Купавна

Тогда я, не стесняясь класса, заплакал. Видно, я почувствовал детским сердцем, что Антонина Сергеевна поняла, как глубоко я и Степа переживали наше немудреное затаенное горе, даже отчаяние. О том забыть нельзя, как она «вытянула» нас на родительское собрание, прочитав лекцию «Что такое настоящая дружба», поставив меня и Степу в пример. Перед родителями мы огласили все пункты нашего обязательства.

Ну, а потом?

Вскоре меня и Степу приняли в пионеры…

Спасибо этой учительнице! Антонина Сергеевна чутко оберегала человеческое достоинство всех своих подопечных — с первого дня появления в 5-м «А» классе до окончания нами школы.

Так бывшие взбалмошные шустрики обретали вечное и доброе — чувство долга людей перед людьми.

Мы со Степой окончили школу на «отлично». Могли бы поступить в институт. Но предпочли иное: не напрасно занимались спортом и мечтали о службе в Красной Армии. И потому сказали: «Даешь службу мужества!»

…Ехали мы в теплушке по железной дороге, пели песни о партизане Железняке, об Орленке, взлетающем выше солнца, и никак не была скорбной наша дорога новобранцев от порога отчего дома до красноармейской казармы».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Убывало утреннее время, начинался знойный день. В небе ни облачка. Синева за курганом сгустилась до того, что, когда я оторвал глаза от тетради Градова, этот сгусток показался огромной, заступившей весь горизонт тучей.

— Ух ты!

Николай Васильевич, улыбнувшись, выразил беспокойство:

— Устал или нет интереса?

Меня разобрал смех.

— Мой славный дружище! Читал я и в чем-то видел себя, — поспешил я с ответом. — И буду читать, как тот старый пастух, которому всегда приятно хлопать бичом.

— То есть будешь ругаться? Нет, ты скажи по чистой совести!

— Да, по чистой совести хочу спросить: когда ты начал писать все это и зачем?

— Дело такое было… Попросили меня малятки из этой самой нашей школы рассказать о том самом-самом, ну, стало быть, каким я был в их возрасте. Я и поговорил с ними. А они мне: «Это же так интересно!» И потянуло меня на воспоминания. Взял я вот эту тетрадь и пошел строчить, чтобы выполнить просьбу ребятишек: оставить это самое-самое в школьном музее, как бы в назидание всем маленьким потомкам. Писать начал, а оно звено за звеном потянулось. И вышло такое, что малятам и несподручно показывать. Разве что взрослым… Эх, грехи наши тяжкие! — Градов смахнул ладонью со своего лба крупные капли пота. — Душновато, — протянул он. — Ты вот что, дружба… Времени у нас довольно. Предлагаю спуститься к старику Днепру. Он, Славутич, гостеприимен. Лекарь добрый, выкупаться — самое благое средство от разжижения мозгов. А после и винегретиком закусим, пальчики оближешь. Есть тут у нас мастерица угостить — Марина Остаповна, дочка того самого Остапки Оверченко, который меня в детстве отдубасил. Ну, айда за мной!

Градов схватил меня едва ли не за шиворот, приподнял с травы.

— А плавки! — спохватился я. — Они ж в машине. Да и машину надо на ключик.

— А, не надо. Пускай себе так отдыхает.

— Как так?

— Да так. Здесь почти у каждого машиненка, — лукаво подмигнул Градов. — И есть поименитее твоей «Победы». А мотоциклы с колясками давно прописку приобрели. Так что никуда твоя собственность не денется.

— Тогда добро. Я мигом.

Вскорости, прихватив плавки, я застал его на плоской вершине скалы. Отсюда было хорошо видно, как чайки то стремительно падали и садились на воду, то взлетали в слепящую синеву неба, переполненного солнцем.

Гу-у!.. Гу-у-ух! — пронеслось над рекой.

Из-за поворота показалось буксирное судно: караван барж спускался вниз по течению. Он двигался быстро на стрежне реки, чайки с радостно-пронзительным криком кинулись встречь ему.

Градов сидел, покуривая и уперев локоть в колено, наблюдал за птицами.

— Великолепен старик! — воскликнул я, кивая в сторону Днепра.

— Таковский он! — живо подхватил Николай Васильевич. — Работяга! — И позвал меня: — Пойдем!

Осторожно ступая, мы двинулись по крутизне к подножию скалы. Тропинка, шелестящая мелким гравием и шипящая песком, вывела нас к деревянному помосту. От него к берегу вели аккуратно вырубленные в скале, удобные для спуска ступени.

— О, да тут купальня! Но почему нет ни души? — спросил я.

— Немыслим Славутич без людей! — горячо возразил Градов и, тут же впадая в тихое раздумье, кивая головой на левый берег, добавил: — Все там. Покос нынче, массовый выход на косовицу. А малятки со стариками собирают лекарственные травки. Кто постарше — в пионерском лагере. Они тож при деле.

Я присел на черный, выплеснутый весенним паводком и обожженный солнцем топляк. Прислушался к шелесту его заплесневелых ветвей, утопающих в воде. Николай Васильевич между тем сбросил с ног полотняные сандалеты, разделся и вошел по щиколотку в реку. Широко расставив свои длинные ноги, он положил ладонь левой руки на правое плечо, точно хотел на своей широкой груди скрестить руки, да не хватало правой.

— Остановись, мгновенье! — крикнул я и осекся: глубокими извилистыми шрамами была исполосована почти вся его спина.

Он отозвался не сразу, долго не поворачивая ко мне головы, а упрямо смотря перед собой на тот, левый, берег.

— Оглянись каждый из нас назад, то увидишь: прошлое сложено вот из таких мгновений.

— Человек волен размышлять о себе по-своему, — сказал я и начал раздеваться, подавленно поглядывая на его спину.

Градов вышел из реки.

— Люди живы и своим прошлым и настоящим. Но каким бы сумрачным не представлялось минувшее, с годами оно всегда приобретает бо́льшую ясность и яркость, чем сегодняшнее.

— О чем ты? — спросил я.

— Да о том, над чем ты, я понял, смеялся в душе, читая мою кропатню, — ответил он и, помолчав, продолжил: — Что ж, не все проливается на бумагу так, как хотелось бы. Иное и совсем не выходит. Есть такое, о котором можно говорить лишь наедине с самим собой, и то как бы глядя на себя со стороны. И ругая… на чем свет стоит… Однако денек-то выдался! Айда, искупаемся! Пока мы тут одни…

В старомодных, почти до колен, трусах Градов вошел в реку, неожиданно метнул в меня пригоршню брызг. Я взвизгнул. Почти одновременно с вершины скалы донесся звонкий смех — кто-то за нами наблюдал.

— Не бойся, пока я тут, она глаз не покажет, — поспешил успокоить меня Градов. — Боится меня как черт ладана. Она, чую!

Он окунулся с головой, после чего шумно отфыркнулся и захлопал рукой по воде, будто отбивался от чего-то.

— У некоторых рыб, — между тем говорил он, — существуют так называемые спутники. Например, у промысловой рыбы необычного названия — рексия, обитающей в Тихом океане, есть свой постоянный спутник — странное животное красного цвета, такая тварь, что не сравнишь даже с самым поганым чертом. А живущая на тунцах дидимозоида может перепугать до смерти. У нее две головы. Она впивается в жабры тунца и совершает с ним тысячекилометровые путешествия. Ухватится — не оторвешь.

— Надеюсь, в Днепре такие твари не водятся! — крикнул я, заходя в воду.

— Слава богу, в Славутиче таких нет. Однако на берегу частенько появляются и пострашнее, — хитровато усмехнулся он, бросаясь вплавь и громко фыркая: — Уф-уф, водица — будьте спокойненьки!

Этот однорукий человек держался на воде легко и лихо — заплывал далеко, на самый стрежень. Плыл на спине, лицом к полыхающему небу, точно ловил ртом летящие от самого солнца жаринки и, чтобы погасить их, хватал ртом воду, поворачивая голову набок, затем выплескивал ее фонтанчиками всех цветов радуги.

Плыл Градов очень быстро, работая и ногами, отчего вскипали бурунчики за ним, будто от невидимого винта моторной лодки. Я едва поспевал за ним, а в обратный путь устремился раньше его. И все же он обогнал меня и вскоре ступил на берег.

Я плыл, не сводя глаз с Николая Васильевича. Его атлетически сложенная фигура была покрыта водяными каплями, сияющими на солнце; создавалось впечатление, точно этот богатырь осыпан бриллиантовой пылью.

Градов замахал рукой, подавая знак выходить на берег, но мне хотелось еще порезвиться в воде. Я подплыл к водяному лапушнику, намереваясь нарвать букет белых лилий, и уже было протянул руку, чтобы схватить белую головку с распушенными лепестками.

— Э-э-эй, дружба, тикай! — закричал Градов таким голосом, точно предупреждал меня о грозящей опасности.

Судорожно отдернулась моя рука от цветка; если не тварь какая-нибудь о двух головах под белым привлекательным цветком, то, может, сам водяной, почудилось, схватил меня и потащил в кипяток. Стремглав я кинулся к берегу, неистово замолотил руками. А Николай Васильевич продолжал кричать с присвистом:

— Ай-ай-ай! Лови его, купня! А-тю-тю!.. Не трогай купавку!

Задыхаясь, чуть ли не наглотавшись воды, я насилу догреб до берега.

— А что, купень, поделом досталось?! — хохотал Градов.

— Хо-хорошо! — с напускной сердитостью ответил я. — Конечно, можно шутить по-всякому. Но при чем «купень» и «купавка» какие-то? Что это за тварь?

Градов сразу поутих, насупился. Спустя немного времени сказал:

— Позволь спросить тебя: зачем ты хотел причинить урон красоте?.. Постой, не перебивай! Как сведущие люди толкуют эти два слова — «купень» и «купавка»? Ну, купень!

Я все еще не мог отдышаться. А он говорил, смеясь глазами:

— Купава, купавка, водяное растение — кубышка, кувшинка с желтыми и белыми цветами. Еще: купавка — цветочная почка, особенно белая, от этого: купавый — белый, чистый. Купава же — пышная, гордая, красивая. Купень — охотник купаться, как мы нынче с тобой, дружба. Так толкует Даль. А славяне когда-то считали кувшинку священным растением, одолевающим нечистую силу, — одолень-травой. Отправляясь в далекое путешествие, они зашивали кусочек корневища в ладанку, такой мешочек, и вешали на шею. Конечно, это только суеверие. Сейчас же саму кувшинку приходится защищать от «нечистой силы» вроде тебя: такими, как ты, несведущими, цветы купавы вырываются, причем большинство из них вскоре выбрасываются. Сорванная купава моментально свертывается в бутоны, и нет такой силы, которая заставила бы ее распуститься вновь. — Подняв голову, Николай Васильевич скользнул взглядом по верху скалы: — Но у нас тут есть еще более существенное толкование…

— Какое же?

— Не объяснишь сразу, надо прочувствовать. — Он кашлянул в кулак, словно что-то стеснило его дыхание. — Погоди, побудешь денек-другой в нашем селе, почуешь, разума не лишен ведь.

— Вот как! — с затронутым самолюбием невольно изумился я. — Ты что, заарканил меня?

— Я — нет, — ответил он. — А люди вот наши… Впрочем, можешь ехать… хоть сейчас.

Я увидел в нем того строптивого школьника, о котором только что читал, и мне захотелось узнать его получше.

— А вот возьму и не уеду! — Я присел на комель топляка. Чтобы разговорить Градова, с натянутой усмешкой спросил: — Скажи на милость, отчего у тебя не хватило пороху рассказать в своей рукописи о не менее, как я полагаю, интересном?.. Ну, скажем, с пятого класса ты перескочил в десятый, и сразу — армия. Где остальные, предыдущие… детали?

Кажется, я достиг своей цели.

— Хо-хо!.. Детали, — ответил он не без запала и ядовито. — Подать тебе еще и детективчик?! Так что ж, милиционер дядя Кирилл налицо. Отчего бы не быть и детективу?! И старик Славутич тут как тут, рядом сидишь. Он чуден не только при хорошей погоде. Так почему бы и его не показать в бурю, во гневе?.. И до Черного моря близехонько…

Николай Васильевич вдруг застыл в неподвижности, всматриваясь в высокое безоблачное небо, где рассыпал свою звонкую трель жаворонок.

— Хорошо-то как! — оживился он, приходя в восторг. — Заливается, певун! Прямо в душу жизнь проливает…

Лицо Градова посветлело. Он присел рядом со мной на комель.

— И в Черном море побывать пришлось, — с заметным дружеским расположением ко мне сказал он. — И было прежде еще… Уж коль на то повернул, то послушай — расскажу.

Передо мной еще несколько: страничек из прошлого Николая Васильевича Градова. Передаю его рассказ так, как он залег в моей памяти.

«…Стол, покрытый красной бархатной скатертью. За столом — председатель комсомольского собрания Дуся Гончаренко, подружка Регины Кочергиной, одна из тех первоклашек, которых а свое время Капитолина Леонидовна пересадила с первой парты на последнюю по вине будущих вождей революции в далеких прериях на Американском континенте, то есть Великого Могикана и его Бледнолицего Брата. Между тем Евдокия Гончаренко о том времени давно забыла…

— Товарищи! — обратилась она к комсомольцам. — Поступило заявление от Николая Градова. Он просит принять его в ряды славного Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи… Товарищ Градов, расскажи свою биографию… Ну-ну, Николай Градов, смелее! Отвечайте спокойно вашу биографию.

Дуся на год с маленьким гачком была старше дружков — Градова и Бездольного, хотя вместе с ними, в один день, пошла в школу. Причина тому — болезнь.

Трудное детство выпало на долю этой девочки. В голод двадцать первого года отец подался из села куда-то на заработки, да так и не вернулся. Вскорости не стало и матери — умерла от сыпного тифа, оставив малышку на попечение какой-то дальней родственницы. И у той, как говорится, ни кола ни двора, Лишь голодные сверчки в развалюхе. Кое-как перебивалась с лебеды на воду, пока не ушла из жизни. И осталась девочка одна-одинешенька. Так и росла Дуся в страшной бедности, хотя добрые односельчане и не забывали ее, помогали сиротке, чем могли, из своего последнего: кто кружку похлебки подаст, кто какие-нибудь обноски. И выросла девочка слабая здоровьем, но с сильным характером. Потому и в комсомол вступила с год назад. И вот теперь с высоты своего положения говорит: «Отвечайте спокойно вашу биографию». Можно ли так?.. И какая у него биография? Ничего особенного… Закончил девять классов. Староста духового оркестра, играть научился почти на всех инструментах. Не случалось такого, чтобы в школьные каникулы бил баклуши: вместе со Степаном и его отцом, выезжал на путины, работал сортировщиком на овощной базе. Словом, не давал рукам роздыху… И бригадмильцем стал, двух бандитов задержал. Степан помог, один бы не справился с василисками, мог бы и погибнуть.

Случилось это, когда Колька шел домой с овощной базы: увидел на обочине дороги женщину в слезах. Остановился, спросил: «В чем дело?» Ответила: «Вон двое бегут по полю, все купленное детишкам в городе у меня отняли». Колька глянул, а у женщины и ноги в крови: сколько верст до города и обратно босяком ей идти пришлось!

Сломя голову кинулся Колька вслед тем двоим. «Не ходи, убьют тебя!» — кричала ему вдогонку женщина… Но долго ему не пришлось бежать за ними, сами остановились: как-никак, а Колька один и легка с ним расправа — так, видно, им показалось. С разбегу едва не напоролся на финские ножи. На миг остановился, застыл на месте. Те и пошли на него. Вот тогда и сработала давняя привычка звать на помощь Степана. И крикнул он во все горло: «Степка, наших бьют!» Двое и растерялись — где же тот Степка?.. Этим Колька и воспользовался: ударом кулака в солнечное сплетение свалил одного. Второй тут же получил пинок в то место ниже пояса, отчего даже самый сильный мужчина теряет сознание. Тут и подоспел Кирилл Фомич Гонтарь.

Обоих сдал Колька Кириллу Фомичу. После сам начальник милиции грамоту выдал Кольке, сказал: «Кончишь школу — и к нам. Отличный чекист может из тебя получиться».

Складно или нет отвечал Николай Градов на вопросы других комсомольцев, но в конце концов Дуся Гончаренко сказала:

— Ладно. Имею предложение: принять Николая Васильевича Градова в ряды Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза Молодежи.

— Возражаю! — сорвалась с места Регина Кочергина.

Эта девчонка опять хочет ему навредить. Почему? Накануне поссорились…

В селе перед самым началом весенней путины появился моложавый человек в новенькой, с иголочки, морской форме. Кудрявая бородка золотистой подковкой обрамляла довольно привлекательное лицо с тонким прямым носом. В школе своим чередом шли занятия. Регинка, хорошо владея немецким языком, «подрезала слабачкам хвосты». В ее помощи нуждались и Колька со Степаном. И в тот день, когда неизвестный морячок нагрянул в село, Кочергина вдруг не пришла вечером на дополнительные занятия.

Совсем стемнело, когда Колька подошел к дому Кочергиных. В ярко освещенном окне, увидел красавца моряка. Рядом с ним, за столом, уставленным закусками, восседали отец и мать Регинки. Тут же — и она сама.

Колька не залез, а взлетел на акацию, что росла напротив этого окна, и пришел в неистовство: Регинка строит красавчику глазки! О, ее черная душонка!

Кровь ударила Кольке в голову. Хотелось закричать: «Степа, наших бьют!» Не помнил, как слез-с акации…

Утром на пути в школу Колька подстерег Регину и спросил: «Ну, как прошли смотрины?» Она подняла на него свои особенные глаза. Он приготовился увидеть в них гневную черную молнию, но… Что-то непонятное произошло с ней, глаза блеснули иначе. «Ты, Коленька, о чем?» Это прозвучало так, точно она вдруг стала намного взрослее его и теперь смотрела на него, будто на несмышленыша. И он крикнул ей: «Бесстыжая, Коленькой называешь!.. Притвора!» «Дурачок ты, Коленька, помолись богу», — с покровительственной мягкостью ответила она, отошла в сторонку и прислонилась спиной к березке.

Возле зазеленевшей березки она казалась Кольке еще красивее и… загадочней. Но зачем она сказала «помолись богу»?

Колька пришел в ярость: «Дева Мария, поддержи Регинку сзади, мы же, архангелы с золотистыми бородками, с боков. Ну, а…» «А спереди кто? — спросила она посмеиваясь и съязвила: — Ты, Колька, что-нибудь понял из этого?!» «Понял, понял! — вскричал он. — Понял, что тебя надо поддержать кулаком спереди, Регинка Авелевна!»

Она не терпела, когда ее называли по отчеству.

«Так вот ты какой тимтатурный дурак! — вспылила она. — Человек приехал к папе наниматься на работу, а ты?! На же тебе, получай!»

Огненно-красным заревом облилась Колькина щека. Показалось, звук пощечины разнесся по всему селу.

«Ну, Колька Васильевич, а теперь… Ты плюнешь мне в лицо, если сбудется то, о чем ты думал, — сказала она, удаляясь и на ходу бросая ему: — Не думай, замуж не пойду».

Что она сказала? За кого не пойдет замуж? За него, Кольку? Иди за того, с которым вчера сидела за одним столом?

Мысль жениться на Регинке в будущем, несмотря на частые раздоры, укреплялась в Кольке. Но сперва он должен получить аттестат зрелости, пройти армейскую выучку, а уж потом… Об этом самом-самом он имел неосторожность однажды признаться ей, что может стать и генералом, и адмиралом. Все у них впереди. И вот…