Раннее, раннее утро

— А дочери?

— Да, ей я давал больше. Но она уже студентка. Мне неприятно было представлять себе, что кто-то другой будет платить за нее в кондитерской.

— Вы напрасно беспокоились. Теперешняя молодежь не страдает излишней щепетильностью…

— Все же…

— А может быть, вы просто искупали таким образом недостаток внимания к ней?

— Может быть, и так, — уныло ответил отец.

— Как бы то ни было, этот факт вряд ли имеет существенное значение. Ваш сын не мелочен. И вовсе не завистлив… Может быть, он чувствовал себя немного одиноким — отсюда и эта впечатлительность… Может быть…

Следователь вдруг умолк. Взгляд его испытующе остановился на отце.

— Но почему именно я должен разгадывать его? — с горечью промолвил он. — Что в этом толку?.. Вы сами должны его понять. В противном случае вы никогда ему не поможете…

Следователь взглянул на часы и внезапно спросил:

— Хотите повидать его?

— Да, конечно…

— Сомневаюсь, что это будет ему полезно…

— Нет, нет — прошу вас! — взволнованно воскликнул отец.

Следователь нажал кнопку звонка. Его худое, небритое лицо потускнело и стало озабоченным.

— И я хотел спросить вас кое-что, — сказал отец.

— Пожалуйста!

— Их было трое… Считаете ли вы, что все трое виноваты одинаково?

— А вам станет легче, если его вина меньше? — хмуро спросил следователь.

— Но все же…

— В самом преступлении — нет! — сказал следователь. — Но, вообще говоря — да!.. Все трое одинаково виноваты и в то же время одинаково невинны. Вы, наверное, полагаете, что ваш сын стал жертвой посторонней злой воли?

— А вы отвергаете такую возможность?

— Я отвергаю мысль, что ваш сын малодушный дурачок, — сказал следователь, и отец услышал в его голосе нотки раздражения. — А Евгений действительно парень с исключительной волей и характером. В этом и коренится его несчастье. Представьте себе, что за скверный парадокс — несчастье человека в том, что должно быть его гордостью.

— Вероятно, он гораздо старше, — продолжал настаивать отец.

— Да, на два года старше… И держал ребят в личном подчинении, не спорю… Но сваливать на него всю вину, значит, закрывать глаза перед правдой. Каждый из троих пришел к преступлению своим путем.

В комнату вошел молодой человек в спортивной куртке.

— Приведи мальчика, — сказал следователь.

Молодой человек, мрачно оглядев посетителя, вышел.

— Я ему не симпатичен, — заметил отец.

— Разумеется, — сказал следователь. — У него своя теория. По его мнению, в тюрьму надо сажать родителей. Сделать это правилом — за совершенные их детьми преступления… Неплохая идея! Родители бы крепко призадумались…

Следователь говорил шутливым тоном, но глаза его оставались серьезными. Отец не слышал его. Он прислушивался к шагам, которые удалялись и затихали в глубине коридора, а затем к наступившей тишине. Сейчас там, наверное, щелкают замки, скрипят засовы. Вот мальчик встает, в глазах у него — испуг. Выходит, сопровождаемый взглядами оставшихся… Теперь идет по стертым половицам бесконечного коридора… Вот сейчас…

Он услышал шаги, но это были тяжелые размашистые шаги мужчины. Он так и не расслышал за ними тихих шагов мальчика. Вот они ближе, ближе, потом останавливаются. Внезапно дверь открылась, и на пороге появился мальчик. Лицо у него было очень бледное, одежда помята. Короткие волосы свалялись и торчали клинышком надо лбом. За его спиной стоял с хмурым видом человек в спортивной куртке.

Мальчик не заметил отца. Он смотрел на следователя доверчивым и спокойным взглядом.

— Входи, Владимир! — мягко сказал следователь.

Мальчик закрыл за собой дверь и, обернувшись, увидел отца. И сразу же лицо у него неуловимо дрогнуло, губы задрожали, лишь широко открытые глаза застыли как у восковой фигуры.

— А с отцом ты не поздороваешься? — спросил следователь.

Мальчик машинально шагнул вперед. Он видел лишь пожелтелое, окаменевшее от горя лицо. Увидел и слезы, скатившиеся с жесткой щеки. Он остановился. Отец поднял руку и положил ее мальчику на плечо.

Мальчик вдруг резко отшатнулся, повернулся спиной и, скорчившись, как от боли, упал на пол. Мужчины в испуге вскочили. Они не видели закрытого руками лица, а лишь содрогающееся тело. Они попытались поднять его, но судорожно скрюченное тело снова падало на пол. Они не могли понять: плачет мальчик или же бьется в тяжелом нервном припадке. Лица его нельзя было разглядеть.

Следователь выпрямился.

— Выйдите!.. Прошу вас — выйдите!

Отец смотрел на него невидящим взглядом.

— Вы слышите? — нетерпеливо сказал следователь.

Отец послушно направился к стеклянной двери. В коридоре следователь сказал:

— Идите домой!.. И не бойтесь — без вас он успокоится!

Отец отер лицо чистым, тщательно сложенным платком и, не сказав ни слова, медленно побрел по пустынному коридору.

5

На улице уже стемнело, невидимый тихий дождик падал на крыши и тротуары. Изредка мелькали прохожие. Какая-то молодая женщина стояла под балконом со сложенным зонтиком в руке. Блестящая от дождя машина остановилась у тротуара, женщина торопливо просеменила на высоких каблучках и юркнула в распахнувшуюся дверцу. У балкона отец остановился. Машина уже отъехала, ее гладкий верх блеснул под фонарем и растаял в темноте.

Но все это прошло мимо сознания мужчины. Водяные струйки сбегали по его лбу и щекам, но он не замечал их. Он всматривался в себя. Воспоминание было таким ярким, будто все случилось вчера. Допрос вел полицейский в синем мундире, с налитым кровью багровым лицом и круглыми, желтыми, как у птицы, глазами.

— Что ты делал у театра? — спросил полицейский.

— Протестовал, — ответил мальчик.

Он, действительно, был тогда еще мальчиком — коротко остриженный, в мятой гимназической форме. На куртке и брюках виднелись расплывшиеся пятна засохшей извести.

— Что-что? — переспросил полицейский, не поверив своим ушам.

— Протестовал, — чуть тише повторил мальчик.

Полицейский размахнулся косматой рукой. Когда мальчик поднялся с пола, в ушах у него бурлил водопад.

— Спрашиваю тебя: что ты делал у театра?

Мальчик молчал. Полицейский прищурился с довольным видом и ухмыльнулся. Ему было некогда, и эта маленькая победа вполне удовлетворяла его.

— Если б твой отец не упросил меня — от тебя бы мокрое место осталось, — сказал он. — Михал, выпусти его!

Агент в штатском повел его по коридору. Вниз, к выходу вела полукруглая лестница с белыми мраморными ступенями. Не успел он ступить на верхнюю, как агент с силой толкнул его в спину, и он полетел кувырком вниз, со ступеньки на ступеньку, тщетно пытаясь ухватиться за что-нибудь.

Наружи стояла теплая, светлая ночь. Улицы были полны народа. Он пробирался меж людей, ни на кого не глядя, потому что ему было стыдно — щека ободрана, на зеленом воротнике куртки видно пятно засохшей крови. И пошел мальчик не домой, не к отцу, который упрашивал полицейского. Уже несколько месяцев он не был дома. В Лозенце, возле кино, где трамваи с пронзительным визгом огибали поворот, была небольшая корчма. Он взял порцию кебапчет и выпил два высоких фужера пива. От пива в голове зашумело и колени так расслабли, что он еле поднялся в свою чердачную комнатку.

Он лежал и курил, зажигая одну сигарету от другой, и тушил окурки о каблук сброшенного ботинка. Из маленького квадратного окошка в крыше струился прозрачный предутренний сумрак, в лесу щебетали птицы. Вдали, за крышами семинарии, вздымалось каменное темя Витоши, присыпанной серым пеплом лунного света. Мальчик не мог заснуть. Бесконечно сладостное чувство свободы смешивалось с кошмаром двух минувших ночей. Он снова видел дуло тяжелого пулемета за ратушей, а за ним — холодные солдатские каски. Он видел бегущие ноги и покрытые пеной лошадиные морды. На топливном складе полицейские избивали арестованных поленьями и разбивали об их головы огромные куски угля. Мрак оглашался криками и стонами, у входа рокотали моторы полицейских машин. Первую ночь спали вповалку в каком-то дворе, на голой земле…

Когда он проснулся, сиял ослепительный солнечный день. У его жесткой постели сидел отец; слезы стекали по его худощавому лицу. У мальчика перехватило дыхание — он никогда не видел отца расчувствовавшимся. Даже с покупателями в своем магазине он держался сурово, пресекая все их капризы и прихоти. А их, покупателей, было не так уж много в полутемном, заваленном посудой и скобяными изделиями магазине. Съежившись в постели, мальчик не осмеливался вымолвить и слова.

— Вставай — пойдем, — сказал отец.

Мальчик молчал. Как ни боялся он отца, полицейский оказался куда страшнее. Но горше всего было то, что отец плакал.

— Никуда я не пойду, — сказал мальчик.

— Хочешь остаться здесь?

— Хочу идти своей дорогой… Больше мне ничего не надо…

Отец уже не плакал, но щеки у него еще не высохли.

— Какая это дорога, сынок! — удрученно промолвил он. — Хороша дорога — карабкаться по лесам с ведрами известки…

— А почему бы и не карабкаться? — возразил мальчик. — Твой бог тоже карабкался, да еще с тяжелым крестом на спине. И притом напрасно… А я строю дома для людей…

Отец снял пенсне и, не стесняясь, стал вытирать платочком покрасневшие глаза. Без стекол лицо его выглядело простодушным и беспомощным, словно вся его отцовская сила и строгость таились в золотой оправе пенсне. Мальчик почувствовал, как болезненно сжалось его сердце.

— Дома для людей! — со вздохом повторил отец, все еще держа пенсне в руке. — А я для кого строю дом?.. На самой красивой и тихой улице Софии? С таким прекрасным видом на юг, к Витоше? Для кого я копил, для кого урывал от своего куска? Неужели для себя?.. Чтобы ты жил в чистом, красивом, солнечном доме! И ты хочешь, чтобы он остался пустым?

— Ничего я не хочу! — порывисто воскликнул мальчик. — Ничего от тебя не хочу — не копи и не строй для меня… Я хочу только одного — чтоб ты меня понял и дал мне идти своей дорогой! Не знаю, куда она меня приведет, но зато я знаю, что твоя дорога не ведет никуда.

Отец еще раз отер платком мокрое лицо. По сторонам балкона дождь потихоньку плел темную завесу; вода текла по тротуару и омывала увядшие листья. Да, именно так сказал мальчик в гимназической куртке своему отцу, а теперь он не мог понять, как пришли ему в голову такие слова. Многое не мог он теперь понять и вспомнить. Он снова пошел по улице, и снова дождь мочил ему лицо и волосы, стекая струйками по шее. Дом, который выстроил его отец, был уже недалеко. Перед ним выросли большие новые дома, закрыв небо на юге и на востоке. Осталось лишь небо на западе, с нежными очертаниями Люлина, за который уходило позднее осеннее солнце, похожее на кровавый желток. Многое в мире изменилось и постарело незаметно для него.

Отец позвонил и вошел в свой дом, который построил для него человек в золотом пенсне. В коридоре было темно. И в гостиной тоже, но в глубине ее мерцал зеленоватым мертвенным светом экран телевизора. За спинкой кресла он разглядел хрупкие плечи дочери и гладко причесанные волосы, отливающие зелеными отблесками. Девушка даже не обернулась, чтобы взглянуть, кто пришел; она смотрела телевизор. Отец молча подошел ближе и теперь видел ее тонкий носик с нежными, округлыми ноздрями. Ему вдруг очень захотелось погладить эти хрупкие плечи, провести рукой по гладким волосам, которых он много лет не касался. Он вздохнул и сел на маленькую круглую табуретку возле стеклянного столика.

Девушка оглянулась.

— Это ты? — спросила она и снова отвернулась к телевизору.

На экране пылало какое-то здание; из окон вылетали длинные, зеленые языки пламени. Какие-то мужчины в блестящей резиновой одежде заливали огонь огромными зеленоватыми струями воды.

Отец молчал. Но страдание вдруг стало таким невыносимым, что он тихо спросил:

— А ты ничего не спросишь о братишке?

Девушка вздрогнула и обернулась.

— Ты сейчас оттуда? — спросила она.

— Оттуда…

— Его скоро выпустят?

— Наверное, скоро… Но разве это самое важное? — сказал он.

Девушка покраснела, но в темноте отец не заметил этого.

— Обо мне он спрашивал?

— Конечно… Первым делом о тебе спросил…

— Теперь я буду заботиться о нем, — сказала девушка.

Почему Ольга не дождалась его? — растерянно размышлял он. — Неужели ее слезы так мало значили? Никогда не поймешь, свое горе человек оплакивает или — чужое. Теперь на экране маленькие черные фигурки ползали по ажурным переплетам ферм. На самом верху, как свечи на новогодней елке, рассыпали искры невидимые сварщики. Это было ничуть не интересно, но девушка смотрела на экран. Может быть, она просто не хотела разговаривать с отцом. А может быть, хотела, но не решалась. Оба молчали. Наконец отец встал и с тоской на сердце побрел к себе в кабинет. За его спиной бормотал телевизор, и в ногах у людей огненным потоком ползла расплавленная сталь.

Перевод Н. Попова.

МОЙ ОТЕЦ

1

Он встает раньше меня и всегда успевает первый занять ванную. Я сразу угадываю, пил ли он накануне, потому что тогда он урчит сквозь зубы бесконечные, бессвязные мелодии. Стены ванной обладают каким-то особым резонансом, и вся она начинает гудеть, как раковина. Он распевает до тех пор, пока не закашляется. Кашляет он долго, с надрывом, так что все вокруг содрогается. Хорошенько обхаркав зеркало и стены и утихомирившись наконец, он намыливает настоящим «Пальмоливом» свои гладкие, пухлые щеки.

На душе у меня было тоскливо. Я выбрался из постели и побрел на кухню. Цана, по обыкновению, даже не взглянула на меня. Но сегодня мне показалось, что она чем-то взвинчена, потому что ее костлявое лицо пошло багровыми пятнами. Когда я был маленький, мне частенько доставались от нее подзатыльники, и теперь она, наверное, страдала от того, что уже не могла дотянуться до моей тощей шеи. Но я, забыв про осторожность, присел на лавку, и мы с ней почти сравнялись ростом. Она, тотчас зашипев, как разъяренная кошка, подскочила ко мне, но замахнуться не посмела.

— Это ты насикал в умывальник? — спросила она в упор, сверкая своими зеленоватыми глазами.

Вот оно в чем дело!.. Я ухмыльнулся.

— Интересно, как ты догадалась? — спросил я.