Купавна

Сердце мое сковал страх.

— Эх ты, сосулька! — вздохнул Степа и пристально посмотрел на меня.

Он так никогда не смотрел на меня, и я впервые струхнул основательно — вот-вот ударит!

Я бросился бежать в сторону проезжей дороги. Но в тут меня подстерегла новая опасность в лице милиционера Кирилла Фомича Гонтаря, восседающего на школьной белой лошади.

— Ага, попался, индеец? — крикнул Кирилл Фомич, осадив передо мной коня и ловко соскакивая с него.

На меня снова напал страх, будто и милиционер тотчас схватит за шиворот.

Кирилл Фомич был в дружбе с моим отцом, частенько заглядывал в наш дом. В те годы учителей в школе не хватало. И Гонтарь, будучи работником милиции, одновременно преподавал физкультуру. На уроках любил говорить о себе: «За неимением гербовой пишут и на простой. Потому обойдемся до лучших времен, когда подоспеют новые «Лесгафты». А меня и Степу при встречах с родителями всегда нахваливал: «Вот она — достойная смена!»

Это был невысокого росточка человек, чрезвычайно крепкий телом, очень строгий, но и справедливый. Авторитет его среди нас, ребятишек, был незыблем. Даже учителя с немалым почтением говорили: «У Кирилла Фомича удостоверение с гербом Советской власти». Неудивительно, мне было отчего перед ним сникнуть, и я даже обратился за помощью к боженьке.

— Дяденька Гонтарь! — забыв его имя и отчество, взмолился я. — Я больше не буду! Я… я больше не инде-е-ец!

— Кто же ты такой будешь?

Его ласковые, но и настороженные глаза все еще держали меня под прицелом; возможно, он подумал, что во мне просыпалось мальчишеское притворство.

— Отвечай, кто ты такой? С кем имею честь разговоры разговаривать? — Он важно надул щеки: — Предъяви документ!

— Нет у меня документов.

— Эт-то почему ж такое?!

Совсем тоненьким голоском, будто не я, а кто-то другой, произнес:

— Я ведь не дорос еще…

— А бегать от родителей дорос? — гремел в моих ушах голос Кирилла Фомича. — А всю милицию на ноги… Эт-то почему ж такое?!

— А потому что я — Коля Градов… Без никаких документов… Вы же знаете меня…

— Такого и знать не знаю.

— Ну, разве вот… Деньги у меня… Возьмите вот.

Лицо Кирилла Фомича построжало, исчезла ухмылка.

— Взятку суешь?! Да я тебя за такое!..

Ноги мои задрожали, подкосились, и я едва не упал перед ним на колени.

— Дяденька, это ж не мои деньги!.. Я у папы в столе… Ей-богу, не взятка. От чистого сердца это я, чтоб вы передали отцу. Все тут они до копеечки. Я больше не буду… Я домой хочу…

— Ну это совсем другая статья. Выходит, к родителям просишься?! Так-так… Понимать надо: не разучился почитать и любить отца и мать свою?

В голосе Кирилла Фомича появилась сердечность. Я знал, у него были уже взрослые дети, и он, наверное, разговаривал с ними вот так — ласково, когда они приезжали к нему из города на побывку.

— А я и не разучивался! — воскликнул я, смелея.

Лед, как говорится, тронулся. Кирилл Фомич не взял у меня деньги, а приказал положить их в карман и лично вернуть отцу.

— Повинную голову меч не сечет, — легонько погладил он меня по голове. — Твою тем более. Вижу, Коля, достойный ты паренек. Ну, а второй индеец где?

У меня совсем отлегло от сердца: строгость Кирилла Фомича в начале встречи со мной была отнюдь не злой — надо же было как-то проучить. Да и каково ему пришлось по жаре скакать, да еще и по пыльной дороге!

— Вон там, в маслиннике, Степка, — ответил я.

— Сейчас мы и его к ответственности, — решительно заявил Кирилл Фомич. — Ну-кось, бери коня под уздцы, попридержи Орлика, пока я за твоим Степкой сбегаю. Не бойся, Орлик — конек тихий, не то что я. И сильный. Всех троих нас живо на сбор пионерский доставит.

Кирилл Фомич зашагал к маслиннику. А я, разинув рот от удивления, неотрывно глядел на него и думал: «Добрый он, хороший. А сердится понарошку».

— Кирилл Фомич! — позвал я. — Теперь я непременно поступлю в пионеры!

Он крикнул в ответ, скрываясь в маслиннике:

— Это мы еще посмотрим!

Степан вышел из «прерий» и «пампасов» смиренным и тихим. Теперь я вдруг перестал видеть в нем воинственного и могущественного вождя индейских племен. Кирилл Фомич вел его за руку.

Я с жалостью смотрел на друга. В тоже время возникло и неприятное чувство своей вины… Придерживая за узду мирно помахивающего хвостом Орлика, я с понурой головой встретил Степу:

— Не сердись, а?

— А этого не хотел? — показал он мне кулак. — Предатель!

В глазах у меня потемнело.

— Ну же, будьте молодцами, «Лесгафты», — сказал Кирилл Фомич. — Хорошие вы люди. А с людьми чего только не бывает. Главное — вовремя остановиться.

— Хорошие люди и расходятся по-хорошему, — вдруг сказал Степан, и я понял: хладнокровие и рассудительность вернулись к нему. Но это ничего мне не предвещало хорошего: конец нашей дружбе!.. Как же быть?.. Скорее бы домой, что будет, то и будет…

Дома даже не ругали. Но, принимая от меня деньги, отец сказал:

— Твой поступок мог бросить тень на всю нашу семью.

Это запомнилось. Оказалось, деньги, которые я унес из дому, были собраны родительским комитетом с целью приобретения инструментов для школьного духового оркестра.

Со Степой мы не встречались, а без него будто унеслось куда-то мое шустрое детство. Избегал встречаться и о Регинкой.

Я выходил на околицу, ложился на траву, смотрел на замысловатую беготню муравьев среди былинок, и тяжким становилось мое одиночество… Однажды возвратился в село лишь к вечеру. Когда совсем стемнело, направился к дому Бездольных, заглянул в освещенное окно, надеясь хоть издали увидеть Степана. Совестился зайти к нему… Наконец решился… Я написал другу зажигательное письмо, но получил уничтожающий ответ: «Предательство не прощаю!»

Вот какой характер стал у моего Степы.

Под 5-й «А» класс отвели комнату на втором этаже, о четырех окнах, прямо над входом в здание школы. Накануне занятий я попросил Кирилла Фомича помочь мне помириться со Степаном. И обстоятельства начали помогать мне.

Степа пришел задолго до первого звонка, сел за парту. По совету Кирилла Фомича я занял свободное место на той же парте, слева от Степана. Но он, видимо, все еще кипел и воспринял мое появление, что называется, в штыки: повернулся ко мне спиной, всем своим видом как бы провозглашая: «На тебя и смотреть противно!» Стало опять горько и досадно…

Антонина Сергеевна Зацепа, новый классный руководитель, литераторша, попросила Степана сидеть за партой как подобает. Затем дала всем нам задание: написать сочинение на традиционную тему: «Как я провел(а) летние каникулы».

Конечно, Степану было о чем написать. Между тем он почему-то не шелохнулся, лишь задумчиво глядел в тетрадку. Тогда я решил: настало время действовать мне. На внутренней стороне тетрадочной обложки написал: «Дорогой Степка! Будет тебе куражиться. Давай снова дружить до гробовой доски. Колька Градов». Он прочитал, вернул тетрадь, долго смотрел в потолок, затем написал на своей тетради и подсунул ее мне. «Хоть ты и Колька Градов, а дурак! Твой Степка». Я воспрянул духом: слово «твой» было выделено особенно крупными буквами. Значит, наша дружба не кончилась, он готов ее продолжать, дело за мной — не будь «дураком», и я ответил: «Дорогой Степушка! Не совсем я согласен с тобой, потому что я не просто дурак, а страшный дурень, каковым больше никогда быть не собираюсь. Клянусь тебе!» Он отписался одним словом: «Врешь!» Я отшутился: «Не в рожь, а в пшеницу!» Поступил его ответ: «Не ловчи!» Я ответил: «Клянусь жизнью моих родителей!» «Дай бог, как говорит моя мамка, нашему теленку волка съесть», — написал он. Упрямый Степа преподнес мне еще одну горькую пилюлю, но я мужественно проглотил ее, сообщая ему: «Шуточки перестань шутить! Поверь, говорю на полном серьезе и что ни на есть по чистой правде!» И тогда он: «Чего ж ты хочешь от меня?» Мне стало жарко, и я ответил: «Чтобы поверить — набей мне морду!.. Я заслужил этого, потому что совершил позорные поступки». Степа спросил: «Признавайся, какие?» Я давно был готов для откровенного разговора с ним и написал в его тетради: «Я попытался увести у папы денежки, а они принадлежали совсем не ему — это раз. Второе: тяжкие страдания причинил я необдуманным своим побегом отцу и матери. Спрашивается, была ли в том нужда у меня, поросенка?.. А сколько полезного времени потратил Кирилл Фомич Гонтарь (он же — представитель Советской власти, за которую сложил свою буйную голову матрос Железняк!) на поиски «индейцев»! Да и тебя, Степушка, я зря подбил на побег, в чем очень виноват перед тобой. И как же права твоя милая бабушка, которая однажды сказала мне: нельзя тратить попусту жизнь, чтоб потом не случилось «хвать — похвать»…»

Я знал, как мой друг Степа привязан к своей бабушке. С расчетом на это чувство я и напомнил ему о ней. И не ошибся. «Спасибо, Коля! — гласила его записка в моей тетради. — Бабушка у меня очень разумная. И даже папа с мамой всегда прислушиваются к ее советам… Но что ты можешь предложить на будущее?» Я ответил: «Предлагаю следующую программу:

1) Навсегда покончить с безответственностью за свои действия, что означает — пионер подает хороший пример! Стало быть, записываемся в пионеры.

2) Учимся на круглые пятерки.

3) Готовимся к поступлению в ряды Ленинского комсомола, чтобы быть, как говорит Кирилл Фомич, достойной сменой нашим отцам.

4) Безусловно, продолжаем свою физическую закалку, то есть разумно занимаемся боксом, а также всеми видами спорта: нужно быть сильными духом и телом, чтобы категорически побеждать всякую капиталистическую нечисть — врагов родной Советской власти и мирового пролетариата… Что ты можешь дополнить?» «Это ты здорово придумал! — сообщил Степан. — Постараемся сдать нормы на значок ГТО. После школы поступаем в сельскохозяйственную Академию. Но прежде проходим службу в Красной Армии». «Ур-ра!!! — расчеркнулся я. — С дополнением согласен». «Ты опять несерьезен, — ответил он. — Не уракай попусту, дурень!»

Пришлось мне еще раз поклясться, ссылаясь на мою любовь к родителям. И Степа поверил, правда, выразил сомнение по поводу поступления в пионеры. «Думаю, сегодня на сборе тебя не примут», — написал он. Я возмутился: «Эт-то почему же?!» «Так мне сказала Регинка Кочергина», — сообщил Степа. О, как я возненавидел эту девчонку в ту минуту! «Слабо Кочерге до нас! И я ее презираю!!» — ответил я.

Так в течение всего урока мы исписали свои тетради до корочек, обсуждая и некоторые другие вопросы новой программы нашей дружбы.

Антонина Сергеевна потребовала сдать ей сочинения. Все под звонок на перемену кинулись к столу учительницы. Я растерялся, ведь никакого сочинения о проведенных каникулах мы не написали. Как быть?

— А вы, Градов и Бездольный? — обратилась к нам Антонина Сергеевна. — Где ваши тетрадки?

— У меня, — промямлил я, пряча свою тетрадь под парту. — Я хотел сказать, у меня не вышло сочинение. И у Степы…

— Но вы же писали с таким увлечением! — изумилась учительница, вскидывая брови и переводя глаза с меня на Степана. — Или боитесь заработать по двойке?

— Коля сказал неправду! — воскликнул Степан. — Берите, вот моя тетрадка.

— А твоя, Градов?

— Ну и пускай! — решился я. — Возьмите и мою. Только там не все правильно.

— Что же?

— Можно, я вам по секрету скажу? — спросил я. — После, когда все выйдут из класса.

— Хорошо, расскажешь, — согласилась Антонина Сергеевна.

Ребята быстро выбежали из класса. Недовольный мной, вышел и Степан, хотя я и просил его остаться.

— У меня там все правильно, — сказал он.

Я понял так Степана: он заподозрил меня в неискренности. Но была лишь одна неправда — относительно Регины Кочергиной, к которой я никак не был равнодушен. Об этой маленькой неправде я и отважился сказать Антонине Сергеевне. Учительница обещала вымарать из «сочинения» строчки о Регине, когда будет проверять его. Это успокоило меня, но лишь на какие-то минуты — до раздавшегося звонка на следующий урок. Войдя в класс, Степан молча уселся за парту. Я попытался заговорить с ним:

— Степа, посмотришь, все будет как надо…

— Посмотрим, — отмахнулся он. — Но ты пока не трогай меня.

Весь день, до последнего урока, он хмуро молчал. И по домам мы разошлись врозь.

Придя домой, я не находил себе места. Скоро мне предстояло вернуться в школу на сбор пионерского отряда, на котором будет рассматриваться мое заявление о приеме в пионеры. Что-я скажу, если спросят об этом злополучном уроке? Мне почему-то казалось, что «маленькая неправда» уже стала известна и самой Регине. Ну что ж, если так, то я наберусь смелости покаяться перед ребятами. Должны же они понять меня.

С этими тревогами я и пришел на сбор.

Что там было?

После нашего неудавшегося побега я стеснялся встречаться с Региной, но чувствовал, что и она стороной обходила меня. Это задевало, и в то же время еще сильнее влекло к ней. Ее отчужденность раздражала. Поэтому, чисто по-мальчишески, я и обругал ее, переписываясь со Степаном на том уроке. Не знаю, на кого грешить, но, судя по ее поведению на сборе, она узнала об этом. Может, были и другие причины, но Регинка наговорила столько неприятного обо мне!.. Даже обвинила в способности, имея в виду мой побег к «индейцам», «ломать кумедию». И вот тут уж я почувствовал к ней полное отвращение.

Да и Степан тоже хорош! Ни за что ни про что обидел меня, оставив одного с Антониной Сергеевной после того урока. Ясно — он в сговоре с Региной! Не случайно я увидел их вместе на большой перемене в школе. О чем они могли говорить, что у них общего?.. И по какой причине он не пришел на сбор? Что ж, вероятно, заговорила и в нем совесть — стесняется посмотреть мне в глаза. Как бы то ни было, но я растерялся. Мне бы следовало собраться с мыслями и сказать ребятам, что эта самая девчонка, год назад принятая в пионеры, сама позорит это звание: не кто другой, как она подбивала меня на побег. Да еще и поцеловала!.. «Впрочем, — подумал я, — нельзя же выдавать секреты, тем более что она — девчонка».

Вконец расстроенный, я попросил отсрочить разбор моего заявления до лучших времен, выбежал из школы и помчался домой.

Вечером у нас в доме неожиданно появились Антонина Сергеевна и Кирилл Фомич. О чем у них шел разговор с моим отцом, я так и не узнал. Всю ночь проплакал, но тайком, чтобы никто не заметил.

Утром, глянув мне в глаза, мать встревожилась:

— Что с тобой, сыночек?

— Голова болит.

Она дотронулась ладонью до моего лба:

— Да-да, сегодня тебе нельзя идти в школу… А я-то?.. Не подошла ночью к сыночку, не укрыла его тепленьким одеяльцем…

Ее жалость раздразнила меня. Поступил наперекор — пошел в школу.

Степан занял место на свободной задней парте. Я уселся на своей — посередине ряда, в абсолютном одиночестве. Сидел, потупя глаза. Казалось, все одноклассники пронизывали меня своим презрением.

В класс с кипой тетрадей вошла Антонина Сергеевна. У меня появилось желание сигануть в окно! Разобьюсь — пусть, не велика беда, может, потом оценят… Но произошло что-то странное: учительница, положив тетради на свой стол, как раз в момент моей душевной смуты направилась к окну. Некоторое время она смотрела куда-то вдаль, будто на что-то решаясь… И вдруг, повернувшись к классу, сказала:

— Бездольный, займи свое место!

«Вот оно, начинается! — насторожился я. — Верить или не верить своим ушам?!»

Степан, подчиняясь требованию Антонины Сергеевны, безропотно сел рядом со мной. Мне стало легче. Между тем начался урок. Я услышал совершенно спокойный голос учительницы, словно ничего не произошло. Не обращая на меня и Степу внимания, она называла фамилии ребят, возвращала им тетради, с разной интонацией произнося: «Хорошо», «Отлично», «Посредственно». Назвала и Регинку.

— У тебя, девочка, преотлично написано. Вижу, провела каникулы с пользой — много читала…

Так всем были возвращены их сочинения.

— Градов и Бездольный, встаньте!

Я поднялся с трудом.

— Вам я пока никакой оценки не поставила, — сказала Антонина Сергеевна. — И тетради получите позже. Я сперва расскажу о ваших сочинениях на родительском собрании. Обязательства, которые вы взяли на себя, очень нелегки и весьма ответственны. Тем не менее, ребята, их надо выполнить… Я верю — вы их выполните…