Раннее, раннее утро

— Откуда у тебя пудра?.. Взяла у Ольги? Брать пудру у Ольги — этого еще не хватало!

— Купила! — с обидой в голосе сказала она.

— Так вот на что ты тратишь деньги, барышня! — язвительно заметил отец. — Сейчас же ступай умойся…

Но Сашка даже не шелохнулась, и он прикрикнул:

— Ты слышала?

Она встала и покорно дошла на кухню. Домработница мыла в мойке посуду; чешский фарфор мелодично позванивал в ее ловких руках. Не оборачиваясь, она догадалась, кто вошел. Только с дочерью домработница разговаривала в этом доме как с равной.

— Отпустят его, еще бы не отпустили! — затараторила она. — Такие головорезы разгуливают по улицам, а ребенка схватили!.. Как им только не стыдно!..

Но Сашка молча стояла позади. Старуха обернулась.

— Чего тебе?

— Хочу умыться…

— А в ванной разве нет крана? — сердито сказала работница.

Был, но только с холодной водой, другой кран был испорчен. Сашка опять промолчала, только высунула ей украдкой язык и шмыгнула в ванную. Тщательно умывшись, она вытерлась белоснежным мохнатым полотенцем и посмотрела в зеркало. Кожа, действительно, тусклая и пористая, но сейчас это ее не огорчало. До чего глуп и смешон отец!.. Неужели он только сегодня заметил, хотя она пудрится уже целый год? Какой глупый, какой смешной отец!

4

Узкая и крутая лестница, ведущая на второй этаж отделения милиции, упиралась прямо во входную дверь. Он никогда еще не видел в городе такого ветхого дома с такой прогнившей деревянной лестницей. Ступеньки прогибались под ногами и глухо стонали, как живые. Зато дверь была украшена изящным старинным витражом и литой бронзовой ручкой в виде львиной головы. С правой стороны виднелся почернелый от давности звонок, которым, очевидно, никто не пользовался. Мгновение поколебавшись, он перешагнул порог.

К запаху плесени, охватившему его еще на лестнице, здесь примешивалась острая аммиачная вонь от уборной. Протянувшийся перед глазами коридор, длинный и пустой, был тоже устлан прогнившими досками. С левой стороны шли окна, выходившие во двор, а с правой — двери в помещения, все украшенные загадочными чужеземными витражами, похожими на те, которые он видел когда-то в Шенбрунне. Какой чудак строил это здание и что за блажь пришла ему в голову украшать дешевые дощатые двери этим дорогим стеклом? Но размышлять об этом было некогда. Он медленно шел по коридору, читая таблички на дверях. На третьей двери он прочел — Донев. Значит, здесь?.. А вдруг мальчик сейчас там, за дверью? Собравшись с духом, отец постучал и вошел.

Чье-то худощавое, озабоченное лицо повернулось к нему.

— Товарищ Тенев?

— Да, это я…

— Подождите немного за дверью…

Отец снова оказался в коридоре. На этой двери одно из старых стекол было выбито и заменено простым оконным. Он невольно глянул в него и увидел часть комнаты. Какой-то неопрятный человек сидел на простом желтом стуле и беззвучно шевелил губами. Он, видимо, не брился больше недели, засаленные, свалявшиеся волосы торчали над головой, как рог. Весь его вид, покорный и заискивающий, говорил о том, что он перестал сопротивляться и позволит выжать из себя все, что угодно.

Отец поспешно отвел глаза и отошел к окну. Внизу, у колонки во дворе, двое милиционеров в деревянных сандалиях с хохотом плескались водой, будто стояло жаркое лето. «Неужели есть люди, для которых сцена за дверью — будни?» — с волнением подумал он. На миг собственное несчастье поблекло в его глазах. Весь облик свой он вдруг ощутил как молчаливый укор. Гладко выбритые, дородные щеки, серое пальто, которое не могло вполне замаскировать противную полноту, распиравшую с некоторых пор костюмы. А может быть, то было лишь начало чего-то худшего? Что бы ни натворил небритый человек за дверью, в эту минуту отец чувствовал себя виноватым перед ним, и ему было совестно. Милиционеры под окном перестали ребячиться и, стуча сандалиями, пошли к спальному помещению.

Наружная дверь распахнулась, и в коридор ввалился какой-то пьяный в сопровождении милиционера. Они прошли мимо и скрылись за последней дверью. Послышался звон ключей, щелканье замков и засовов, и снова наступила тишина. Сомнений не было — именно там находилась камера.

Прошло минут десять. Молодой человек в спортивной куртке вывел арестованного, мельком взглянул на отца и сказал:

— Можете войти.

Голос прозвучал недружелюбно, словно человек обращался к одному из своих «клиентов». Отец нахмурился и толкнул приоткрытую дверь. В комнате был лишь один свободный стул — тот, на котором только что сидел небритый человек. Возле стула у стены были небрежно свалены в кучу рубашки в целлофановых пакетах, ботинки, отрез на дамское пальто, транзистор. Отец остановился в нерешительности.

— Садитесь, садитесь! — устало сказал следователь. — И простите, что задержал вас.

Отец опустился на стул. Напротив сидел совсем еще молодой человек, в кургузом и поношенном коричневом костюме. У него было бледное, небритое лицо, рассеянный взгляд. Отец еле сдерживал раздражение.

— Прежде всего я хотел бы спросить вас, — глухо начал он, — где вы держите мальчиков?

— В камере, — ответил следователь.

— И считаете это полезным для их воспитания? Держать их вместе с ворами и пьяницами?..

Лишь при этих словах следователь словно очнулся и внимательно поглядел на посетителя. Вопрос ничуть не удивил его и не обеспокоил. Только что-то вроде улыбки промелькнуло у него во взгляде.

— Извините, — спокойно сказал он, — а вы не думаете, что именно вам не совсем удобно говорить о воспитании?

— Тем не менее я прошу вас ответить на мой вопрос! — раздраженно сказал отец.

Следователь откинулся на спинку стула.

— Товарищ Тенев, к сожалению, у нас нет двух разных камер, — сухо заметил он. — И тем не менее они в отдельном помещении…

— Так… благодарю вас. Это я и хотел узнать…

Отец нервным движением расстегнул пальто и тотчас снова застегнулся. Следователь все так же спокойно его разглядывал.

— Мальчики и без того знают куда больше, чем вы думаете, — сказал он. — И если они попали сюда, то лишь потому, что вы вовремя не догадались об этом…

Отец оторопело взглянул на следователя. Язык у молодого человека подвешен неплохо, и держится он с тактом. Раздражение его вдруг сразу переломилось и угасло.

— Пожалуй, вы правы, — устало сказал он. — Но если бы вы были отцом, вряд ли вы отличались бы от меня…

— Непременно отличался бы, — возразил следователь со слабой усмешкой. — И вовсе не потому, что я умнее… А просто-напросто потому, что с этого места все лучше видно.

— Боюсь, что с этого места вам видно только плохое…

— Как раз наоборот! — живо возразил молодой человек.

Отец ничего не ответил. До него не дошел смысл этих слов, не мог он уловить и какого-либо скрытого намека. Он молчал, чувствуя, что следователь откровенно и бесцеремонно разглядывает его.

— Сказать по правде, вы совсем не похожи на человека, который грубо обращается со своим ребенком, — снова заговорил следователь. — Вероятно, вы очень редко поднимали на него руку…

Отец озадаченно взглянул на него.

— Никогда! — воскликнул он. — Ни разу в жизни!

— Никогда! — повторил в раздумье молодой человек. — Но я полагаю, что вы хорошо представляете себе разницу между физической грубостью и грубостью душевной…

— Я вас не понимаю…

— Хорошо, не будем говорить о банальной брани и угрозах… Но что вы скажете, например, о высокомерии?.. Представьте себе, что ваш шеф, если таковой сидит над вами, держится высокомерно… Разве это не грубость?

— Да, конечно, — кивнул отец.

— Никчемная подозрительность… пренебрежительное отношение к близким… Или же ощущение, что все остальные ничтожества по сравнению с вами… Извините, я не поучаю вас и не собираюсь вас допрашивать…

Отец молчал. Действительно, следователь его не поучал, но что он допрашивал — это было яснее ясного.

— Попытаюсь в двух словах ответить вам, — сказал он. — Я никогда не был груб с ребенком!.. Пороки, которые вы упоминали, мне не свойственны… По крайней мере, мне так кажется… Мальчика я искренне любил и заботился о нем…

— И это было заметно?

— О нет!.. По-моему, баловать детей куда опасней, чем относиться к ним строго…

— Или — холодно?

— Я думаю, что выразился точно…

— Иногда люди, которые точно выражаются, весьма неточно оценивают свое поведение, — задумчиво промолвил следователь.

Отец нервно выпрямился на стуле.

— Вы на неправильном пути, — нетерпеливо перебил он.

— Нет, товарищ Тенев, — спокойно возразил следователь. — Знаете ли вы, что толкнуло вашего сына на преступление?.. Страх!.. Мальчик боялся вас!..

Отец содрогнулся — столько убежденности было в этом чужом голосе, таком спокойном и таком безжалостном.

— Не верю! — глухо сказал он. — Я никогда ничем его не запугивал…

— Это вам так кажется!.. А факт остается фактом!.. Вы сами должны понять, чем вы его отпугивали… Допустим, не грубостью… Может быть, чрезмерной принципиальностью? Чрезмерной требовательностью? Преувеличенными представлениями о добродетели?.. Или же чрезмерной тяжестью вашего авторитета в его глазах… Но поймите — мальчик боялся вас…

— Если вы правы, то это отвратительно, — сказал отец. — Больше всего в жизни я ненавидел стращать и запугивать людей!.. Для меня это полное отрицание наших принципов!

— Да, — мрачно подтвердил следователь. — И вот вам результат!

Отец ничего не сказал. Следователь оперся протертыми локтями о стол.

— Я изложу вам факты, товарищ Тенев, — сказал он. — А вы сами оцените их. Вы помните, — дней двадцать тому назад вы давали мальчику деньги? Чтобы он заплатил за уроки скрипки?

— Да, помню.

— Сколько вы ему дали?

— Четыреста левов.

— Многовато, — сказал следователь. — Но сумма была именно такая. И знаете, что было дальше? Мальчик не отдал деньги профессору, а истратил их. Конечно, не один, а с приятелями. Они надеялись потом достать деньги, но не сумели… Последние две недели мальчик ни разу не был у профессора. Он брал с собой скрипку и уходил к кому-нибудь из друзей. Там они думали, сочиняли разные планы и вот до чего додумались… А почему ваш сын не обратился к вам? Почему он не признался вам, почему молчал? Абсолютно ясно, что он боялся вас.

Следователь умолк и стал рыться в карманах. Сигаретная коробка, которую он вытащил, оказалась пустой, и он с досадой отшвырнул ее на край стола. Отец встал и поднес ему свою. Молодой человек взял сигарету, невеселая усмешка пробежала по его губам.

— Я тоже из тех зловещих инспекторов, которые в ответственный момент угощают свои жертвы сигаретами, — сказал он. — А поскольку с этим гражданином, что был перед вами, ответственных моментов было многовато, сигареты кончились… Сказать по правде, для моего скромного бюджета это расход не пустячный.

— Ничего, ничего — курите мои, — неловко отозвался отец.

Следователь снова усмехнулся, на этот раз веселее.

— Хорошо, буду считать ваше предложение неофициальной взяткой.

— Простите, я неудачно выразился, — сказал отец.

— Сегодня после обеда я вызывал к себе классную руководительницу вашего сына. Искренне скажу вам — эта личность потрясла меня больше, чем происшествие у канала. Дело не только в том, что я давно уже не видел столь безмозглого существа. Хуже всего, что она поражена просто до мозга костей… Чем?.. Вот это трудно объяснить… Пошлостью, педагогической бестактностью, примитивнейшими представлениями о воспитании… В голове ни одной собственной мысли, а о совести и чувствах не приходится и говорить. Но я надеюсь, что вы сами с ней знакомы.

— Ни разу и в глаза не видел.

Лицо следователя залилось румянцем.

— Чудесно! — воскликнул он. — Я так и предполагал. Понадобились уроки скрипки — вы, разумеется, находите профессора. Если у мальчика подскочит температура — другой профессор тотчас окажется около его постели. Но к чему интересоваться теми, кто воспитывает его мысли и чувства?

— Я интересуюсь, — хмуро пробормотал отец. — Но дело в том, что у меня нет права выбора.

— Вы даже не потрудились повидаться с ней.

— Раз у меня нет права выбора, она, как и любой другой, меня не интересует.

— Зря, — сказал следователь. — Такие, как она, именно потому и существуют, что никто не интересуется их личностью. Но, как бы то ни было, я порасспросил ее о том, о сем… Конечно, каждое ее высказывание нужно внимательно расшифровывать. Ее идеал: зубрила, доносчик, жалкий подхалим, С такой точки зрения ваш сын, естественно, ее не устраивал. Этого и следовало ожидать. Он действительно очень умный и впечатлительный мальчик.

— Скорее — замкнутый, — заметил отец.

— Нет — впечатлительный! Даже болезненно впечатлительный! Именно он, а не кто другой придумал девиз их братства: «Ожесточайся!» Вы понимаете, в чем тут смысл?.. Для того, чтобы жить, нужно ожесточить и душу и чувства. Но против чего?.. На этот вопрос он не отвечает… «Против всего», — говорит. Но это не так. Может быть, против такого школьного воспитания. Или же против лжи, которую он видит даже в своей семье.

Следователь умолк. Отец тоже молчал.

— Не знаю, что разглядел он в своей семье, — наконец промолвил он. — Но уверяю вас, что семья у нас самая заурядная.

— Это не совсем так, — возразил следователь. — Насколько я понял, вы женаты вторично…

— Да… Но сын у меня от второго брака…

— И все же — может быть, вы любите дочь больше? И бывали несправедливы к мальчику?

— Нет, нет! — с горячностью воскликнул отец. — Скорее наоборот. Но я никогда ничем этого не показывал…

— Мда! — пожевал губами следователь. — Но дети часто оказываются наблюдательнее взрослых. И так как они обычно помалкивают, мы думаем, что он я ничего не замечают. Но они реагируют по-своему… И иногда как-то по-своему ожесточаются.

— Мальчик ни в чем не испытывал недостатка! — сказал отец уже увереннее.

— У них была общая касса, — сказал следователь. — Но она почти всегда была пуста. Давали ли вы ему деньги на карманные расходы?

Отец задумался, наморщив лоб.

— На карманные расходы дети обычно просят у матери, — сказал он. — В этом отношении я, вообще говоря, был не слишком щедр. Конечно, не из-за скупости. По-моему, не следует давать детям значительные суммы. Деньги портят их.