенном парке.

— Я не боюсь, — ответил Каспар. — Просто не понимаю, к чему это.

— Да, вы правы. Это ни к чему.

«А вдруг она подумает, что я в самом деле боюсь, — мелькнула у него мысль. — И как она переменилась».

И тогда, не сказав ни слова, он побрел по картофельным грядкам, тянувшимся вдоль яблонь. Юстина шла за ним следом, и опять она была королевой, теперь бы Каспар смог не только запереть сторожку, но и самого сторожа поставить вниз головой.

Чем ближе они подходили к сторожке, тем вкрадчивей становились их шаги. Юстина то и дело хватала Каспара за руку, они замирали и слушали. Все было тихо. Дверь слегка приоткрыта, но что внутри, не видно — темень. И все же… Совсем отчетливо донесся тягучий, раскатистый храп. Юстина отпустила руку Каспара и, закрыв рот ладонью, давилась от смеха. Казалось, еще немного, и она всполошит всю округу.

А Каспар тихо прикрыл дверь и надел на скобку замок, висевший тут же. Обратно шли, не соблюдая тишины, однако в сторожке не чувствовалось перемен.

— Завтра не оберешься разговоров! — весело сказала Юстина, когда они снова очутились в парке. — И все станут гадать, кто это натворил. Лет десять будут помнить. Так что мы, пожалуй, сделали доброе дело.

— Помнить-то будут, — согласился Каспар. — Есть над чем посмеяться. Не каждый день такое случается. Только я вот думаю, как он утром на волю выберется. Старуха сварит кофе, а мужа нет. Такой переполох поднимется. А сам постыдится звать на помощь. Как-никак сторож.

— И поделом ему, — неожиданно жестко сказала Юстина. — Разве так сторожат? Завел бы собаку. Злую овчарку. Тогда никто бы сюда не сунулся.

— Собака пригодилась бы, — не сразу отозвался Каспар и невольно вздрогнул, вспомнив громадного пса Бернсона, тенью скользившего вдоль забора, поблескивая глазами.

— Если бы вы знали, Каспар, как мне надоели эти собаки, дом и все, все надоело! — воскликнула Юстина. — Я ужасно устала, сдавая экзамены, тосковала по дому, думала — отдохну. Первая неделя прошла сносно, а потом… Потом стала ругать себя — зачем приехала. И вот теперь жду не дождусь, когда начнутся занятия. Такая кругом мелочность, серость, каждый только и думает, как бы побольше урвать, где бы скорей да полегче раздобыть эти жалкие копейки…

— Без копеек тоже нельзя, — пробормотал Каспар, удивляясь резкой перемене в ее настроении. Попробуй догадайся, что ей придет в голову через минуту. Может, она попросит луну с неба достать? Ради нее он на все готов. Но как можно говорить, что все надоело, в эту чудную ночь с ее пахучими цветами и притихшими деревьями?..

— А вы знаете, — сказал он, — это неплохо, когда копейки есть в кармане. Особенно, когда их много. Но для этого приходится работать, иначе их не будет. Но вы полюбуйтесь на свои чертоги, — разве здесь можно соскучиться? Вы собирались отсчитывать дни до миллиона. Я бы охотно составил вам компанию. И лет через тысячу здесь, на крутом берегу, стояли бы две огромные скалы, похожие на нас, и все бы дивились — откуда они? Может, нас перевезли бы в какой-нибудь музей.

— Вам хорошо смеяться, — сказала Юстина, не глядя на него. — Были бы на моем месте, рассуждали иначе.

— Не знаю, — ответил он. — Я сейчас подумал, как рассуждали бы вы на моем месте.

Каспар усмехнулся. Он представил Юстину в замасленной одежде, посреди грязной дороги, представил, как она залезает под машину с большим гаечным ключом в руке. Это было просто невероятно.

— У каждого свое место, — добавил он в раздумье, — я бы, пожалуй, не смог быть на вашем. Но мне нравится лес и луна. Это нравится и вам. Давайте постоим. Слушайте… Зашумели деревья, проснулся ветер, — значит, близок рассвет. А это — вы слышите? Речные дороги переговариваются. Что-то рассказывают, и всегда у них новый рассказ — летом один, весной и осенью другой. Бушует буря или хлещет дождь, но и тогда не прерывается древняя повесть. Слышите?

— Слышу, — не сразу ответила Юстина. Приоткрыв рот, смотрела она на Каспара, и в ее больших темных глазах было восхищение.

— Иногда я прихожу на берег Даугавы послушать шум порогов, и тогда мне кажется, будто я уже бывал здесь давным-давно, может, тысячу лет назад, но и тогда слышал не начало, а всего-навсего продолжение рассказа. И, наверное, то же будет с теми, кто придет сюда еще через тысячу лет.

Теперь они стояли на маленькой лужайке на окраине парка. С одной стороны поднималась темная стена стволов, с другой — на них падал серебристый свет луны, и далеко вглубь уходили лунные дорожки, терялись среди лип, дубов, кустарника.

— Каспар, здесь наша Лунная поляна… Каспар, поцелуй меня…

Ему показалось, будто он ослышался или уловил какой-то особенный, странный и далекий разговор воды с камнями. Лунная поляна? В самом деле, здесь была Лунная поляна.

— Поцелуй меня…

Это сказала Юстина. Не помня себя, он крепко обнял ее, и было так хорошо, и хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Но Юстина выскользнула из его объятий, перебежала лужок и крикнула:

— Пошли к Даугаве. Пусть об этой ночи она расскажет тем, кто будет здесь после нас. Идем!

Они шагали навстречу луне, а за ними колыхались длинные черные тени. Широкая лента Даугавы вилась между лесистыми пригорками. Через реку тянулась беспокойная, вся в блестках лунная дорожка, исчезая в прибрежных камышах. И деревья на том берегу отбрасывали тени, но они обрывались, не достигнув середины. В окошке белого дома паромщика загорелся и тут же погас свет, — должно быть, ребенок во сне позвал мать. Луна в окружении фиолетовых тучек величаво скользила по безбрежным небесным просторам.

Внизу в сумраке смутно виднелось шоссе, вдалеке посверкивали фары машин — казалось, там ползают светлячки. Телеграфные столбы четко вырисовывались на фоне еще не угасшей зари; они уходили к горизонту и там исчезали, словно в воду канув.

— Лето проходит, Каспар, — сказала Юстина. — Так и жизнь пройдет, без особой спешки, но и без возврата. А странно: человек рождается, чтобы умереть. И каждая новая жизнь несет в себе крупицу тлена. Ты никогда не размышлял об этом?

Юстина опустилась на большой валун у самого обрыва, а Каспар сел рядом. Внизу проехали машины, и освещенная фарами дорога стала похожа на взбаламученную волнами реку. Разбуженная шумом, проснулась какая-то птица, прожужжал одинокий жук.

— Нет, — ответил Каспар, — не приходилось. Все время работа, учеба…

— Надо спешить жить. Когда я была маленькой, годы тянулись так медленно, а теперь не успеешь оглянуться — месяц пролетел. И такая обида — проторчать тут целое лето. Эх, нам бы пару лихих скакунов! Понеслись бы с тобой, только ветер свистел в ушах!

— Это не так просто. Особенно без седел. Однажды, еще мальчишкой, посадил меня хозяин на лошадь, велел ехать на луга — километров десять, а то и побольше. Потом я целую неделю едва волочил ноги.

Юстина потупилась. Подняв с земли камень, швырнула его с кручи. Он покатился, гремя и подпрыгивая, и смолк где-то в кустах.

— Ты прав, — сказала она. — Опять ты прав.

— Почему — опять?

Юстина не ответила.

— Что завтра собираешься делать? — спросила она, помолчав.

— Завтра? — переспросил Каспар и улыбнулся. — То есть сегодня. Сегодня мы с Рейнисом никуда не поедем. Будем в мастерской ремонтировать трактор.

— И так каждый день?

— Да нет, почему… Опять куда-нибудь поедем.

— Я не об этом. У тебя неблагодарная и грязная работа. И на всю жизнь. Разве не ужасно?

— И такую работу кто-то должен делать. Не я, так другой. Без этого нельзя.

— А я бы не смогла. Я бы не вынесла.

— Это только кажется. У меня так было с учебой. Бывало, смотрел и удивлялся, как люди могут корпеть над книгами. Потом пошел в армию, там определили в автошколу. Брали таких, кто мало-мальски разбирался в технике. А я до службы с тракторами дело имел. В школе впервые почувствовал, что такое книги, учеба. Ну, а демобилизовался, поступил сюда. Зазвал меня к себе инженер Цирит и говорит: «Раз лесником заделался, лесной техникум надо кончать. Заочно, разумеется». И убеждал, пока не убедил. Помогал, объяснял, когда нужно, поругивал. Всякое бывало. Золотой человек. Такие люди мир красят… честное слово.

— Просто мастерской нужны специалисты, иначе им плана не выполнить, вот он и носится с тобой. Не будь наивным, Каспар. Ну, скажи, с какой стати ему о тебе беспокоиться? А в общем-то, конечно… получишься, получишь повышение, по крайней мере избавишься от черной работы.

Каспар попытался заглянуть ей в глаза, но Юстина, перебирая камешки, задумчиво смотрела на реку. Опять его поразила жесткая, знакомая интонация. Каспар мучительно старался припомнить… Да ведь это же Бернсон! Его манера. Открытие было неожиданное и неприятное. «Кто же ты на самом деле? — раздумывал Каспар. — Отчего я никак тебя не пойму? Отчего ты все дальше и дальше от меня уходишь? Чем больше мы вместе, тем больше отдаляешься. Отчего все не так, как вначале, когда ты пела свою песню без слов?»

— Скоро придет осень, а с нею грязь, — сказала Юстина.

— Да, — согласился Каспар. — Если наш настенный календарь не врет, оно так.

В нем проснулось что-то вроде досады, упрямства, желания немного осадить Юстину, ее самоуверенность задела Каспара за живое.

— По грязи мы как по маслу катим. А завязнешь, шагай за трактором — хорошо, если километра два-три. Иногда трактора не окажется, тогда всю ночь кукуем на дороге, пока кто-нибудь не вызволит.

— Да… Ну, а зимой?

— Зимой полегче. Тут не завязнешь, а из сугробов всегда можно выбраться. Зато железо холодное, а машины все равно ломаются, и в перчатках к ним не подступишься. Извольте голыми руками. Бывает, кожа, точно береста, с пальцев сходит. А еще этиловый спирт — штука ядовитая. И его порой приходится глотнуть — ничего не поделаешь, церемониться некогда. В лесу всякое бывает.

Юстина опять швырнула камень — вниз, на дорогу, и он мягко шлепнулся в песок. «И зачем я все это рассказываю?» — подумал Каспар, чувствуя, что произошло что-то такое, чего никак уж не поправить. Он пожалел, что начался этот разговор, но что сказано, то сказано, не зачеркнешь, не уничтожишь. Предчувствие говорило, конец близок, конец всему, и он хотел предотвратить его, сделать что-то такое, чтобы опять стало хорошо. Ведь вокруг все было, как прежде, — светила луна, шумели пороги, через реку тянулись тени. Только на горизонте, где догорал вчерашний закат, небо насупилось, будто в ожидании ненастья, а на востоке занимался новый день, и верхушки елей казались вырезанными из черной бумаги и наклеенными на край неба.